Однополярности

Катерина Бёрнс. 

***

Последующие за расставанием дни напоминали медленное погружение в ледяную купель — сначала шок, потом пронизывающий холод, и лишь затем — неестественная, обманчивая ясность. Оказалось, моё «между нами всё кончено» услышали все в гостиной Слизерина. Дверь, которую Маркус приоткрыл, чтобы впустить меня, пропустила и каждый отчётливый слог моего приговора. В тот вечер они окружили меня, их лица, обычно скрытые за масками безразличия, теперь отражали любопытство, оценку, редкое участие. Я прошла сквозь этот живой коридор, не глядя ни в глаза, лишь пробормотав одно: «Оставьте меня. Хотя бы на сегодня». И они оставили. В этом была особая слизеринская вежливость: уважение к личным границам, даже если за ними бушует шторм. Но на следующий день всё изменилось. Отношение ко мне сдвинулось, как тектоническая плита, обнажив неожиданный рельеф. Девочки, движимые не столько сантиментами, сколько солидарностью жертв мужской глупости, стали делиться со мной советами. Их поддержка была сухой, деловой, но от этого не менее ценной. Парни же, обычно немногословные, высказывались прямолинейно: — Никогда не понимал, что ты с этим выскочкой из Гриффиндора нашла, — бросал кто-то, проходя мимо. Более резкие были откровенны до жестокости: — Он липкий, как дешёвое зелье. Все, кто рядом, в этой липкости тонут. Логично, что с тобой не особо хотели связываться. А самые проницательные, те, кто видел не только фасад, сказали то, от чего что-то щёлкнуло внутри: — Рады, что ты выбралась из этого порочного круга. В нём только слабеешь. Но больше всех меня удивил Маркус Флинт.  Проводив меня той ночью, он не сказал ни слова. Но в последующие дни стал молчаливым щитом. Он не лез с утешениями. Он просто был рядом — на тренировках, за обедом, в библиотеке. А потом, однажды, когда мы остались одни у огня в гостиной, он заговорил. Голос его был низким, грубым, как скрежет камня. — Джон — урод. Слабак. На поле, в жизни — всюду. Не трать на него мысли. Он помолчал, вперив взгляд в пламя. — Они попробуют ещё раз ударить. Фолл и он. Будь готова. Но не тяни всё на себе. Проси помощи. У меня. Или… — он слегка стушевался, — у нашего декана. Маркус посмотрел на меня прямо. — Снейп после той сцены у дверей… Он выглядел так, будто готов был варить Фелла в собственном котле. Но при этом… удовлетворённо. Как будто давно ждал. Я слышал, как он буркнул что-то вроде: «Наконец-то она избавилась от этого гриффиндорского щегла. Смотреть на это зрелище было просто противно». Их поддержка стала ресурсом. Твёрдой почвой под ногами, которая убавила древний, животный страх одиночества, доставшийся мне от детства. Но один страх оставался, живой и острый, как лезвие.  Только бы не узнали про отца.  Я была уверена: Хейли непременно попытается пустить этот слух. Это её козырь. Самое грязное оружие. Я не хотела, чтобы это знали. Это не боль, а уязвимость. А в нашем мире уязвимость приравнивается к слабости. Я много плакала. Только в полной темноте своей спальни, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить звук. Не буду притворяться героиней — предательство Джона разворотило мне душу, и эту рану нужно было прожить, день за днём. Но на людях я держалась. Прямая спина, ровный голос, взгляд, устремлённый чуть выше макушек собеседников. Эта показная неуязвимость и принесла мне настоящее, негласное уважение сокурсников. Джон пытался поговорить. Снова и снова. Он ловил меня в коридорах, его голос звучал то умоляюще, то злобно. Я просто шла мимо, не замедляя шага, будто он был пустым местом. И в конце концов, его навязчивость сменилась чем-то гораздо более опасным. Он оставил попытки. Но я видела, как он смотрит на меня из-за спин однокурсников. В его глазах горела не раскаяние, а чистая, неконтролируемая ярость. И этот взгляд пугал меня куда больше, чем все его жалкие слова.

***

После всех уроков я решила заглушить навязчивые мысли единственным действенным способом — работой. Я отправилась во внутренний двор, захватив драгоценную тетрадь Снейпа и собственный пергамент, куда тщательно выписывала каждую важную мысль. Оригинал нужно было вернуть в целости, но знание — присвоить. Рукопись была гипнотической. Глубина анализа, смелые предположения, почти алхимическая точность формулировок. Снейп был не просто преподавателем. Он был архитектором зелий, и эта тетрадь — чертоги его разума. Она поглощала меня целиком, создавая спасительный кокон из логики и фактов. Я делала очередную пометку, когда тень упала на пергамент. О чёрт. Конечно. Хейли. И, разумеется, в тот самый момент, когда двор кишел студентами, жаждущими зрелищ после уроков. Она никогда не атакует без публики. — Привет, дорогая! Ну как дела? — её голос звенел фальшивой, приторной сладостью, предназначенной для ушей толпы. Я медленно подняла голову, давая себе секунду, чтобы переключиться из мира формул в мир отравленных игр. — О, спасибо, Хейли. Всё прекрасно. Мусор, наконец, вынес себя сам. Разве не чудесно? — я позволила уголку рта дрогнуть в холодной, беззвучной усмешке и снова уткнулась в строки, всем видом показывая, что её существование — не более чем досадный шум. Лицо Хейли перекосилось от бешенства. Где-то рядом раздался сдавленный смешок. Краем глаза я увидела Флинта, прислонившегося к колонне; его губы искривились в одобрительной гримасе. «Настоящая слизеринка», — будто бы сказал его взгляд. Профессора Снейп и Макгонагалл в стороне о чём-то беседовали, их внимание было поглощено своим разговором. Хейли, заметив это, набрала воздуха в лёгкие. И сделала то, чего я боялась больше всего. — Бёрнс! — её голос, громкий и пронзительный, прорезал дворовую суету, заставляя смолкнуть даже воробьёв. — Неужели твой папаша так и не выбил из тебя эту дурь? Он ведь так старался! Да, Джон рассказывал. Маленькая, жалкая Катерина, прячущаяся под столом от родного отца… Разве не печально? — Она говорила это с широкой, сладкой улыбкой, наслаждаясь моментом. — И твой «герой» Джон, который раз за разом тебя спасал… А где же была твоя мамочка, а, Кэт? Волшебница, и не смогла защитить родную дочь? Что-то не так с ней, да? Флинт оттолкнулся от колонны, его лицо стало каменным. — Катерина?.. О чём она? Но я уже ничего не слышала. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяное онемение. Я видела, как профессора Макгонагалл и Снейп резко прекратили разговор и начали двигаться в нашу сторону, но это было где-то на периферии сознания. Главным был гул. Гул десятков пар глаз, впившихся в меня. Гул узнавания. Гул позора. Моя тайна, моя незаживающая язва, была выставлена на всеобщее обозрение под софитами её голоса. Хейли, видя мой паралич, решила добить. Она резко вскочила, выхватывая палочку. — Левикорпус! — выкрикнула она с театральным пафосом. — Кто хочет посмотреть, как Кэти летает без своих «очаровательных» брюк?! Невидимый крюк впился мне под рёбра, грубо рванув вверх. Я зависла в воздухе, беспомощная и униженная, на потеху толпе. Но триумф Хейли длился лишь мгновение. — ФИНИТЕ ИНКАНТАТЕМ! — прогремел ледяной, абсолютный голос профессора Макгонагалл. Заклятие разбилось, и я рухнула на землю, едва успев сгруппироваться. Мир зазвенел. Макгонагалл, белая от гнева, уже хватала Хейли за рукав, её отчитающий голос звучал как отдалённый гром. Но до меня доносились лишь обрывки. Я сидела на холодной земле, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по спине бегут мурашки стыда. Меня окружили зелёно-серебряные мантии. Кто-то накинул на плечи плащ. Флинт, стиснув челюсти, протянул руку, чтобы помочь подняться. Но я не могла оторвать взгляд от другого. От него. Профессор Снейп стоял в нескольких шагах. Он не двигался. Не спешил наказывать, не сыпал сарказмом. Он просто смотрел. Его обычная маска бесстрастия дала трещину. В его чёрных, непроницаемых глазах бушевала целая буря, которую я не могла распознать полностью, но один компонент читался с пугающей ясностью: боль. Не жалость. А острая, личная, узнающая боль. Он смотрел не на жертву скандала. Он смотрел на отражение. Его лицо было бледнее обычного, а в напряжённой линии губ и легком остекленении взгляда читалась растерянность, даже потерянность, словно призрак из его собственного прошлого вдруг материализовался перед ним в чужих, но до боли знакомых чертах. В этот момент я поняла, что он видит не только меня. Он видит что-то большее.