Запах старого кофе и вечности. Часть 2

Тишина в их лондонской квартире была густой и сладкой, как мед. Полгода после ареста «Куратора» стали временем передышки, глубокого вдоха. Они привыкали к мысли, что опасность может быть не только вовне, но и... пройдена. Картер, их начальник, из скептика превратился в надежного союзника. Он отстаивал их методы перед высшим руководством, закрывал бюрократические вопросы и даже как-то перешел на «Даша» и «Маша» за чашкой кофе в его кабинете. Появилось подобие нормальной жизни: планы на отпуск в Шотландии, шутки про ужасную британскую кухню, совместные пробежки по утрам в парке. Все рухнуло в один миг. Звонок раздался глубокой ночью. Не по служебной, а по личной линии Даши — экстренный канал для самых близких коллег. Голос в трубке был незнакомым, сдавленным от шока: — Детектив Сабурова? Это офицер безопасности штаб-квартиры. Произошел... инцидент. Детектив-суперинтендант Картер. Он... он был в своем кабинете. Мы нашли его. Вам нужно срочно приехать. Они мчались по ночному Лондону на служебной машине с мигалками, но без сирен. Тишина в салоне была звенящей. Маша сидела, сжимая руки в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Штаб-квартира на Виктория-Эмбанкмент, обычно сияющая стеклом и сталью, была окутана тревожным полумраком. У входа — кордон. Внутри — белые лица, шепот. Их проводили прямо в кабинет Картера. Картина была сюрреалистичной и ужасающей. Кабинет был безупречно чист, если не считать самого Картера. Он сидел в своем кресле за столом, голова склонилась на грудь, как будто он уснул над бумагами. Но на столе перед ним, аккуратно положенный поверх отчета по старому делу, лежал предмет. Не визитка «Куратора». Нечто более чудовищное в своей простоте. Детская игрушка. Пластиковый ярко-красный школьный автобус. А на лобовом стекле, аккуратно выведенное перманентным маркером, — цифра «17». Рядом с автобусом лежал распечатанный лист бумаги. Всего одна строчка, набранная безличным шрифтом: «Старые долги требуют расплаты. Школьный урок продолжается». — Взрыв в школе, — тихо, но отчетливо произнесла Маша. Она стояла на пороге, не в силах войти внутрь, ее взгляд был прикован к игрушке. — Это не про него. Это про нас. Это... ответка. За «Куратора»? Нет... глубже. Даша подошла к столу, не обращая внимания на судмедэкспертов. Она посмотрела на лицо Картера. Не было ни крови, ни следов насилия. Предварительный вывод — острый сердечный приступ, вызванный... чем? Страхом? Ядом? Они узнают. Но они уже знали главное. Это было убийство. Холодное, расчетливое, театральное. И послание было адресовано им. «Старые долги». Картер был убит не за то, что сделал. Он был убит за то, что они сделали под его началом. Он был предупреждением. Звонком с урока, на который они опоздали. Им приказали уйти, отправили домой «до выяснения». Но они знали — выяснять будут они. Картер был их щитом. Теперь щита не стало. Они остались на линии огня одни. Вернувшись в квартиру, они не плакали. Они стояли в гостиной, и воздух между ними наэлектризовался не скорбью, а холодной, безжалостной яростью. Кто-то посмел. Кто-то пришел в их дом, в их новую жизнь, и убил их человека. Не монстра-эстета, а нормального, честного, немного сварливого полицейского, который поверил в них. Даша первая сорвалась с места. Она не пошла на кухню за чаем. Она пошла к Маше, взяла ее за лицо, заставила посмотреть на себя. — Они убили его, чтобы добраться до нас, — сказала она, и каждый звук был отточен, как лезвие. — Чтобы испугать. Чтобы заставить отступить. — Они не знают, с кем связываются, — ответила Маша. Ее голос был тихим, но в нем гудела сталь. В ее глазах — та самая пустота, в которую она смотрела, анализируя «Куратора». Но теперь там было не любопытство, а смертельная холодность. Этот взгляд что-то сорвало в Даше. Все накопленное за полгода спокойствия, вся нежность, вся осторожность — испарились. Осталась только первобытная потребность заявить права, утвердить жизнь на пороге смерти. Не словом. Действием. Она поцеловала Машу. Не для утешения. Для захвата. Это был поцелуй-захват, поцелуй-присяга на верность мщению. В нем не было ничего нежного — только голод, ярость и железная воля. Маша ответила с той же силой. Она вцепилась в Дашу, срывая с нее свитер, рвя пуговицы на рубашке. Это не было любовью. Это был ритуал боевого крещения. Они сбросили одежду, как ненужные доспехи, обнажив кожу для новой битвы. И пали на пол, на ковер перед диваном, не добравшись до спальни. На этот раз не было томности, не было игры. Было прямое, грубое утверждение. Даша взяла верх, прижала Машу к полу, вошла в нее с одной, резкой, глубокой точностью. Маша выгнулась, вскрикнув не от боли, а от освобождения — от выплеска всей накопленной ярости и ужаса. Ее ноги обвились вокруг талии Даши, притягивая ее глубже, в самое пекло этого очищающего огня. Они двигались в бешеном, почти яростном ритме. Каждый толчок был ударом по невидимому врагу, каждое прикосновение — клятвой верности. Они кусали губы друг другу, чтобы заглушить стоны, оставляли на коже красные следы — метки союзников в этой новой, тотальной войне. Это был секс как акт сопротивления. Как декларация: вы можете убивать наших, но вы не убьете это. Вы не убьете нас. Нас — две. И наша связь сильнее ваших угроз, сильнее ваших ядов, сильнее вашего страха. Когда оргазм накрыл их, он пришел волной немого, сдавленного взрыва. Маша закричала, впившись зубами в плечо Даши, оставляя темный, багровый след. Даша, чувствуя, как все внутри Маши сжимается в судороге, сама рухнула в пучину, приглушив стон в ее волосах. Они лежали на полу, тяжело дыша, покрытые потом, дрожа. Тела были измотаны, но дух... дух был закален, как никогда. Ярость не ушла, но она кристаллизовалась в холодную, алмазную твердость. Маша первой заговорила, ее губы касались ключицы Даши. — Семнадцать. Школьный автобус. Это не случайность. Это дело. Старое дело. Картер копал что-то... для нас? О нас? — Он что-то нашел, — хрипло согласилась Даша. — И за это убили. Значит, нам нужно найти то же самое. Быстрее, чем они найдут нас. Они поднялись с пола. Не стыдясь наготы, они пошли в душ вместе. Смывали с себя пот, следы страсти и... запах смерти, который, казалось, просочился сквозь стены. Под струями горячей воды они стояли, обнявшись, и планировали. — Его компьютер, его файлы, — сказала Маша. — Нам нужен доступ. — Они его уже забрали, — ответила Даша. — Но у Картера был аналоговый сейф. Старая школа. Он мне как-то показывал. Ключ... Он говорил, что ключ у него дома. В книге. Они оделись в темную, практичную одежду. Чай был забыт. Ритуал завершился. Началась миссия. Выходя из квартиры, Даша обернулась, взглянув на полку с чаями — символ их недолгого мира. Потом посмотрела на Машу, которая уже ждала ее у двери, ее лицо было сосредоточенным, глаза горели холодным огнем. Щит пал. Теперь они были и мечом, и щитом сами для себя. И для того, чтобы отомстить за того, кто поверил в них. Они шли в ночь, и их связь, только что скрепленная в огне ярости и страсти, была прочнее любой брони. «Старые долги» только что стали их долгом. И они собирались взыскать его по полной.