Однополярности

— Мы с тобой шёпотом, шёпотом

Спрашивали, что потом, что потом будет?

Шёпотом, шёпотом

Не хочу кричать о том, что друг друга забудем

Шёпотом, шёпотом

Спрашивали, что потом, что потом будет?

Шёпотом, шёпотом

Не хочу кричать о том, что мы разные люди

Сергей Лазарев - «Шепотом»

***

Катерина Бёрнс. Мы с Маркусом направляемся в кабинет зелий. Коридоры пустынны — уже вечер, и большинство студентов разошлись по гостиным или библиотекам. Шаги Маркуса звучат гулко и чуть неуверенно, не так, как обычно. — Думаешь, я справлюсь? — его голос, на удивление, лишён обычной грубоватой уверенности. — Я уверена, Марк. Я дала тебе всё, что знаю сама. Ты научился. Справишься. Мы останавливаемся у знакомой дубовой двери. Отсюда доносится слабый запах полыни и металла. — Всё будет хорошо, я рядом, — говорю я, скорее для себя, чем для него. Стучу. Открываю. — Входите. Голос Снейпа из глубины кабинета звучит ровно, без интонаций. Мы входим. Маркус сразу направляется к своему котлу — тому самому, за которым он безнадёжно провалился в прошлый раз. Я же занимаю место за последней партой, в тени. Не помощник, не наблюдатель — просто присутствую. Молчаливая поддержка. Северус стоит у доски, выводит мелом состав зелья — что-то сложное, на грани программы седьмого курса. Его движения точные, без лишних жестов. Спина к нам. — У вас ровно час, Флинт. Не заставляйте меня пожалеть о решении пойти вам навстречу. Маркус сдавленно кивает, уже разбирая ингредиенты. Его плечи напряжены, но движения уверенные — он помнит всё, что мы отрабатывали. Я открываю книгу, но не читаю. Краем глаза слежу за Маркусом, за пламенем под котлом, за тенью, которую отбрасывает Снейп, медленно прохаживаясь между рядами. И тогда я ловлю его взгляд. Он остановился у своего стола, будто изучая журнал, но его глаза — чёрные, нечитаемые — прикованы ко мне. Не спрашивая вслух. Просто смотрят. «Как ты?» — будто говорит этот взгляд. «После вчерашнего. После всего.» Я слегка, едва заметно, улыбаюсь. Не широко, не радостно — просто уголки губ чуть дрогнули. «Всё в порядке.» Он отвечает тем же — почти неуловимым движением брови, мгновенным смягчением взгляда. Потом отводит глаза, будто ничего не было. Час проходит быстрее, чем я ожидала. В кабинете стоит тишина, нарушаемая лишь бульканьем зелья, скрежетом ступки и мерным тиканьем старых часов на стене. — Я закончил, сэр, — наконец говорит Маркус, голос его хрипловат от напряжения. Снейп медленно подходит. Не торопится. Сначала осматривает котёл — цвет, консистенцию, запах. Потом берёт пробу на тонкую стеклянную палочку, подносит к свету. Его лицо не выдаёт ничего. — Зачтено, — произносит он наконец. Голос сухой, но без привычной язвительности. — Оценка «превосходно». Вы допущены к экзаменам. Маркус замирает, будто не веря своим ушам. Потом его лицо озаряет редкая, почти детская улыбка облегчения. — Благодарите Бога и, конечно, мисс Бёрнс, — добавляет Снейп, и его взгляд снова скользит ко мне, теперь уже открыто. — Убеждён, именно она помогла вам взяться за голову. Я смущённо улыбаюсь, чувствуя, как тепло разливается по щекам. Маркус оборачивается ко мне, кивает — коротко, но выразительно. Спасибо. — Спасибо, профессор, — говорит он, уже собрав вещи. Снейп лишь кивает, отворачиваясь к своему столу, давая понять, что аудиенция окончена. Мы выходим в коридор. Дверь закрывается за нами с тихим щелчком. Маркус выдыхает, проводя рукой по лицу. — Чёрт, Кэт, я думал, он меня сейчас разорвёт на атомы, а он… «превосходно». Я улыбаюсь, на этот раз уже искренне. — Говорила же — справишься. Он хлопает меня по плечу, и мы идём по коридору, но в голове у меня остаётся не оценка Маркуса, а тот мгновенный, тихий взгляд в полумгле кабинета. И понимание, что самые важные разговоры между нами теперь будут происходить без единого слова.

***

Дни пролетали незаметно. Экзамены приближались, нервы студентов накалялись с каждым днём, а воздух в замке гудел от зазубренных заклинаний и тревожного шепота. Одно в моей жизни оставалось неизменным. Одно имя. Северус Снейп. Он продолжал быть моим наставником.  Когда Дамблдор узнал, что я допущена к экзаменам по всем предметам, он в своём кабинете, попивая лимонный чай, мягко напомнил о своём намерении оставить меня работать в Хогвартсе.  Это дало мне не просто мотивацию — дало цель. Будущее, в котором я могла видеть себя.  И его. Северусу, пожалуй, повезло меньше — из-за моей ненасытной тяги к знаниям я засыпала его миллионами вопросов, на которые он… терпеливо отвечал.  Нет, не просто терпеливо — с той сосредоточенной, почти хищной внимательностью, с которой он подходил ко всему стоящему.  Убеждена, он гордился мной. И моей одержимостью зельями. Просто не желал и не умел это признавать вслух. « — Неугомонная девчонка. Хорошо, сейчас покажу. Смотри. — Спасибо, Сев! А ещё, по поводу этого зелья…» Так проходил каждый вечер.  Тема наших отношений — того, что было между строками учебников и поверхностных касаний, — затрагивалась… не часто.  Словно мы оба боялись разрушить хрупкое равновесие. « — Ты не жалеешь, Катерина? О боги, опять этот глупый вопрос. — Жалею о чём? — непонимающе произносила я и целовала его в уголок губ, чувствуя, как он слегка замирает. — Не притворяйся. Я закатывала глаза: — Нет, не жалею. Я счастлива.» Но мы до сих пор не говорили о любви.  Не называли нас… парой.  Я понятия не имею, кто мы друг другу в глазах мира.  И даже в своих собственных.  Между нами не было нового интима, ничего открыто запретного — лишь я иногда, в моменты тишины, дарила ему редкие, лёгкие поцелуи.  И он принимал их — не отстраняясь, но и не углубляя. Но и… называть это просто дружбой было бы настоящей ложью. Я давно поняла — я люблю его. Тихо, безвозвратно, безнадёжно. Мне не важно, взаимно это или нет. Он позволяет любить себя. И позволяет быть рядом. Спасибо хотя бы за это, профессор Снейп.

***

Джон с той ситуации не объявлялся. Хейли вообще ведёт себя так, словно боится смотреть мне в глаза. Насколько я знаю, их обоих изрядно наказали. За что именно прилетело Хейли, я не знаю, но, видимо, прилетело хорошо — она вообще не реагирует на меня, будто я прозрачная. И слава богу. Пусть так и остаётся.

***

У нас уже закончились уроки — промежуточные оценки выставлены, осталось дождаться экзамена и выпуска. Совсем немного. А значит, и времени на невысказанное осталось ещё меньше. Я в очередной раз, как и все вечера до этого, направляюсь к Снейпу. Стучу. — Можно? — Разумеется. — Что ты приготовил для меня сегодня? — спрашиваю я, сбрасывая мантию на спинку стула. Он начинает рассказывать об очень сложном зелье, которым нам предстоит заниматься сегодня. Оно не входит в школьную программу, потому что простым школьникам не нужно его знать, а вот профессиональным зельеварам… определённо необходимо. Его голос звучит ровно, профессионально, но в углах его глаз я замечаю ту самую, редкую искру интереса — ту, что зажигается, только когда он говорит о чём-то по-настоящему стоящем. Обо мне? Или о зельях? Я принимаюсь за работу под его наставлением. Спустя пару часов трудной, почти медитативной работы — всё готово. Зелье переливается в колбе глубоким, бархатным цветом ночного неба. — Хорошо. Я уже давно понял, что учишься ты быстро, — произносит он, и в его голосе звучит… удовлетворение? Гордость? — Чаю? — Конечно. Он разлил чай по бокалам и присел на небольшой диванчик, жестом приглашая меня занять место рядом. Воздух в кабинете пахнет теперь не только травами, но и чем-то тёплым, почти домашним — чаем, древесной пылью, его одеколоном. — Что будет после моего выпуска? — спрашиваю я прямо, не давая себе передумать. — О чём ты? — говорит он, делая глоток, но я вижу, как напряглись его пальцы на бокале. — С нами. Что будет с нами. Он замолчал. Поставил чашку на стол с тихим, точным щелчком. — Ты знаешь, что ты дорога мне. — Знаю. — Моё сердце начинает биться чуть быстрее. — Но это… всё, что ты говоришь. Дорога, ценна, близка. Не более. Ты же понимаешь, что я тебя… Он прервал меня. Поднял руку, не резко, но достаточно, чтобы я замолчала. — Тише. Прошу, подожди. Осталось не так много времени, Катерина. Скоро ты выпустишься, и всё встанет на свои места. Я обиженно закатываю глаза, отворачиваюсь к камину. Опять. Всегда «подожди», «не сейчас», «скоро». — Неугомонная, — слышу я его голос, тише, ближе. Он берёт меня за руку — нежно, но твёрдо. Его пальцы обвивают моё запястье, и от этого простого прикосновения по спине пробегают мурашки. — Скажи, ты веришь мне? Я смотрю ему в глаза. В эти чёрные, глубокие глаза, в которых сейчас нет ни сарказма, ни защиты — только серьёзность. И что-то ещё… надежда? Страх? — Да, — отвечаю я, и это правда. Я верю ему. Даже когда не понимаю. — Тогда я повторюсь: подожди. Немного. Он не отпускает мою руку. Наоборот — его взгляд опускается на мои пальцы, задерживается там, будто впервые рассматривая их линии, шрамы от котлов, тонкие вены под кожей. Потом он медленно, почти нежно подносит мою руку к своим губам. Его поцелуй на моей руке — не страстный, не властный. Он лёгкий, почти невесомый, но от него по коже разливается волна тепла, острое и сладкое, как удар тока. Его губы, обычно сжатые в тонкую, строгую линию, сейчас мягкие. Он целует не костяшки, не ладонь — а тыльную сторону руки, чуть выше запястья, где бьётся пульс. Будто даёт клятву. Или ставит печать. Это длится мгновение, но в этом мгновении — целая вселенная. Обещание. Признание. Мольба. Он отпускает мою руку, и кожа там, где касались его губы, продолжает гореть. В его взгляде я читаю то же, что и в поцелуе — не слова, но твёрдое, безмолвное обязательство. Что это ожидание того стоит. Что за ним — что-то большее. И я киваю. Потому что верю. Потому что готова ждать. Потому что даже в этой неопределённости есть своя, странная, хрупкая уверенность — уверенность в нём. — Ты готовишься к экзаменам? — Да, конечно. — Тебе нужна помощь? Я задумалась. Помощь от Северуса будет бесценной — он сильный волшебник и блестящий наставник. Но… — У меня, в целом, всё получается. Но я спрошу, если что-то пойдёт не так. Он удовлетворённо кивает. Воздух в кабинете тёплый, насыщенный запахом старой бумаги и его одеколона. — Насколько ты планируешь остаться в Хогвартсе? — спрашиваю я, уже зная ответ, но желая услышать его снова. — Ровно настолько, чтобы научить тебя всему и передать полномочия. Он выращивает себе замену. И этой заменой стану я. Мысль одновременно пугающая и пьянящая. — Почему ты так уверен, что у меня получится? — Для своего юного возраста ты показываешь невероятные результаты, Катерина. Его ответ звучит как констатация факта, но в нём нет и тени сомнения. Я решаю подловить его. Подколоть. Как истинная слизеринка. — Ты гордишься мной? Он замолчал. Смотрел мне в глаза несколько секунд — так пристально, будто искал в них подвох.  Потом, почти неохотно, признал: — Да… Да, я горжусь. Слова дались ему нелегко, но они прозвучали искренне. Я придвинулась ближе, сокращая расстояние между нами. — Ты редко говоришь о том, что чувствуешь. — Я не вижу необходимости в этом. Сейчас. Я обиженно фыркнула: — А я вижу. И, не дав ему опомниться, потянулась к его губам и поцеловала. Легко, почти небрежно. Он мгновенно отстранился, словно обжёгся. — Катерина, — в его голосе прозвучало низкое предупреждение. Я лишь лукаво улыбнулась и снова потянулась к нему, уже увереннее. На второй раз он, кажется, и правда боролся с собой — я видела, как дрогнули его веки, как сжались пальцы на подлокотнике. Но он сдался. Его губы ответили — сначала сдержанно, потом глубже, горячее. Ободрённая, я переместилась к нему на колени. Его руки отреагировали сразу же: одна легла мне на талию, притягивая ближе, а другая вцепилась в мои волосы, удерживая мое лицо в нужном ему положении. Он целовал меня собственнически.  В этом поцелуе не было вопросов — только утверждение. «Ты моя». И я плавилась в его руках, каждая клеточка моего тела жаждала большего, молила о продолжении. Он резко отстранился. Его дыхание было сбитым, глаза потемнели. — Ты ходишь по очень опасной грани, Катерина. — Я знаю, — прошептала я и слегка поёрзала на его коленях, чувствуя, как подо мной напрягается его тело. Он судорожно выдохнул, почти рычаще, и снова притянул меня за волосы в поцелуй. Грубее, отчаяннее. Его рука на моей талии сжималась одновременно нежно и страстно, и каждой клеточкой я чувствовала его возбуждение, его борьбу, его желание, которое он так яростно пытается обуздать. Ну и почему вы не действуете, Северус Снейп? — пронеслось у меня в голове, но я не произнесла это вслух. Потому что в его поцелуе уже был ответ. Ответ, полный страха, желания и той самой опасной грани, которую мы оба вот-вот переступим. Но мои надежды не оправдались.  Резко, одним движением руки, он оттолкнул меня — не грубо, но с такой твёрдой решимостью, что я чуть не потеряла равновесие. — Нет, Катерина. — Его шёпот был глухим, надломленным. Возбуждённым. Я слышала это. Видела тень в его глазах. — Ты же хочешь. — Совершенно не важно, чего я хочу. Он быстро взял себя в руки. Дыхание выровнялось, взгляд стал ледяным, как будто тот страстный поцелуй был лишь миражом. Но я видела, как дрожит его рука, прежде чем он прячет её в складках мантии. — Не делай так. — Почему, Северус…? — Нам нельзя. — Ты уже подпустил меня к своему сердцу. Ты уже принимаешь мои касания, поцелуи, чувства. Но отталкиваешь. Не даёшь говорить о любви, не даёшь… того, чего мы оба хотим. — Так нужно. — Кому нужно, Северус? Точно не мне. И я сомневаюсь, что тебе. — Так. Нужно, Катерина. Я закатываю глаза, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы от злости и обиды. Не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь и выхожу из кабинета, хлопнув дверью чуть громче, чем нужно. Хватит с этого дня. Пора спать.

***

Северус Снейп. Дверь захлопнулась с отголоском, который долго стоял в тишине кабинета. Он остался сидеть, его пальцы впились в подлокотники кресла, будто пытаясь удержать себя от того, чтобы рвануться за ней. «Ты же понимаешь, что я тебя…» — проносится в голове её незаконченная фраза. Любовь. Чувство, которое он искоренял годами.  Чувство, в которое он не верил и не хотел верить.  Чувство, которое приносило лишь боль, страдания и разочарования.  Любовь убивала — сначала медленно, потом внезапно. Он знал это лучше многих. Но всё же… чувство, которое теперь наполняло его сердце до краёв, как сильнодействующий яд, от которого нет противоядия. Она — его ученица. Его будущая замена. Она младше его на десять лет. Маленькая, хрупкая Катерина Бёрнс.  Его личная язвочка на нёбе, которую невозможно игнорировать — болит, напоминает о себе с каждым движением, с каждым взглядом. Его спасительница и палач.  Его самое святое чувство и его самый порочный грех.  Он уже давно всё понял для себя. Давно осознал, что она — единственный свет в его тёмной, затхлой жизни.  Но вот… Он не хочет такой жизни для неё.  Не хочет, чтобы она дышала тем же ядовитым воздухом, которым дышал он. Не хочет, чтобы она пачкалась в его грязи, в его прошлом, в его вечной войне с призраками. Она такая светлая. Такая нежная.  Такая… живая. Но он уже не сможет оставить её. И в этом, отчасти, есть и её вина. Она ворвалась в его жизнь не как ученица — как землетрясение. Перекопала всё, что он десятилетиями прятал под слоями льда и цинизма. Он одновременно ждёт и боится её выпуска. Ждёт, потому что тогда исчезнет эта проклятая граница «учитель — ученик». Боится, потому что тогда исчезнет и последний формальный барьер, сдерживающий его от того, чтобы сорваться окончательно. Его взгляд словно случайно цепляется за нижний ящик стола. Там, под стопками пергаментов, лежит крошечная коробочка, обёрнутая в тёмный шёлк. Он даже не помнит, когда купил её. Просто однажды увидел в окне магазина в Хогсмиде и вошёл, будто в трансе. А потом спрятал, как улику. «К чёрту. Рано об этом думать. Она ещё не выпустилась.» Но он думал. И думал много. Каждую ночь, когда она уходила, и кабинет наполнялся её отсутствием. Он думал о том, как она смеётся, когда у неё получается особенно сложное зелье. Как хмурит брови, сосредотачиваясь. Как смотрит на него — не с восхищением ученицы, а с тем тёплым, беззащитным пониманием, от которого у него сжимается горло. «Как я позволил ей забраться так глубоко в свою душу? Как я позволил себе целовать её губы, смотреть с обожанием? Что ты делаешь, Нюниус?» Он провёл руками по лицу, ощущая под пальцами шрам — вечное напоминание о прошлых ошибках. Ошибках, которые привели к смерти. Ошибках, которые он не мог допустить снова. Особенно с ней. Он подошёл к окну. Ночь была чёрной, безлунной. Где-то там, в комнатах Слизерина, она сейчас лежала, наверное, злая на него. Или плакала. От этой мысли в груди заныло тупой, знакомой болью. «Подожди, — мысленно повторил он ей, глядя в темноту. — Подожди немного. Я найду способ. Или уничтожу всё, прежде чем причиню тебе боль.» Но он уже знал, что уничтожить это — всё равно что вырезать себе сердце.  А без сердца, как он убедился, можно жить. Но это не будет жизнью. Это будет существование.  А он уже устал просто существовать.

***

Катерина Бёрнс. Я буквально влетела в гостиную Слизерина, дверь захлопнулась за мной с таким грохотом, что даже портрет саламандры на стене недовольно фыркнул.  Уже поздно, огни в камине догорали, и в зыбком свете углей сидел лишь Маркус, развалясь в кресле с выпуском «Пророка».  Услышав мои шаги, он оторвался от газеты — и сразу посмотрел мне прямо в лицо. Его взгляд, всегда такой прямой, сейчас стал острым, сканирующим. — С тобой что, позволь спросить? — голос его был спокоен, но в нём уже звучала готовность к действию. И тогда всё, что я сдерживала с того момента, как вышла из кабинета Снейпа — обида, злость, боль от его отстранения и жгучий стыд за свою наглость, — вырвалось наружу предательскими слезами. Они потекли по щекам тихо, но неудержимо, как дождь по стеклу. — Эй, Кэт, ты чего…? — Маркус отбросил газету, встал, его лицо выразило растерянность, смешанную с мгновенной тревогой. Он не был создан для слёз — ни своих, ни чужих. Я ничего не ответила. Не могла. Просто опустилась на диван рядом с ним, закрыла лицо руками, чувствуя, как пальцы становятся мокрыми и липкими от слёз. Пахло дымом, кожей и его лёгким, знакомым запахом — запахом друга, который не предаст. Он тяжело вздохнул — не раздражённо, а с тем пониманием, которое было между нами с самого начала. Потом сел рядом, неловко, по-братски обнял меня за плечи, притянул к себе.  И просто молчал. Не задавал вопросов. Не требовал объяснений. Его рука была тяжёлой и тёплой на моей спине, а другое плечо стало твёрдой опорой, чтобы не развалиться на части. Обнимал и молчал, ожидая, когда я приду в себя для разговора. Или просто приду в себя.  Казалось, мы просидели так очень долго — пока огонь в камине не потух совсем, оставив лишь багровые угли, пока слёзы не высохли, оставив на лице стягивающую солёную маску. Наконец я оторвала руки от лица, вздохнула — глубоко, с дрожью — и уставилась в тлеющие угли. Они были похожи на мои чувства — уже не пламя, но все ещё жар, способный обжечь. Маркус слегка разорвал объятия, отодвинулся ровно настолько, чтобы видеть моё лицо, но его рука осталась на моём плече. Краем глаза я видела его профиль в полумгле — сжатые губы, нахмуренный лоб, всё то же беспокойство, но теперь приправленное терпением. Он ждал. — Ты же помнишь, что у тебя всегда есть я? — сказал он тихо, не глядя на меня, будто обращаясь к огню. Я киваю.  Горло всё ещё было зажато, слова не шли. Молчу ещё пару секунд, собирая в кучу все обрывки мыслей, всю боль, всю эту невыносимую тяжесть в груди. И наконец выдыхаю то, что не говорила никому, даже самой себе вслух: — Я люблю его, Маркус. Фраза повисла в тихом, тёмном зале, простая и страшная в своей окончательности. Признание не в счастье, а в ране. Не в взаимности, а в безнадёжности.  В любви к человеку, который только что оттолкнул меня, потому что «так нужно».