Однополярности

— Проблема настоящая

Как чаще с нею видеться?

Одна ему идея гениальная пришла

Любовь его воистину была сильна,

Он понял, чтобы вместе быть им нужна вечная война

pyrokinesis - легенда о богине мечей

***

Катерина Бёрнс.  Я проснулась не сразу. Сначала было ощущение — тёплое, вязкое, неправильное. Будто тело помнило что-то раньше меня. Будто внутри всё ещё сохранялась инерция чужих движений, чужого дыхания, чужого контроля. Я лежала неподвижно, глядя в каменный потолок спальни, и не открывала глаза — не потому, что боялась света, а потому, что не хотела возвращаться полностью. Там, в полусне, было проще не задавать вопросы. Но они всё равно пришли. Его руки. Не как образ — как факт. Как ощущение, вписанное в мышцы и кожу, будто заклинание, наложенное без слов. Холодные, уверенные, слишком знающие.  И я — слишком податливая. Слишком живая. Я сглотнула и резко выдохнула, чувствуя, как от этого простого движения по телу прокатывается волна — не желания даже, а памяти о нём. О том, как это было. Это не должно было случиться. Не в Хогвартсе. Не так. Я закрыла глаза, но вместо темноты увидела его — не лицо целиком, а детали. Напряжённую линию челюсти. Сжатые губы. Тот самый взгляд, в котором не было ни рассеянности, ни сомнений. Только концентрация. И что-то ещё. Что-то, от чего внутри всё сжималось и распадалось одновременно. Он был возбуждён. Я знала это так же точно, как знала вкус зелий или вес палочки в ладони. Это не требовало подтверждений. Это чувствовалось — в его резкости, в том, как он останавливался в последний момент, в том, как будто сдерживал не меня, а себя. Я медленно повернулась на бок, поджав колени, будто пытаясь физически сократить пространство внутри себя — то самое, где ещё жила его близость. Между бёдер тянуло неприятно-сладко, и я сжала зубы, злясь на собственное тело за эту откровенность. Что теперь между нами? Работа? Наставничество? Тайна? Преступление? Выбор? Он не говорил ни слова. И я тоже. В этом и было самое пугающее — в молчаливом согласии, что случившееся имеет значение, но не будет названо. Пока. Я знала: он не будет избегать меня. Но и не будет приближаться. Снейп не отступает и не бросается вперёд. Он выстраивает позиции. Мы встретились на территории, где уже не было нейтралитета. И где война — не вопрос эмоций, а вопрос времени. Я медленно села на кровати, чувствуя, как окончательно просыпаюсь. Тело всё ещё помнило. Мысли — ещё нет. Но это ненадолго. Сегодня я увижу его. И нам придётся сделать вид, что утро началось как обычно. Отрицать тот факт, что Снейп для меня… не просто наставник — глупо. Это было бы таким же самообманом, как делать вид, что прошлой ночью ничего не произошло. Как утверждать, что тело лжёт, а память ошибается. Я слишком хорошо знала цену отрицанию — оно всегда возвращается, только больнее. Никогда бы не подумала, что смогу влюбиться в такого человека. Он не из тех, в кого влюбляются легко. Не из тех, кого выбирают за улыбку или за обещание безопасности. С виду — холодный и черствый. Грубый. Резкий до жестокости. Он из тех, от кого хочется бежать, едва почувствуешь давление его присутствия. Но я бегу не от него. Я бегу к нему. Это осознание пришло неожиданно спокойно, без истерики и без восторга. Как диагноз, поставленный безапелляционно и точно. Я не искала в нём тепла — я искала опору. И нашла не то, что ожидала, но именно то, что мне было нужно. За всей этой ледяной маской безразличия я вижу совершенно другое. Я вижу человека, которого закалила жизнь — не сделала сильнее, а сделала осторожнее. Я вижу ум, привыкший выживать, и душу, слишком долго живущую в режиме осады. Разбитую. Собранную наспех. Держащуюся не на надежде, а на дисциплине. И, возможно, это безумие — хотеть прикоснуться к чужим осколкам, зная, что они режут. Но мне хочется. Не спасти. Не исцелить. Я давно поняла, что такие люди не нуждаются в спасении. Мне хочется быть рядом. Видеть. Понимать. Быть тем, кто не отворачивается, даже зная, сколько это будет стоить. Я, кажется, влюблена. Мысль прозвучала без дрожи, без романтического флёра — тяжело и окончательно. Как точка невозврата. И от этого стало по-настоящему страшно. Потому что если он — это не просто чувство, если он — выбор, то этот выбор уже сделан. И сделан давно. 

***

Я наспех оделась — если проваляюсь ещё пару минут, опоздаю на завтрак. В зеркале на меня смотрит отражение, которое мне не нравится. Выгляжу я довольно… печально. Как человек, который запутался — и даже не пытается этого скрыть. Я почти бегу в Большой зал. Студенты и преподаватели уже там, шум стоит привычный, утренний, и всё же мне кажется, что стоит мне переступить порог — и на меня обрушиваются тысячи взглядов. Чужих, скользящих, ничего не знающих и оттого особенно раздражающих. Я быстро нахожу глазами Маркуса и усаживаюсь рядом с ним, словно цепляюсь за якорь. — Доброе утро, Кэт? — тихо, без насмешки. — Доброе… — мой ответ больше похож на шёпот, чем на слово. Он молча пододвигает ко мне тарелку, наливает что-то горячее в кружку и ставит рядом. Без вопросов. Без комментариев. Как будто видит больше, чем я хотела бы показать. — Спасибо, Марк. Он лишь коротко кивает. Я пытаюсь есть. Честно. Но каждое движение даётся с усилием — будто внутри всё ещё сохраняется напряжение прошлой ночи, не желая отпускать.  И вместе с этим приходит ощущение взгляда. Томного. Тяжёлого. Знакомого. Пара чёрных глаз наблюдает. Не открыто — Снейп слишком умен для этого. Но достаточно, чтобы я чувствовала. Кожей. Спиной. Мыслью. О чём он думает? Я уверена: он считает эту ночь ошибкой. Срывом. Недопустимой слабостью. Тем, что нужно стереть, забыть, похоронить под очередным слоем самоконтроля. От этой мысли внутри что-то болезненно сжимается. Я не хочу снова терять его. Не хочу снова биться о его каменную стену, разбивая пальцы и терпение. Не хочу делать вид, что между нами ничего нет, когда я слишком хорошо знаю — есть. И самое страшное — я чувствую: он снова воздвигнет эту стену. Холодную. Безупречную. Непроницаемую. Хотя уверена — сам он этого не хочет. Я поднимаю взгляд почти случайно. И тут же натыкаюсь на его. Всего на секунду — не больше. Но этого хватает. В его глазах нет растерянности. Нет смущения. Нет сожаления, которое я так боялась там увидеть. Есть напряжение. Сдержанное, собранное, почти болезненно контролируемое. Такое, какое бывает у человека, который держит себя на грани — не потому что слаб, а потому что слишком хорошо понимает последствия. Он не отводит взгляд первым. И не задерживает его дольше положенного. Ровно столько, сколько можно позволить. Ровно столько, сколько достаточно, чтобы я поняла: он помнит. Всё. Снейп опускает глаза к своей тарелке так, будто ничего не произошло.  Будто между нами нет ни ночи, ни прикосновений, ни того молчаливого согласия, от которого до сих пор все дрожит внутри. Он снова безупречен. Снова профессор. Снова стена. Я медленно выдыхаю и только тогда замечаю, что Маркус перестал есть. — Ты сегодня странная, — говорит он негромко, не глядя на меня. — И это ещё мягко сказано. — Плохо выгляжу, да? — пытаюсь отшутиться, ковыряя вилкой завтрак. — Нет, — он наконец поворачивается. Смотрит внимательно, слишком внимательно. — Ты выглядишь так, будто не спала. И так, будто тебе есть что скрывать. Я напрягаюсь, но он не давит. — И ещё, — добавляет Маркус спустя паузу, понизив голос, — Снейп только что смотрел на тебя так, как не смотрят на учениц. Я замираю. Сердце делает глухой, неприятный удар. — Он всегда так смотрит, — слишком быстро отвечаю я. Маркус хмыкает, откладывая приборы. — Нет, Кэт. Я не слепой. Пауза. — И если ты влипла во что-то… серьёзное — просто знай, что я на твоей стороне. Я поднимаю на него взгляд. Он не улыбается, не поддразнивает, не задаёт лишних вопросов. Просто сидит рядом — как всегда. Надёжно. Молча. — Спасибо, — говорю я искренне. Он кивает и снова берётся за завтрак, будто разговор окончен. Но я знаю: он всё понял. Или почти всё. А Снейп, не поднимая головы, отодвигает чашку и встаёт из-за стола. И почему-то именно это — его уход, ровный, спокойный, без единого взгляда в мою сторону — ощущается как первый настоящий удар в начавшейся войне. *** Класс зельеварения встречает нас привычным холодом и запахом трав, металла и чего-то горького, въевшегося в камень за десятилетия. Я занимаю своё место автоматически, не глядя по сторонам, но чувствую его присутствие почти сразу — как давление воздуха перед грозой. Профессор Снейп входит без опозданий. Мантия колышется за спиной, лицо — непроницаемое, взгляд — острый. Если бы не утренний зрительный контакт, можно было бы подумать, что между нами и правда ничего нет. Он останавливается у кафедры и медленно окидывает класс взглядом. — В конце семестра, — начинает он, не тратя времени на вступления, — вас ожидает итоговый экзамен по зельеварению.  По классу проходит приглушённый шум. Кто-то выпрямляется, кто-то наоборот — сжимается. — Допущены будут далеко не все, — продолжает он холодно. — Мне неинтересно тратить своё время на студентов, не способных отличить точность от удачи. Он берёт журнал. Листает его медленно, нарочито медленно. Каждая секунда тянется, как плохо сваренное зелье. — Всего пять человек, — произносит он наконец. — Этого более чем достаточно. Я чувствую, как у меня напрягаются плечи. Не от страха — от ожидания. — Бёрнс. Я поднимаю взгляд. — Допущена. Никаких эмоций. Ни взгляда. Просто констатация факта. Но внутри у меня всё равно что-то щёлкает — коротко, остро. Дальше следуют ещё фамилии. Я почти не слышу их, пока… — Флинт. Маркус рядом со мной замирает. Снейп делает паузу. Не театральную — рабочую. Он смотрит в журнал, потом поднимает глаза и смотрит прямо на Маркуса. Долго. Слишком долго. — На данный момент — нет, — говорит он. Я чувствую, как Маркус напрягается, но не возражает. Он не из тех, кто спорит со Снейпом. И вдруг… Снейп снова опускает взгляд в журнал. Листает несколько страниц назад. Останавливается. Хмурится. Проходит целая минута. Может, две. Класс затаил дыхание. — Однако, — произносит он наконец, медленно, — у вас есть возможность изменить ситуацию. Маркус поднимает голову. — В начале семестра вы показали неудовлетворительные результаты по двум базовым зельям, — продолжает Снейп. — Исправить это можно. Он закрывает журнал. — Пересдача. Два зелья. Те же рецепты. Те же условия. Пауза. — Оценка — исключительно «превосходно». В классе становится совсем тихо. — В случае успеха, — добавляет он, уже почти равнодушно, — вы будете допущены к экзамену наравне с остальными. Маркус моргает. Один раз. Второй. Я поворачиваюсь к нему и понимаю: мы оба в полном… шоке. — Понял, профессор, — наконец отвечает он, выпрямляясь. — Я сдам. Снейп коротко кивает, словно другого ответа и не ожидал. — Урок продолжается, — бросает он, разворачиваясь к доске. — Если кто-то считает, что это повод расслабиться — вы ошибаетесь. Он начинает объяснять новое зелье, как ни в чём не бывало. Я чувствую, как Маркус чуть наклоняется ко мне и шепчет: — Это вообще сейчас что было? — Без понятия, — так же тихо отвечаю я. — Но, кажется, тебе только что дали шанс, который он никому не даёт. Маркус медленно улыбается — по-флинтовски. — Я в шоке, — честно признаётся он. — Но… чёрт. Я рад. Я тоже. И где-то на краю сознания мелькает мысль, от которой становится одновременно тепло и тревожно: Снейп ничего не делает просто так.

***

Зелье вышло безупречно. Я протянула флакон Снейпу, не глядя ему в глаза. Пальцы были сухими, но под мантиями ладони вспотели. Он взял склянку, повертел на свету, и его взгляд скользнул по мне — быстро, остро, как скальпель. — «Превосходно», — отрезал он. Голос был ровным, без привычной едкой ноты. — Задержитесь после урока, Бёрнс. Пять минут. Я сглотнула. Комок в горле встал колом. О чём? Обсуждать ту ночь — немыслимо. Но именно это немыслимое и висело между нами тяжёлым, невысказанным грузом. Звонок прозвенел. Класс зашумел. Маркус, собрав вещи, замер рядом, его взгляд уткнулся мне в бок. — Кэт? — тихо, сквозь шум. Я покачала головой, всё ещё глядя в стол.  Он понял. Задержался на секунду, его скулы напряглись. Потом коротко кивнул — себе, мне, ситуации — и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась с тихим щелчком. Тишина навалилась мгновенно. Гулкое, пустое эхо шагов в коридоре, бульканье зелья в котле у Снейпа. Я стояла, не поворачиваясь, чувствуя его взгляд у себя между лопаток. Тяжёлый, неподвижный, как приговор. Он не торопился. Слышно было, как он откладывает перо, как скрипит кожа кресла. Я обернулась. Снейп сидел за своим столом, пальцы сложены перед лицом. Его чёрные глаза смотрели на меня без выражения. Не злое, не доброе — пустое. Как пробитая дыра в реальности. Просто смотрел. И в этой паузе было всё — и та ночь, и его зелье на моей тумбочке, и его записка, спрятанная в ящике. Вся та странная, хрупкая связь, которую мы оба молча признавали и так же молча отрицали. — Вы что-то хотели, профессор? — выдавила я почти вызывающе. — Да, — наконец произнёс он. Голос был низким, чуть хрипловатым, будто он давно не говорил. — Хотел. Он медленно поднялся, отодвинул стул. Его тень, длинная и острая, легла на пол между нами. — Я не просто так позволил Флинту пересдать зелья. Я сделал это лишь из большого уважения к вам и вашему таланту. Он ваш друг. Будьте добры подтянуть его. Я не привык разочаровываться в своих решениях. Воздух сгустился. Я почувствовала, как кровь ударила в виски. — А во вчерашнем решении вы разочарованы, профессор? — выпалила я, почти не думая, дерзко, прямо. Пусть знает. Пусть слышит. Он прикрыл глаза на долю секунды — будто физически отшатнулся от моих слов. — Я всё ещё ваш учитель, и вам не стоит говорить со мной в таком тоне. — Ну конечно, профессор, не стоит. — Голос дрожал, но я не сдавалась. — А вам, видимо, не стоило раскладывать меня на своём столе. Я развернулась, чтобы уйти, но он не позволил. Его рука схватила меня за запястье — резко, почти больно. Пальцы впились в кожу, холодные и твёрдые, как сталь. — Это было ошибкой. — Ошибкой? Конечно. — Я заставила себя повернуться к нему, не пытаясь вырваться. — Конечно, это ошибка, Снейп. Как иначе. Ведь говорить так проще, чем принять нашу тягу друг к другу. Его лицо оставалось каменным, но в глубине чёрных глаз бушевала буря — ярость, растерянность, что-то ещё, что я не могла назвать. — Не проще, Катерина. Правильнее. — Вы сами придумали эти правила, и вы это знаете. Ещё немного — и я не ученица. Ещё немного — и я сама буду работать в этой школе. Вы просто… боитесь. Причём боитесь вы себя. Своего прошлого. Своих тараканов. Себя. Но будьте добры — не мучайте меня из-за них. Я привязана к вам, и, как я уже сказала, я — ваша, даже если вы оттолкнёте меня и уйдёте. Не будьте дураком, профессор. Последние слова повисли в тишине кабинета, дерзкие и окончательные. Он смотрел на меня, не двигаясь, его хватка всё ещё сжимала моё запястье. Казалось, сейчас он либо сломает мне руку, либо притянет к себе снова. Но он отпустил. Резко, почти оттолкнув. Его пальцы разжались, и я отшатнулась, почувствовав на коже жгучие следы его прикосновения. — Уходите, — сказал он тихо, не глядя на меня. Голос был глухим, как будто выдавленным из груди под прессом. — Сейчас. Я не стала ждать повторения. Развернулась и почти побежала к двери, чувствуя, как его взгляд жжёт мне спину до самого порога.

***

Я сидела в библиотеке за книгой, что дарил мне Снейп на новый год.  Вероятно, это самое интересное что я когда-либо читала - но я все еще в обиде на него.  Он не брал меня на своем столе. Он даже не разделся. Но вспоминая то, как я извивалась под его руками, как он целовал меня и ублажал пальцами, а сейчас… сейчас просто молчит и называет ошибкой - я чувствую себя использованной.  Ко мне подходит… Джон? В солнечном свете, падающем из высоких окон библиотеки, он выглядел почти как призрак из прошлого — тот самый мальчик с белыми волосами, только теперь в его глазах не было ни спасителя, ни друга. Была настойчивость, смешанная с чем-то влажным, липким. — Привет, Кэтти. — Привет? — повторила я, не скрывая холодка в голосе. Руки сами собой сжались на переплёте книги. — Нам нужно поговорить. — Нам не о чем разговаривать. — Есть о чём. Кэт, слушай, я сожалею. Мы не должны были… Мне правда жаль. Та ночь с Хейли была ошибкой. Я любил тебя. Я звонко рассмеялась — коротко, резко, как щелчок затвора. — О, не ври, Джон. Он замер на секунду, будто мои слова ударили его физически. Потом шагнул ближе — слишком близко — и опустился на соседний стул. Его колено почти коснулось моего. От него пахло одеколоном, которым он, кажется, пытался залить что-то другое. — Я не вру, Кэт. Нисколько. Его рука потянулась к моим волосам. Пальцы скользнули по прядям, коснулись виска, потом опустились ниже, к губам. Прикосновение было навязчивым, влажным. — Что ты… — начало вырываться у меня, но он перекрыл мне рот ладонью. Грубо, без предупреждения. Пальцы впились в кожу. Затем его губы прижались к моей шее. Горячее, поспешное, липкое прикосновение. В горле встал ком, воздух перехватило. Я попыталась крикнуть, оттолкнуть его, но из горла вырвался лишь тихий, хриплый стон — не гнева, а чистого отчаяния, того самого, детского, от которого я думала, что избавилась. И в этот момент я услышала шаги. Быстрые. Тяжёлые. Решительные. Маркус. Он подошёл сзади, даже не замедлив шаг. Одним движением — широким, размашистым, с той же силой, что он швырял бладжеры на поле, — он схватил Джона за плечо и отшвырнул его от меня. Тот отлетел, споткнулся о ножку стола и рухнул на пол в нескольких шагах, с глухим стуком ударившись спиной о стеллаж. Маркус даже не посмотрел на него. Он повернулся ко мне, его лицо было каменным, только в глазах горел холодный, сдержанный огонь. Он осторожно опустился передо мной на корточки, его взгляд стал уровнем с моим. — Ты как, нормально? — спросил он тихо, но чётко, без лишней мягкости. Просто констатация. Проверка. Я не ответила. Не могла. Горло всё ещё было сжато, в ушах гудело. Он понял. Не стал ждать. Поднялся, взял меня за руку — твёрдо, но не больно, как берут раненого товарища, которого нужно увести с поля. Потом развернулся, шагнул к Джону, всё ещё сидящему на полу в ошеломлении, схватил его за шиворот мантии и грубо дёрнул на ноги. — Идём, — коротко бросил Маркус, и в его голосе не было места для обсуждения. И он повёл нас — меня за руку, Джона за шкирку — куда-то из библиотеки, прочь от глаз, прочь от этого солнца, в котором всё стало вдруг таким грязным и резким.

***

Спустя пару минут мы поняли, что он ведёт нас к директору. Дверь в кабинет Дамблдора была приоткрыта. Маркус не стал стучать — он просто толкнул её плечом, вёл нас внутрь, как будто вёз пленных. В кабинете пахло леденцами, старыми книгами и той особой, спокойной силой, что всегда исходила от Дамблдора. За большим столом сидели трое: Дамблдор, Макгонагалл и Снейп. Они, кажется, обсуждали что-то, но разговор оборвался, как только мы появились. — Директор. Профессора, — коротко бросил Маркус, всё ещё не отпуская ни меня, ни Джона. Я лишь кивнула, не в силах поднять глаза. Но взгляд Снейпа я почувствовала сразу — острый, как укол. Он не просто смотрел. Он сканировал. Пробежался по моему лицу, задержался на покрасневшей щеке, на следах пальцев у рта, на моих глазах, всё ещё широких от шока. Его собственное лицо оставалось неподвижным, но в глубокой тени глазниц что-то шевельнулось — холодное, чёрное, готовое к удару. Макгонагалл поднялась, поправив очки. — Я надеюсь, вы объясните нам, что вы втроём делаете вместе и почему у мисс Бёрнс такое… растерянное лицо? — её голос был строгим, но в нём слышалась тревога. Маркус вытолкнул Джона вперёд. Тот пошатнулся, не решаясь поднять голову. — Профессор, дело в том, что, зайдя сегодня в библиотеку, я увидел крайне неприятную ситуацию, — начал Маркус, его голос звучал ровно, но в каждом слове чувствовалась сталь. — Джон Фелл домогался до мисс Бёрнс. Она пыталась сопротивляться. Но он её не слушал. В кабинете воцарилась тишина. Дамблдор перестал вертеть в пальцах леденец. Макгонагалл замерла, её губы сжались в тонкую белую линию. На её лице, как и на лице директора, отразилось неподдельное, тяжёлое удивление, смешанное с отвращением. Но на лице Снейпа не было ни удивления, ни отвращения. Там была чистая, безмолвная ярость. Он не двинулся с места. Не изменил позы. Но воздух вокруг него словно сгустился, похолодел. Его пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулак — так, что костяшки побелели. Взгляд, всё ещё прикованный ко мне, стал пристальным, почти физически ощутимым, будто он пытался оценить не только внешние следы, но и внутренние повреждения. И в глубине его чёрных глаз горело что-то древнее и опасное — не просто гнев учителя, а что-то личное, что-то, что касалось не только Фелла, но и его самого.

***

Северус Снейп. «Как смел ты, щегол, посягать на мое?» Мысль пронеслась в голове острым, ядовитым лезвием. Не «на ученицу». Не «на студентку». На мое. Признание, чудовищное и неоспоримое, прорвалось сквозь все внутренние барьеры в тот миг, когда он увидел её лицо — бледное, в отпечатках чужих пальцев, с тем же оскорблённым, детским ужасом в глазах, который он помнил слишком хорошо. Ярость подступала к горлу чёрной, кипящей волной.  Ревность — грязная, животная, незнакомая ему доселе в такой чистоте — скручивала внутренности.  Он бы убил Фелла на месте. Медленно. Без заклинаний. Простыми руками. Не будь он преподавателем. Не будь здесь свидетелей. — Профессор Снейп, — голос Дамблдора, спокойный, но с лёгкой сталью под ним, разрезал тишину. — Будьте добры, отведите своих студентов туда, куда сочтёте нужным. Проведите беседу с мисс Бёрнс. А мы… мы займёмся этим юношей. Снейп ничего не ответил. Просто кивнул — коротко, резко — и повёл взглядом Катерину и Флинта к двери. Его спина была прямой, движения отточенными, но под мантией всё тело было сковано таким напряжением, что, казалось, кости затрещат. В коридоре он остановился. Воздух был холодным, пустым. — Флинт, отправляйтесь в гостиную, — сказал он, не глядя на капитана. Голос звучал ровно, но в нём была та же безжалостная сталь, что и в его взгляде. — Меня же с мисс Бёрнс ждёт разговор. Не волнуйтесь, я приведу вам вашу подругу в целости и сохранности. Маркус задержался на секунду, его взгляд скользнул между Снейпом и Катериной. Потом он кивнул — один раз, без слов — и ушёл, его шаги быстро затихли в темноте коридора. Снейп не сразу двинулся с места. Он стоял, глядя в стену перед собой, собирая себя в кулак. Потом повернулся к Катерине. Она стояла, прижавшись спиной к стене, словно пытаясь в неё влиться. Не смотрела на него. — Пойдёмте, — произнёс он тихо. Не приказ. Просьба. И он повёл её не в гостиную Слизерина, не в лазарет. Он повёл её в своё единственное убежище — в кабинет зельеварения. В подземелье. Туда, где пахло травами, металлом и его собственным, выстраданным одиночеством. Туда, где он мог быть собой — или тем, что от него осталось. Туда, где сейчас будет говорить не профессор со студенткой. Где будет говорить мужчина, который только что осознал, что у него всё-таки есть что терять. И что он эту потерю не переживёт. Они заходят в его кабинет, и он закрывает дверь с глухим, окончательным щелчком. Воздух здесь плотный, пропитанный запахом сохнущих трав и старого пергамента. Он подводит её к стулу у камина — не к ученическому табурету, а к старому кожаному креслу, стоящему в углу, в тени. — Садись, — говорит он тише, чем обычно. Она опускается, будто её ноги подкошены. Он не садится напротив. Вместо этого он опускается перед ней на корточки, его чёрные мантии бесшумно опадают на каменный пол. Он оказывается ниже, на уровне её колен, и вынужден слегка запрокинуть голову, чтобы встретиться с её взглядом. — Посмотри на меня, Катерина. Она не реагирует. Смотрит куда-то сквозь его плечо, в пустоту. — Пожалуйста. Это слово, вырвавшееся почти беззвучно, сработало. Её взгляд медленно фокусируется, опускается на его лицо. На его глаза, в которых теперь нет ни ярости, ни сарказма — только тёмная, тревожная серьёзность. — Испугалась? — спрашивает он, и голос у него странно глухой, будто ему самому неловко от этой простоты. — Да, — выдыхает она, и это одно слово звучит как признание не только в страхе перед Джоном, но и в чём-то ещё — в растерянности, в боли, в том, что он видит её такой. Он медленно, почти нерешительно, поднимает руку. Пальцы — длинные, бледные, обычно такие точные в движениях — касаются её щеки. Проводят по коже там, где ещё виднеются следы грубых прикосновений. — Я не дам тебя в обиду. Никогда, — говорит он, и в его голосе нет пафоса. Есть холодное, железное обещание.  Обещание, которое звучит как приговор для любого, кто посмеет. Но не для него самого? Он отводит руку, смотрит на свои пальцы, будто впервые их видит. — Я не привык так говорить, — произносит он, и это звучит как объяснение. Как извинение. Она смотрит на него, всё ещё не понимая. — Прости меня. Это… — он делает паузу, и в его глазах мелькает что-то болезненное, почти уязвимое. — Не было ошибкой. Ты дорога мне. Но это… непривычно для меня. Слова даются ему тяжело, каждое — будто вытащенное из глубины, где десятилетиями ничего не росло, кроме колючек и яда. В её глазах, широких и тёмных, загорается влага. Слёзы не падают — они просто стоят там, делая взгляд стеклянным, хрупким. — Прошу, не плачь, — говорит он, и в его голосе слышится растерянность, почти паника человека, который не знает, как остановить эту тихую катастрофу. Он делает движение — неуклюжее, неотработанное. Не тянет её к себе, а скорее наклоняется вперед, обвивает её плечи руками. Обнимает. Это не объятие в привычном смысле. Это скорее щит. Попытка укрыть. Его движения скованны, будто суставы забыли, как это — прикасаться не для того, чтобы взять ингредиент или наказать. Он не знает, как это делается. Не помнит. — Ты дорога мне, — повторяет он, уже прямо у неё в волосах, голос приглушённый, низкий, почти неслышный. — Да. Не безразлична. Я не хочу тебя терять, Катерина. И в этих словах, простых и неумелых, звучит больше правды, чем во всех его прошлых колкостях и молчаливых кивках. — Я не умею любить. Не умею дарить тепло и нежность. Я — худший вариант для вас. Но я не могу отрицать… то, как бьётся моё сердце, когда я вижу ваши глаза. Говорит это, глядя в пол. Не в её лицо. Как будто признаётся не ей, а тени на камне. — Вы то подпускаете меня ближе, то отталкиваете. Я устала. Его плечи слегка напрягаются, будто от удара. — Я знаю. Я — непростой человек. — Я готова к этому. — Я знаю. Он поднимает взгляд. Его глаза тёмные, почти чёрные в полумгле кабинета, но в них нет привычной стены. Есть усталость. И решимость. Он наклоняется, и его губы слегка, почти неуверенно касаются её губ. Не поцелуй, а вопрос. Прикосновение, проверяющее границы дозволенного — ей, себе, этой хрупкой реальности между ними. — Я не умею дарить любовь. Но вы должны знать — если вы со мной, я верен. И от вас я буду просить того же. Я не дам вас в обиду. Я могу быть закрытым и грубым. Я не привык, что кто-то может ценить меня. — Но я ценю. Он прикрывает глаза. Длинные ресницы отбрасывают тень на резкие скулы. Будто эти слова — не дар, а рана. — Нам нельзя, Катерина, вы же знаете? — Никто не узнает. Он снова прикрывает глаза. Будто борется с самим собой, с голосом разума, с призраками прошлого. А потом целует её снова. На этот раз это не вопрос.  Это нежность. Нет страсти, нет влечения — только тихое, почти болезненное тепло. В этом поцелуе — вся его печаль, всё отчаяние и тяжёлый, жгучий шлейф сегодняшней ревности, которая обожгла его изнутри. Он отрывается, его дыхание слегка сбито, но лицо спокойно. — Сегодня я убедился, что видеть вас с другими — самое тяжёлое испытание для меня. Он смотрит на неё прямо. Его рука поднимается, касается её щеки, проводит пальцем по линии скулы. — Вы согласны стать моей, Катерина? *** Катерина Бёрнс. Сердце пропустило несколько ударов. В ушах зазвенело. «Вы согласны стать моей, Катерина?» Да. — Я уже давно ваша, — прошептала я, и слова прозвучали как освобождение. Он не ответил словами. Взмахнул палочкой — коротко, почти небрежно — и пара старых стульев в углу кабинета мягко переплелась, превратившись в низкий, широкий диван. Как тогда, в новогоднюю ночь. Как будто между тем моментом и этим не было ни отчаяния, ни отталкиваний, ни этой ледяной стены. Он взял меня за руку и усадил рядом с собой. Я опустила голову ему на плечо, и он, после мгновения неловкой паузы, начал медленно перебирать мои волосы пальцами. Движения были неуверенными, но старательными, будто он изучал новое, сложное заклинание. — Я убеждён, что ты хорошо сдашь экзамены, Катерина, — заговорил он тихо, голос вибрировал у меня в волосах. — Ты останешься в Хогвартсе? Останешься… со мной? Его плечи под моей щекой слегка напряглись. Он ждал. Боялся. — Да. Я останусь. Он выдохнул — долго, глубоко — и прижал меня ближе к себе. Его рука легла на мою спину, тёплая и твёрдая через ткань мантии. Любовь? Мы оба избегали этого слова, как огня. Говорили о привязанности, о влечении, о дороговизне — что угодно, лишь бы не назвать вещи своими именами.  Две души, израненные этим чувством до самого нутра, не могли признать, что любовь снова проснулась в их сердцах.  Не тупая, детская привязанность, не страсть мимолётного увлечения — а что-то взрослое, тяжёлое и опасное.  Любовь, которая ранит сильнее любого ножа и любого запретного заклинания. Которая оставляет шрамы не на коже, а на самой душе. — Что с Флинтом? Он пересдаст? — спросил он, меняя тему, но голос его был мягче, чем когда-либо в классе. — Да, профессор. — Не называй меня так, — он слегка отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза. — После той ночи в формальностях нет смысла. — Да… Северус, — выговорила я, и его имя обожгло язык, непривычное и сладкое, как запретное зелье. — Я готовлю его. У него хорошо получается. Он ждёт, когда ты назначишь дату пересдачи. — Пусть приходит завтра. Можете придти вместе. Он твой друг — поэтому я хотел бы пойти к нему навстречу. — Спасибо. Он действительно мой друг, и я очень его ценю. — Я знаю. Мы замолчали. Тишина в кабинете была тёплой, живой, наполненной биением двух сердец, которые наконец нашли один ритм. — Что теперь будет, Северус?… С нами, — спросила я наконец, боясь нарушить покой, но ещё больше боясь невежества. Он вздохнул, и его пальцы снова задвигались в моих волосах. — Я не имею ни малейшего понятия. Но бегать от наших чувств становится ещё опаснее, чем пойти у них на поводу. Я легонько коснулась губами его плеча, чувствуя под тонкой тканью рубашки твёрдую мышцу, напряжение, которое никогда не покидало его тело полностью. — Я готова пойти на всё ради нас. Он кивнул, и я почувствовала, как он слегка расслабился, притянув меня ещё ближе, будто пытаясь вобрать в себя. — Это опасно, Катерина. — Я знаю. — Но я тоже готов на многое. Мы снова замолчали. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены, заставленные склянками и книгами. Наш маленький островок спокойствия посреди бушующего вокруг хаоса. — Расскажи мне, Северус, — тихо сказала я, глядя на пламя. — Что? — Почему ты так боишься любви. Он замёр. Полностью. Дыхание остановилось, пальцы в моих волосах застыли. Даже воздух вокруг нас словно перестал двигаться. — Ты уверена? — его голос прозвучал глухо, будто из глубины колодца. — Да. Он начал рассказ. Тихо, голос был надломлен, словно он говорил не со мной, а со своей собственной тенью на стене. — Очень давно… в мои студенческие годы была одна девушка. Сейчас ты услышишь мою историю и поймёшь, почему моё сердце разорвалось на части, когда я видел, что происходит между тобой и Джоном. Я слегка отстранилась от него, чтобы видеть его лицо. Оно было бледным, резким в полумгле, глаза смотрели не на меня, а куда-то в прошлое, сквозь стены кабинета, сквозь годы. — Её звали Лили. Лили Эванс. В будущем — Лили Поттер. Мать Гарри Поттера? Я кивнула, не решаясь произнести это вслух. — Мы познакомились в детстве. Оно у меня было не из лёгких — деспотичный отец, мать, которая никак на это не реагировала. Я сглотнула. Слишком знакомо. Слишком близко. — Лили была магглорожденной. У неё была сестра, которая завидовала ей и называла ведьмой. И мы нашли успокоение друг в друге. Я полюбил её уже тогда, своим детским, израненным сердцем. Он говорил ровно, без эмоций, будто читал отчёт. Но в каждом слове стояла старая, невыплаканная боль. — Потом нам исполнилось одиннадцать. Мы получили письма в Хогвартс. Она поступила на Гриффиндор, я — на Слизерин. Тогда же она и познакомилась с Джеймсом Поттером. Тогда и наступил мой персональный ад. Он посмотрел мне в глаза — быстро, почти испуганно, будто проверяя, не вижу ли я в нём того же презрения, что он видел когда-то в других. Потом снова отвел взгляд. — Я любил её. Она относилась ко мне как к другу, и я всегда это принимал. Я не… не пытался. Я видел, как она смотрит на Джеймса. Но вот он… в покое меня не оставлял. Он издевался надо мной, бил, бросался заклинаниями… Я был из бедной и плохой семьи, а он — богат, красив, успешен. Он прочистил горло. Звук был сухим, болезненным. — Сначала Лили защищала меня от него. Но потом… я совершил ошибку. Я назвал её… Он поморщился, будто слово до сих пор жгло ему язык. — Я назвал её грязнокровкой. И на этом наша с ней дружба была окончена. Но я не прекращал её любить. Я примкнул к Тёмному Лорду. И однажды… Из-за моей ошибки, ужасной, тёмной… Она… Он замолчал. Воздух в кабинете стал ледяным. — Она умерла, — тихо закончила я за него. — Это все знают. — Да. Она умерла. — Голос его стал глухим, безжизненным. — Я умолял Дамблдора помочь ей. Спрятать. Сделать хоть что-нибудь. Но ничего не получилось. Поттеры умерли в тот день. Женщина, которую я любил, погибла страшной смертью из-за моей ошибки. — Ты не хотел этого. Ты не знал… — Не знал… — он перебил меня, и в его голосе впервые прорвалась горькая, ядовитая горечь. — Но мог догадаться. Я никогда не прощу себе этого. Её кровь всегда будет на моих руках. Он замолчал, снова глядя в пустоту. Потом медленно, почти неохотно, добавил: — И, возможно, тебе не хочется слышать этого… но я никогда не забуду Лили Эванс. Она навсегда останется в моей памяти. Он сказал это не как признание в любви, а как приговор самому себе. Как клятву верности призраку. И в этом была его самая страшная правда — он был предан мёртвым больше, чем живым. И теперь, сказав это вслух, он, казалось, ждал, что я отшатнусь. Что уйду. Потому что кто захочет делить сердце с тенью? Тишина повисла тяжёлым, хрупким полотном. Его слова — о смерти, о вине, о вечной верности призраку — висели в воздухе, как дым после взрыва.  И главный вопрос, который я боялась задать, всё же вырвался наружу. — Ты любишь её? До сих пор? Он не ответил сразу. Его пальцы, лежавшие на моей руке, слегка дрогнули. — Смотря что ты имеешь в виду, Катерина. Я люблю её. Но не как женщину. Как… подругу. Как единственного друга в моей жизни. Как человека, который принимал меня таким, какой я есть, пока я не назвал это грязное слово. Его голос был тихим, но в нём не было сомнения.  Это была не романтическая тоска — это была память.  Память о единственном свете в кромешной тьме. — Чувство вины убивает меня по сей день. Если бы я не рассказал Тому о пророчестве, Лили была бы жива. У Гарри Поттера были бы любящие родители. Он произнёс это так, будто читал давно заученный, болезненный текст. Словно эти слова выжгли в нём колею, по которой его мысли ходили годами. Я кивнула, не глядя на него. Понимала. Слишком хорошо понимала, как чувство вины может годами точить душу изнутри, как незаживающая рана. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Я понимаю, почему ты винишь себя. Но… Это… Не совсем твоя вина, Северус. Если бы… Если бы ты знал… Ты бы поступил по-другому. Я сказала это не для того, чтобы оправдать.  Просто потому, что верила.  Верила в того человека, который сейчас сидел рядом со мной — сломанного, закрытого, но всё же способного на тихую, неумелую нежность. Он наконец повернулся ко мне. Его чёрные глаза встретились с моими, и в них не было привычной стены. Была усталость. И что-то ещё — слабый, робкий проблеск… облегчения? Будто он впервые сказал это вслух кому-то, кто не осудил, не отвернулся, а просто принял. — Ты права, — прошептал он. — Я бы поступил по-другому. Это было не отрицание вины. Это было признание, что где-то глубоко внутри, под грузом лет и боли, всё ещё жил тот мальчик, который любил Лили Эванс.  И этот мальчик не хотел бы смерти своей подруги. Я грустно улыбнулась ему и снова легла головой на его плечо. Он не отстранился. Наоборот — его рука обвила мои плечи, притянула ближе, будто в этом простом прикосновении искал спасения от собственных демонов. — Мы справимся со всем этим, Северус. Он не ответил. Просто кивнул, и его подбородок коснулся моих волос. — Я буду надеяться на это, — прозвучало наконец тихо, почти неслышно, прямо у моего виска. И в этих словах, простых и лишённых пафоса, была целая вселенная. Надежда — чувство, которое он, казалось, похоронил много лет назад. Но сейчас, здесь, в полумгле своего кабинета, с моей головой на плече, он позволил ей снова тлеть. Слабо, осторожно, как огонёк в ледяной пустыне. Но он тлел. И этого пока было достаточно.