Однополярности

Катерина Бёрнс. 

***

Я взяла рукопись, тяжёлую от знаний и намёков. Кожаный переплёт был холодным на ощупь. — Спасибо, профессор. — Не тратьте слова на благодарности, - отрезал он, не глядя на меня, будто удивленный самой возможностью их услышать. — Я исхожу из предположения, что из вас может выйти нечто... менее безнадёжное, чем полнейшая посредственность. Как декан, я обязан способствовать этому.  Его тон не оставлял места для дискуссии. Я кивнула - не столько благодарно, сколько почтительно, и ушла, чувствуя вес тетради в руках как вес нового, необъяснимого доверия. Но прежде чем погрузиться в его записи, читатель, я должна рассказать тебе кое-что. Историю, которая началась год назад и подарила мне нечто большее, чем просто увлечение. Она подарила мне почву под ногами.

***

Год назад. Тишина в подземелье была густой, как сироп, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине и шелестом пергамента. Я сидела, уткнувшись в учебник, пытаясь вызубрить свойства трутляка, когда тень перекрыла свет от свечи. — Катерина. Я подняла голову. Передо мной стоял Маркус Флинт, капитан нашей команды по квиддичу. Его лицо, обычно искажённое гримасой концентрации или злости, сейчас было необычайно серьёзным. — Я видел, как ты летаешь, — сказал он без предисловий, его низкий голос резал тишину. — Когда тренируешься одна, позади оранжерей. Наш ловец уходит. Ты бы хотела... попробовать? Удивление обожгло меня, как удар тока. Не страх, а именно шок, от того, что кто-то увидел. Не смеялся. Увидел потенциал.  — Я... неплохо держусь в воздухе, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.  - Знаю основные манёвры. Могу попробовать. Уголок его губ дёрнулся в подобие улыбки - редкое явление. — Отлично. Через час на площадке. Не опаздывай. Я пришла. Небо над стадионом было свинцовым, предвещая дождь. Я выполнила всё, что он требовал: виражи, пике, резкий набор высоты. Час спустя, стряхивая с перчаток первую крупную каплю, Маркус коротко бросил: — Беру. Но учти: у тебя ноль игрового опыта. Будешь вкалывать вдвойне. Каждый вечер, здесь, со мной. Согласна? В его тоне не было вопроса. Был вызов. И я его приняла. — Согласна.

***

Так я стала ловцом Слизерина. Квиддич... он не просто вселял в меня уверенность. Он был моим языком, на котором я могла говорить без слов. Языком скорости, расчёта, холодной ярости и абсолютной свободы. В воздухе не было ни Джона, ни отца, ни жгучего стыда. Только ветер, свистящий в ушах, и цель. Но завтрашний матч был другим. Не просто игра. Это был Гриффиндор. А значит — Джон. Он тоже ловец. Наше личное противостояние, вынесенное на всеобщее обозрение под рёв трибун. Мысль об этом сжимала желудок холодным комом. Я грубо встряхнула головой, отгоняя её. Слова — словами. В воздухе решает только дело. Вечер я посвятила последней волевой тренировке. Стадион был пуст и безмолвен, лишь далёкие крики сов нарушали тишину. Я гоняла себя до седьмого пота на земле, пока мышцы не горели огнём. Потом — в воздух. «Сливное пике», «Восьмёрка Вронского», резкая остановка. Я выпустила тренировочный снитч и поймала его шесть раз подряд, каждый раз — чуть быстрее, чуть жёстче. В этом был почти что гипноз: поймать то, что ускользает. Обрести то, что пытается убежать. Спускаясь на землю, с сердцем, колотящимся о рёбра, я заметила внизу чёрную, неподвижную тень. Профессор Снейп. Он стоял, наблюдая, скрестив руки на груди. Как долго он смотрел — было неизвестно. — Удивительно, — произнёс он, и его голос в вечерней тишине прозвучал особенно чётко, - что за один год вы достигли такого уровня дисциплины в столь... хаотичном виде спорта. Он сделал паузу, и его чёрные глаза, казалось, взвешивали не только мою физическую, но и моральную готовность. — Не подведите завтра мой факультет, мисс Бернс. И, что более важно - себя. Я буду наблюдать. — Я сделаю всё, что в моих силах, профессор. — Постарайтесь, чтобы этих сил хватило, — отрезал он и, резко развернувшись, поплыл прочь, а его мантия развивалась за ним по воздуху.  Я долго смотрела ему вслед, ощущая странное послевкусие от этой встречи. Он не просто беспокоился о победе. Он... проверял. С тех пор, как он застал меня с Хейли у Плакучей Ивы, что-то изменилось. Он смотрел на меня так, словно понял что-то для себя. Словно что-то.. Вспомнил? Он стал появляться на моём пути чаще. Его взгляд, всегда аналитический, теперь казался пристальнее, будто он разгадывал сложное уравнение, и я была в нём ключевой переменной. «Прекрати, — жёстко отчитала я себя, занося метлу в кладовку. — Он декан. У него болит голова за очки факультета. Всё. Ты для него — просто ещё одна пешка на доске Слизерина». Но даже убегая в прохладную, спокойную тишь гостиной, я не могла отделаться от ощущения, что в этой игре пешки вот-вот должны были превратиться в королев. И завтрашний матч был лишь первым ходом.

***

Мы были в раздевалке. Капитан диктовал тактику, которой стоило бы придерживаться.  — Ну, вы готовы? - жестко произнес он.  — Да! - хором прозвучали наши голоса.  — Отлично. Выходим.  Воздух над стадионом звенел от предвкушения. Гул трибун, где зелёно-серебряные пятна Слизерина яростно спорили с морем алого и золота Гриффиндора, был почти осязаем. Я втискивала ладони в перчатки, чётко осознавая взгляд, который жёг мне спину с трибуны для преподавателей. Он здесь. Наблюдает. — Концентрируйся на снитче, Бернс, — рявкнул капитан, проносясь мимо. — Всё остальное - шум. Свисток разрезал воздух. Четырнадцать метел рванули в небо. Холодный ветер ударил в лицо, вытесняя все мысли. Остался только инстинкт, натренированное до автоматизма тело и пронзительный взгляд, выискивающий золотую искорку. Игра закрутилась немедленно. Гриффиндор атаковал с той же грубой силой, что и на земле. Наши охотники отвечали холодной, расчётливой точностью. Счёт колебался, крики комментатора тонули в рёве толпы. Я парила высоко, в стороне от основного месива, но моё внимание было разделено. Одним глазом — поиск снитча. Другим — Джон. Он летел неподалёку, и на его лице играла та самая, знакомая до тошноты, самовлюблённая улыбка. Он ловил взгляды с трибун, показывая манёвры, больше похожие на цирковые трюки, чем на игровую необходимость. Моё презрение к нему было холодным и чистым, как сталь. Оно не мешало — оно заостряло фокус. — И Слизерин забивает! Десять-тридцать в пользу Гриффиндора! — донёсся голос. Время текло, превращаясь в свист ветра. Я нырнула вниз, едва увернувшись от бладжера, посланного гриффиндорским загонщиком с явным намерением выбить меня из седла. Из угла глаза заметила, как Снейп на трибуне наклонился вперёд, его поза стала жестче. И тогда я увидела её. Золотую вспышку у самого основания дальней стойки ворот. Время не замедлилось. Оно сжалось, превратившись в чистый импульс. Я бросила метлу в пике, прижавшись к дереву, в ушах завыл ветер. Но через долю секунды я ощутила, а не увидела, другую тень рядом. Джон. Он ринулся наперерез, не с той стороны, где был снитч, а прямо на меня. Его лицо было искажено не азартом, а злобным торжеством. — Прости, Кэт! — крикнул он, и его голос прозвучал фальшиво даже сквозь грохот стадиона. Он не пытался обогнать. Он на полной скорости пошёл на таран, намереваясь столкнуть мою метлу плечом. Грязный, примитивный приём, который на земле привёл бы к красной карточке, а в воздухе мог стоить жизни. В тот миг мозг отключился. Сработали мышцы, натренированные сотнями часов. Вместо того чтобы принять удар, я совершила то, что мы с Маркусом называли «Теневой клык» — резкий доворот на ребре метлы с почти вертикальным скольжением вниз. Его плечо пронеслось в сантиметрах от моей спины, зацепив лишь край мантии с характерным звуком рвущейся ткани. Я выровняла метлу, не теряя ни сантиметра скорости. Сердце бешено колотилось, но не от страха, а от ледяной ярости. Снитч, напуганный нашим манёвром, рванул вверх вдоль трибун. Джон, пронесшийся мимо, проиграл драгоценные секунды на разворот. Я ухмыльнулась, увидев его недовольное лицо. Тем временем, моя команда забивает гол.  — Слизерин забивает! Двадцать-тридцать в пользу Гриффиндора! Лицо Джона - самое прекрасное что я могла увидеть сегодня. Разъяренный, смотрел на меня со смесью удивления и ненависти. Я лишь улыбнулась ему в лицо и огляделась. Я снова вижу снитч.  Уверенно наклоняю метлу и лечу прямо за ним. Джон следом. Пытается повторить свой грязный прием. Снова тщетно. Я удерживаю равновесие, а вот он, от силы удара, пошатнулся и завис в воздухе. Это дает мне время, чтобы забрать подлететь к снитчу.  Я вытянула руку, всеми фибрами чувствуя порыв ветра, расстояние, скорость. Мир сузился до золотого шарика с трепещущими крылышками. Щелчок. Холодный металл ударился о ладонь, зажатый моими пальцами. Тишина. А потом — оглушительный рёв. Но не трибун. Это ревела кровь в висках. Я подняла руку, сжимая добычу так, что суставы побелели. — КАТЕРИНА БЁРНС ЛОВИТ СНИТЧ! СЛИЗЕРИН ВЫИГРЫВАЕТ СО СЧЁТОМ СОТНЯ-ТРИДЦАТЬ! Я плавно снизилась на землю, едва ощущая под ногами твердь. Команда налетела на меня с воплями, но я стояла неподвижно, глядя через поле. Джон только что приземлился. Его лицо было багровым от бешенства и унижения. Он швырнул метлу на землю, что-то крича, но звук тонул в общем ликовании. Потом мой взгляд сам нашёл трибуну преподавателей. Северус Снейп стоял, всё так же скрестив руки. Он не аплодировал. Не улыбался. Он просто кивнул. Один раз. Чётко. И в его чёрных глазах, которые даже на таком расстоянии казалось, что видишь, читалось нечто большее, чем удовлетворение декана. Это было признание равного. Молчаливое, сдержанное, но от того - ценнее всяких оваций. В этот момент я наконец поняла. Я была не пешкой. Я была новой фигурой на доске. И моим первым ходом был мат.

***

Вечером, когда шум победы поутих, а зелёные полосы в гостиной Слизерина ещё переливались от света огня, я сидела в своём кресле. На коленях лежала потрёпанная тетрадь Снейпа, но я не могла сосредоточиться. В ушах всё ещё стоял свист ветра и тот сокрушительный щелчок. А перед глазами — кивок. И яростное, побеждённое лицо Джона. Его последняя попытка причинить мне боль обернулась его публичным крахом. Цепь, державшая меня, рассыпалась в прах, унесённый тем самым ветром, что нёс меня к победе. Я была свободна. И это было страшнее и прекраснее, чем любая победа в квиддиче.

***

В момент на поле я окончательно поняла. С Джоном все было кончено. Я не просто хотела, я должна была поставить точку. Сегодня. Сейчас. Я направилась в гриффиндорское крыло, и каждая ступенька по лестнице отдавалась в висках глухим стуком. Я не думала о словах. Слова были не нужны. Нужен был только факт. Констатация. «Мы закончили». Общая гостиная Гриффиндора встретила меня волной шума и чужих взглядов. Я прошла сквозь них, как призрак, не видя лиц, пока не оказалась в дальнем, затенённом коридоре, ведущем к спальням. И тут я замерла. Свет из ниши у окна падал на них косо, превращая в грязную, живую картину. Джон. Хейли. Его руки впились в её талию, пальцы вдавливались в ткань её блузки. Его спина, знакомая до каждой мышцы, была напряжена не в спортивном усилии, а в этом низком, животном порыве. Его губы на её губах - не нежно, а жадно, с тем знакомым ему эгоистичным напором, который я когда-то принимала за страсть. А она... Хейли. Её пальцы запутались в его белых, как лён, волосах, не отталкивая, а притягивая его ближе, глубже в этот поцелуй. Её профиль уткнулся в его щеку, и на нём играла не любовь, а торжествующая, хищная усмешка — та самая, что я видела в коридорах, когда она шептала мне гадости. Мир не рухнул. Он застыл. Звуки из гостиной растворились, оставив после себя оглушительный, звенящий вакуум. Воздух выгорел из лёгких. Я стояла, вросшая в каменный пол, и просто смотрела. Боль пришла не сразу. Сначала пришло полное, абсолютное опустошение. Как если бы кто-то выжег из меня душу одним точным, безжалостным движением. Я увидела это. И этого было достаточно. Джон резко оторвался, почувствовав моё присутствие. Его взгляд, ещё секунду назад затуманенный, наткнулся на меня и застыл в ужасе. — Чёрт! Кэт! Кэтти, подожди! Я не слушала. Просто развернулась и пошла прочь. Шаг был ровным, спина — прямой, будто по инерции от только что одержанной победы. Из-за спины донёсься суетливый шорох — он судорожно натягивал рубашку. Я медленно шла по коридору. В глазах предательски застилало пеленой. Только бы никто не увидел. Слышно, как он, не до конца одетый, бросился за мной, его шаги гулко отдавались в каменных сводах. — Катерина! Стой! Я совершил… — он запыхался, пытаясь схватить меня за рукав, — ужасную ошибку! Выслушай, прошу! Его слова отскакивали от меня, как горох от брони. Мне было плевать. Абсолютно. Я приблизилась к входу в гостиную Слизерина. У двери, в нише, стояли двое: профессор Снейп и наш капитан, Маркус. Они о чём-то говорили, но оба в один момент замолчали, их взгляды скользнули по моему лицу — застывшему, но с мокрыми следами на щеках, — а затем переметнулись на Джона, который, красный и растрёпанный, настигал меня. Капитан Маркус, за год изнурительных тренировок ставший мне не просто тренером, а немногочисленным, но верным союзником (мы выручали друг друга: он — на поле, я — с домашкой по зельям), с первого взгляда оценил ситуацию. Его скулы напряглись. — Фелл! Какие проблемы? — его голос прозвучал грубо и насмешливо. — Видимо, ты паршивый спортсмен, раз не можешь догнать девушку, которая просто идёт. Весь запыхался. — Заткнись! — выкрикнул Джон, отчаянно хватая воздух. — Катерина, выслушай меня, умоляю! Это была ошибка! Я… да, изменил, но я не хотел! Я не планировал! Лицо Северуса Снейпа являло собой маску ледяного, безмолвного осуждения. Казалось, от одной этой сцены у него могло вывернуть желудок. Маркус же, напротив, закипел. Я видела, как сжимаются его кулаки у бедер. — Оставь меня, — прозвучал мой голос, тихий, но на удивление чёткий в каменной тишине коридора. — Между нами всё кончено. Маркус двинулся, чтобы открыть мне дверь в подземелья, но Джон рванулся вперёд, пытаясь встать между нами. — Кэт, прошу тебя! И тут заговорил Снейп. Он скривил губы в гримасе, полной такого неподдельного отвращения, будто перед ним было не студент, а нечто слизкое и ядовитое на полу. — Фелл, — его голос упал, как ледяная сосулька, разрезая истерику Джона. — Девушка дала вам исчерпывающий ответ. Она явно не заинтересована ни в вашем присутствии, ни в ваших… оправданиях. Возвращайтесь в свою гостиную. Немедленно. В его тоне было что-то такое, от чего даже отчаянный Джон дрогнул. Он отступил на шаг, его рот беззвучно открывался и закрывался. — Спасибо, — коротко бросила я, не разбирая, кому именно, и проскользнула в открытую Маркусом дверь. В прохладной, знакомой полутьме гостиной я не пошла, а побежала. Вверх по лестнице, в спальню, где можно было, наконец, рухнуть и позволить треснувшему льду внутри разойтись на тысячи острых осколков. Чтобы отдохнуть. Чтобы передохнуть. Чтобы больше никогда не слышать его голоса.