Однополярности

Северус Снейп. 

***

Он стоял, вросший в каменные плиты двора, пока Макгонагалл, сверкая очками как лезвиями, волокла за собой вопящую Фолл. Шум толпы, возбуждённый скандалом, отдавался в ушах глухим, ненужным гулом. Он не видел ни Флинта, помогавшего ей подняться, ни зелёно-серебряного круга слизеринцев, смыкавшего вокруг неё щитом. Он видел только её. Катерина Бернс, сидевшая на земле. Не плачущая. Не истеричная. Застывшая. Белое, как смерть, лицо, широкие глаза, в которых читался не стыд, а нечто худшее -  оглушённое, животное признание: теперь они все знают. Знают самое сокровенное, самое грязное. И самое беззащитное. Этот взгляд. Эта абсолютная нагота души перед толпой павианов. Он пронзил его, как отравленное лезвие, активировав яд памяти, который он десятилетиями держал в самом дальнем и крепко запертом склепе сознания.

***

Школьные годы Северуса Снейпа.  « — Как дела, Нюниус? — громко сказал Джеймс. Снейп отреагировал так быстро, как будто ждал нападения: уронив сумку, он сунул руку в карман и уже доставал оттуда волшебную палочку, но тут Джеймс воскликнул: — Экспеллиармус!  Палочка Снейпа подлетела вверх футов на двенадцать и шлепнулась в траву позади него.  Сириус рассмеялся отрывисто, словно залаял. — Импедимента! — сказал он, направив палочку на Снейпа, и Снейп, рванувшийся за своим оружием, упал ничком на полпути к нему. Гуляющие стали оборачиваться в их сторону. Некоторые ученики поднимались на ноги и подходили ближе. Одни смотрели на происходящее с неодобрением, другие — с удовольствием. Снейп, тяжело дыша, лежал на траве. Джеймс и Сириус приблизились к нему с поднятыми палочками; по дороге Джеймс поглядывал через плечо на девочек у озера. Хвост тоже поднялся на ноги и наблюдал за ними с жадным интересом — он даже отошел от Люпина, чтобы лучше видеть. — Как прошел экзамен, Нюнчик? — спросил Джеймс. *** Из уст Снейпа  извергся поток ругани и проклятий, но его палочка лежала в трех шагах от хозяина, и ничего не случилось. — Ну и грязный же у тебя язык, — презрительно сказал Джеймс.  — Экскуро!  Изо рта у Снейпа тут же полезла розовая мыльная пена, она покрыла его губы, и он задыхался в ней... *** Еще одна яркая вспышка — и Снейп повис в воздухе вверх тормашками; мантия свалилась ему на голову, обнажив тощие, бледные ноги и серые от грязи подштанники. Многие в маленькой толпе разразились ликующими криками; Сириус, Джеймс и Хвост чуть не захлебнулись от хохота.В уголках губ у Лили что-то дрогнуло, и на мгновение показалось, что выражение ярости на ее лице вот-вот сменится улыбкой. *** — Сдается мне, она считает тебя немножко зазнайкой, дружище, — сказал Сириус. — Ну ладно. — В голосе Джеймса зазвенела обида. — Ладно же... Опять вспыхнул яркий свет, и Снегг снова повис в воздухе вниз головой. — Кто хочет посмотреть, как я сниму с Нюниуса подштанники?» (Отрывки из книги Гарри Поттер и Орден Феникса (Росмэн) Джоан Кэтлин Роулинг Этот материал может быть защищен авторским правом.)

***

Вид Катерины, зависшей в воздухе под хищным взглядом Фолл, с её криком о «брюках», был не просто похож. Это была реинкарнация. Та же сцена, те же зрители, та же беспомощная ярость жертвы. Только роли были распределены иначе, и он теперь стоял в сторонке. Не в роли палача, нет. Но и не в роли спасителя. В роли свидетеля. И это было в тысячу раз мучительнее.

***

Домашний ад. А потом, будто первое заклятие потянуло за собой второе, из тьмы всплыло другое. Не публичное, а интимное, кухонное. Не школьный двор, а гостиная в доме, пропитанная запахом дешёвого виски и страха. Голос отца, Тобиаса Снейпа, грубый и невнятный: «Опять шляешься со своей колдовской дрянью!» Удар. Не заклинание. Кулак. Или ремень. Или просто толчок, от которого ты летишь на пол. И главное — фигура в дверном проёме. Мать. Эйлин. Её глаза, полкие той же оглушённой боли, что и у Бернс сейчас. Но в них — не защита. Бездействие. Покорность. Бессилие. Она смотрела, и её молчание кричало громче любых ударов. Она не вступилась. Не могла или не смела. И в этом было предательство вдвойне.

***

Слова Фолл о матери Катерины — «Почему твоя мама, волшебница, не защитила тебя?» — попали не просто в больную точку. Они попали точно в шрам, оставленный его собственной историей. Волшебница, не сумевшая защитить своего ребёнка от маггловского насилия. Унизительный парадокс. Позор, который жжёт сильнее любого проклятья. Он смотрел на Бернс, и сквозь неё видел мальчика в поношенной, слишком большой одежде, который ненавидел весь мир. Видел юношу, мечтавшего о могуществе, лишь бы никогда больше не чувствовать этой беспомощности. Видел самого себя — вечно второго, вечно опозоренного, вечно защищающегося. Его обычная язвительность, его саркастический щит, растворились, оставив после себя только сырую, неприкрытую боль. Он чувствовал тошнотворное головокружение, будто земля уходила из-под ног, возвращая его в тот самый двор, в то самое тело. Он был растерян не потому, что не знал, что делать как профессор. Он был растерян, потому что слишком хорошо знал, что чувствует она. И это знание парализовало его профессорскую манеру, обнажив человека под ней. Флинт помог ей подняться. Она отряхнулась, её движения были механическими. И потом её взгляд нашёл его. Они смотрели друг на друга через шум, через толпу, через годы. В её глазах читался вопрос, стыд, ожидание очередного удара — может быть, теперь уже от него, в форме ледяной насмешки. Но в его глазах она не увидела бы насмешки. Если бы могла разглядеть сквозь свою боль, она увидела бы признание. Глубокое, безмолвное, ужасающее своей интенсивностью. «Я знаю, — говорил его взгляд. — Я знаю до последней капли горечи. Знаю вкус этой пыли на губах после падения. Знаю, как кричит душа, когда её выставляют на торги. Знаю про матерей, которые не защищают. Знаю про отцов, которые оставляют шрамы не на коже, а на самом нутре. Я знаю всё. И это никогда не кончается. Оно только замирает, прячется, ждёт случая, чтобы вырваться наружу, как сегодня». Он резко, почти судорожно, развернулся, чтобы скрыть выражение своего лица, которое он больше не мог контролировать. Ему нужно было пространство. Каменные стены. Тишину. Где можно было бы снова собрать свою маску по кусочкам. Но он знал — один из этих кусков теперь навсегда принадлежал той девушке с земли, чья рана оказалась зеркальным отражением его собственной. — Флинт. — ледяной голос Снейпа разрезал пространство, не оставляя места для обсуждения. Маркус вздрогнул, вырванный из состояния ярости. — Да, профессор? — его собственный голос прозвучал непривычно растерянно. — Проводите мисс Бёрнс в её покои, — скомандовал Снейп, и каждый слог был отточен, как клинок. — И позаботьтесь о её ужине. Если мисс Бёрнс сочтёт визит в Большой зал… нецелесообразным, думаю, вы сможете это понять. Распорядитесь, чтобы ужин доставили. Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и удалился — не своей обычной, мерной поступью, а быстрее, почти порывисто, будто спасаясь от чего-то, что угрожало прорваться сквозь его железный контроль. — Да… Конечно, профессор.

***

Катерина Бёрнс. Флинт проводил меня до дверей спальни в полном молчании. Его присутствие было  как стена, заслоняющая от любопытных взглядов. — Спасибо, Флинт. Мой голос прозвучал чужим, до неузнаваемости ровным и холодным. Таким же, каким только что был голос Снейпа. Я удивилась сама себе. — Кэт. — Он остановился, блокируя собой коридор. — Я убеждён, сейчас ты не хочешь об этом говорить. Но ты должна кое-что услышать. То, что выболтала Хейли… Это не делает тебя хуже. Не делает слабее. Нам это неважно. Мне — неважно. Важно только то, какой ты стала несмотря на это. Поняла? Я удивлённо кивнула, не в силах произнести ни слова. Его логика была такой же прямой и жёсткой, как удар кулаком. Никаких жалостей. Просто констатация: твоё прошлое — это твоё сырьё. Не клеймо. — Спасибо, — снова выдавила я и закрыла дверь, повернув ключ с тихим, окончательным щелчком. Тишина комнаты обрушилась на меня всей своей тяжестью. Я сползла по дереву двери на пол, обхватив колени. В голове, будто рой разъярённых шмелей, гудели вопросы: Почему? Зачем? Что теперь? Все знают. Все видели. Все слышали. Слова Маркуса были спасательным кругом, брошенным в бушующее море стыда, но они не могли остановить шторм. Он лишь давал понять, что на берегу есть кто-то, кто ждёт. Боль была тупой и всеобъемлющей. Страх сковывал живот ледяным комом. Обида разъедала изнутри, как кислота. Но поверх всего этого, ярче и яростнее, полыхала… ненависть. Чистая, концентрированная, почти вкусная на языке. Я ненавидела Хейли. Ненавидела Джона. Ненавидела их обоих за то, что они сделали с моими тайнами, с моим достоинством, с моим покоем. И тут, сквозь этот хаос, проступил другой образ. Взгляд. Тот взгляд, которым профессор Снейп смотрел на меня с того берега унижения. Это был не взгляд учителя, оценивающего ситуацию. Не взгляд декана, составляющего отчёт. Это было… узнавание. Словно он смотрел не на меня, а сквозь меня, видя какую-то другую сцену, другого человека, но ту же самую боль. В его чёрных, обычно нечитаемых глазах было столько понимания, что оно граничило с болью. С его собственной болью? Казалось, он читал каждую мысль в моей голове, ощущал каждый укол стыда на своей собственной шкуре. Он знал. Не догадывался. Не предполагал. Знал. И в этом знании, таком пугающем и абсолютном, внезапно оказалась странная, мучительная надежда. Потому что если он знает, значит, он понимает. А если понимает… Значит, я не одна. Даже в самом глубоком, самом тёмном своём стыде. Я сидела на холодном полу, прижавшись лбом к коленям, и наконец позволила первой тихой, беззвучной слезе скатиться по щеке. Не из-за Хейли. Не из-за Джона. Из-за этого внезапного, невыносимого осознания, что кто-то увидел мою самую страшную правду — и в его глазах не было осуждения. Было что-то гораздо более сложное и необъяснимое. Что-то, что разбивало моё одиночество вдребезги, даже не пытаясь его склеить.

***

Бессилие, накопившееся за день, в конце концов взяло верх. Я уснула, не раздеваясь, прямо на ковре, сдавленная тяжестью стыда и усталости. Сон был тяжёлым и беспокойным, но коротким. Проснувшись с одеревеневшими мышцами, я обнаружила у щели под дверью сложенный пергамент. Кто-то подсунул его, пока я спала. «Катерина, принёс ужин. Он за дверью. Поешь. Маркус.» Почерк был таким же прямым и неуклюжим, как его речь. Я открыла дверь, подхватила поднос, накрытый салфеткой, и снова заперлась на ключ. Еда — картофельное пюре с котлетой — пахла привычно, но вид её вызывал тошноту. Тем не менее, логика брала верх: силы нужны. Я заставила себя взять ложку, отыскав на полке самую пустую, развлекательную книжку о приключениях какой-то взбалмошной волшебницы. Глупо, примитивно — и идеально для того, чтобы отключить мозг. Читая о несуществующих проблемах, я медленно, механически съела хоть что-то. Тело благодарно отозвалось лёгким теплом. И тогда раздался стук. Тихий, но отчётливый, по стеклу. Я вздрогнула, обернулась. За окном, в пронизывающем ночном тумане, сидела крупная чёрная сова. Не школьная, не стандартная. В её клюве был небольшой свёрток и крошечный флакон. Сердце ёкнуло. Я открыла окно, впустив струю холодного воздуха. Сова молча впорхнула, уселась на спинку стула и протянула свою ношу. Её глаза, огромные и янтарные, смотрели на меня с невозмутимой мудростью. — Спасибо, — прошептала я, доставая из ящика припасённый кусочек вяленого мяса — я всегда держала угощение для пернатых почтальонов. Сова вежливо взяла лакомство, мягко клюнула мне в палец и бесшумно растворилась в ночи, оставив после себя лишь шелест крыльев. В моих руках остались два предмета. Я развернула свёрток. Внутри, на куске безупречно чистого пергамента, был написан всего один ряд. Буквы — острые, наклонные, выведенные без единой помарки, знакомые до мурашек. «Мисс Бёрнс. В склянке — седативное зелье моей собственной разработки. Одной капли достаточно для обеспечения непрерывного сна без сновидений. Применение — на ваше усмотрение. С.С.» Ничего лишнего. Ни намёка на сочувствие, которое можно было бы прочесть как слабость. Только констатация факта и предоставление инструмента. Но в этой лаконичности была бездна смысла. Он не просто знал, что мне плохо. Он знал, что сон будет прерывистым, что кошмары гарантированы. И он предложил не утешение, а решение. Своё, личное, выверенное до мелочей. «На ваше усмотрение» — фраза, дарующая контроль обратно. Я сама решала, нуждаюсь ли в этой помощи. Я открыла крошечный флакон. Оттуда пахнуло не просто мятой или лавандой, а сложным, многослойным ароматом — полынью, чем-то древесным и едва уловимой свежестью лунного света. Его рецепт. Его ответ на хаос — порядок и точность. Я не раздумывала. Капнула одну-единственную каплю на язык. Эффект был не мгновенным, а постепенным — как расстилание мягкого, тёмного бархата поверх остроты мыслей. Тревога не исчезла, но отступила, затихла, словно её заглушили изнутри. Я допила холодный чай, добралась до кровати и укрылась одеялом. Тело, наконец, расслабилось. Перед тем как сознание окончательно погрузилось в искусственно-глубокие, тёмные воды, последняя мысль была не о Хейли, не о Джоне, не о стыде. Мыслью был образ чёрных, понимающих глаз и крошечной склянки, поставленной на тумбочку. Он видел. Он понял. Он действовал. Не как профессор. Не как декан. А как алхимик, предложивший противоядие от яда публичного позора. Завтра будет новый день. Но я встречу его не сломленной, а отдохнувшей. И с новым, тихим знанием: в этой холодной, каменной крепости нашёлся кто-то, кто говорит на языке не слов, а зелий — и этот язык я начинала понимать всё лучше.