Запах старого кофе и вечности. Часть 2

Год спустя. Церемония прошла в скромном, официальном зале муниципалитета. Несколько десятков человек из разных стран произносили клятву верности британской короне. Даша и Маша стояли рядом, в темных, строгих костюмах. Их руки незаметно касались друг друга, пальцы сплетались в мгновенном, крепком пожатии, когда они хором произносили: «I will». У них в руках были новые, темно-синие паспорта с золотым тиснением. Гражданство Соединенного Королевства. Не награда, а тактическое приобретение. Инструмент. За этот год все изменилось. Смерть Картера стала точкой невозврата. Они нашли его ключ — в потрепанном томе Диккенса «Большие надежды» на полке в его кабинете. В сейфе, спрятанном за фальшивой стеной в подвале его загородного дома, лежала папка. Не по «Куратору». По ним. По их прошлому. Картер, старый лис, копал. Он нашел следы. Не к их компрометации, а к их защите. Он выяснил, что за «старыми долгами» стоит не просто ОПГ, а целая сеть, уходящая корнями в российские силовые структуры 90-х и имеющая щупальца в Европе. Школьный теракт в Урюпинске был их делом — зачисткой свидетеля. А теперь они вышли на тех, кто этого свидетеля искал: на Дашу и Машу, которые через дело «Куратора» невольно потревожили старые, спящие связи. Картер собирался предупредить их, обеспечить им официальное убежище, новые личности. Не успел. Его убили тем же ядом, что и их московского начальника — изысканным, неотслеживаемым токсином, вызывающим остановку сердца. Профессиональная работа. Их выбор был прост: бежать и скрываться, или ударить первыми, используя все ресурсы. Они выбрали второе. Но для этого им нужны были права, иммунитет, легальный статус, который не смогли бы так легко аннулировать. Год ушел на опасную, тихую игру. Они передали часть информации Картера доверенным лицам в Скотленд-Ярде и MI5, обеспечив себе высочайший уровень защиты, но и став, по сути, собственностью британских спецслужб. Они работали на два фронта: официально — раскрывая самые громкие дела, неофициально — помогая выявлять и нейтрализовывать агентов сети в Британии. Их квартира превратилась в крепость с продвинутой системой безопасности. Их совместные пробежки теперь сопровождались невидимым эскортом. Но они выстояли. И сегодня получили свой главный инструмент — паспорта. Теперь их нельзя было просто выслать. Теперь они были частью системы, которую защищали. Выйдя из здания муниципалитета в холодный, солнечный зимний день, они не стали праздновать. Они сели в свою машину (теперь с бронированием и GPS-трекером, вшитым в обшивку) и поехали не в ресторан, а за город. Коттедж в графстве Суррей был их новым приобретением. Небольшой, каменный, укрытый деревьями. Здесь не было панорамных окон, зато был подвал, переоборудованный в оперативный центр, и сад, где можно было дышать, не оглядываясь каждую секунду. Войдя внутрь, они скинули пиджаки. Тишина коттеджа была иной — не тревожной, а глубокой, охраняемой. —Ну что, гражданки Ее Величества, — сказала Даша, поворачиваясь к Маше. В ее голосе не было торжества, лишь тяжелая усталость и сдержанное удовлетворение от выполненной задачи. —Теперь мы их проблема в полный рост, — ответила Маша, ставя на дубовый стол два темно-синих паспорта, будто выкладывая карты на стол. — И они наша — тоже. Они прошли на кухню. Здесь, конечно, была целая полка чая. Но сегодня Маша достала не банку. Она достала две узкие, изящные стопки и бутылку прекрасного, выдержанного односолодового виски с далекого шотландского острова. —По-русски, — сказала она просто, наливая золотистую жидкость. Они чокнулись. Выпили залпом. Огонь распространился по груди, согревая изнутри. —За Ивана Петровича, — тихо сказала Даша. —За Грэма, — добавила Маша. —И за нас, — закончила Даша. — Выживших. Виски сделал свое дело — снял последние остатки официального напряжения. Но на смену ему пришло другое — осознание того, что этот день, несмотря на всю его мрачную подоплеку, был все-таки днем их победы. Маленькой, купленной кровью и нервными срывами, но победой. Они отвоевали себе место под этим серым небом. Вместе. Даша взяла бутылку и вторую стопку, и повела Машу не в спальню, а в гостиную, где уже трещал огонь в камине. Они сели на огромный овчинный ковер перед огнем. Жар пламени ласкал кожу. Тихо, без слов, они начали раздевать друг друга. На этот раз не было спешки, не было ярости, не было отчаяния. Была медленная, почти церемониальная нежность. Каждый застегнутый ремень, каждая пуговица расстегивались с вниманием, как будто они разворачивали самый ценный подарок — подарок безопасности, подарок будущего. Когда они остались обнаженными в оранжевом свете огня, Даша просто смотрела на Машу. На знакомые, такие родные черты, на шрам на ее плече от пули (случайная перестрелка при задержании полгода назад), на синеватые тени под глазами, которые никуда не делись. Она видела не жертву, не солдата. Видела свою женщину. Свою жену в самом глубинном, неофициальном смысле этого слова. Она притянула ее к себе и поцеловала. Поцелуй был глубинным, бесконечно благодарным и обещающим. В нем была вся горечь потерь и вся сладость этого хрупкого, отвоеванного «после». Маша ответила, и в ее ответе была вся ее тихая, несгибаемая сила. Они опустились на мягкую овчину, и Даша на этот раз позволила Маше вести. Та целовала ее медленно, тщательно, будто заново составляя карту ее тела — каждый шрам, каждую родинку, каждый изгиб. Ее губы, ее язык, ее пальцы были и вопросом, и утверждением: «Ты здесь. Ты жива. Ты моя. Мы — дома». Это была не страсть, а любовь в ее самом чистом, самом огненном проявлении. Даша отдалась этому потоку полностью, позволяя Маше любить ее, смывать год страха и напряжения каждым прикосновением. Когда Маша опустилась между ее ног, это было не актом обладания, а актом поклонения, благодарности и исцеления. Даша закрыла глаза, вцепившись пальцами в мягкую шерсть овчины, и позволила волнам наслаждения разлиться по телу, теплым, медленным, бесконечным потоком, вытесняя все остальное. Потом они поменялись местами. Даша теперь окружала Машу своей силой, своей защитой, своей нежностью, доказывая без слов, что их крепость нерушима. Они двигались в едином, древнем ритме, под треск поленьев в камине, и этот ритм был гимном их выживанию, их союзу, их новой, тяжело доставшейся жизни. Они достигли кульминации тихо, сдавленно, прижавшись лбами друг к другу, чтобы разделить одно дыхание, один стон, одну волну, накатившую на них обеих и смывшую последние следы прошлого. Они лежали, завернувшись в плед, глядя на догорающие угли. За окном сгущались зимние сумерки. —Что теперь? — спросила Маша, ее голос был хриплым от любви и виски. —Теперь, — сказала Даша, целуя ее в макушку, — мы живем. Мы работаем. Мы защищаем то, что построили. И мы помним. —А они? — спросила Маша, имея в виду тени из прошлого. —Они знают, где мы. И знают, что мы не убежим. Что мы здесь. На своей земле. И что за нашей спиной теперь не просто два паспорта. А целая страна, которой мы, как оказалось, нужны. — Даша замолчала, потом добавила тише: — И у которой мы в долгу. Но этот долг был уже не бременем, а частью их новой идентичности. Они были Даша и Маша. Детективы. Гражданки. Партнеры. Любовницы. Воительницы. Дом друг для друга. И теперь, с темно-синими паспортами в сейфе и огнем в камине, они наконец-то могли позволить себе просто быть. Хотя бы до следующего звонка. А он, они знали, обязательно прозвучит. Но теперь они были готовы. Вместе.