A Smile and a Ribbon

Рождение Реббеки, как и её первое путешествие, было делом спешки и неожиданных кульбитов. Она появилась на свет в зыбком купе поезда, мчавшегося где-то между Манчестером и Ливерпулем, в самый разгар гастрольного сезона 1897 года. Её мать, Эвелин «Светлячок» Миллс, отыграла номер на трапеции вечером, а к утру уже держала на руках крошечное, сморщенное существо. Роды принимал отец, Джонатан «Молния» Миллс, жонглёр и канатоходец, чьи обычно несокрушимо твёрдые руки в тот день дрожали, как листья на ветру. — Смотри, Джонни, — прошептала Эвелин, прижимая дочь к груди. — Она не плачет. Она просто смотрит. И правда, девочка широко распахнула серо-голубые глаза, будто с первого взгляда пыталась разглядеть суть этого катящегося, тряского мира. Мира, который для неё навсегда будет миром цирка. Детство Бэкки было колыбелью из бархата костюмов и суровых уроков выживания. Её кроваткой служил сундук с реквизитом, убаюкивали не колыбельные, а гул толпы и скрип фургонных колёс. Ходить она научилась на упругой страховочной сетке, а её первыми словами были «мама», «папа», «полёт» и «ап!» (как сокращение от «апплодисменты»). Родители не были жестокими, но были требовательными. Ведь цирк — не место для слабых. — Руки крепче, птенчик! — наставлял Джонатан, поправляя хватку её крошечных пальцев на миниатюрном гимнастическом кольце. — Земля — это скучно. Твоя стихия — воздух. Но чтобы летать, нужно быть сильнее железа. Эвелин учила её не столько акробатике, сколько искусству быть на сцене. — Улыбка, Бекки, — говорила она, мягко приподнимая уголки губ дочери. — Даже если внутри всё сжалось в комок. Ты не просто делаешь трюк. Ты даришь людям чудо. Видишь эти лица внизу? У них серые будни, а мы приносим им радугу. Пусть она и сделана из тряпок и пота. Первые её выходы на манеж были в образе живого реквизита: ангелочка в позолоченных крылышках, которого Джонатан ловил, подбрасывая выше своей головы, или сверкающего бутона, распускающегося в руках у «Светлячка». Публика обожала её. А когда на её щеках, уже в пять лет, окончательно прорезались очаровательные ямочки, директор труппы, старик МакКриди, хлопнул себя по колену: — Да это же готовый образ! Наша новая звезда — Мисс Димпл! Так родилось её сценическое имя. И её первый личный номер: простая, казалось бы, игра с лентами и мячами. Но Бэкки вплетала в движение лент такую детскую, искреннюю радость, а её песенка-припев «Dance, dance, Mr. Dimple’s chance!» была такой звонкой, что зал всегда взрывался аплодисментами. Но цирковая радуга была хрупкой. Осенью 1907 года труппа гастролировала в промышленном городишке на севере Англии. Шёл холодный дождь. Манеж был раскисшим, металл трапеций — скользким. Номер «Полёт Амуров» был сложным: тройной перекрёстный обмен в воздухе. Маленькая Бэкки смотрела на родителей снизу, затаив дыхание, как всегда. Они взлетели — два силуэта на фоне грязного брезента шатра. Джонатан сделал посыл. Эвелин пошла на приём. И в этот миг её пальцы, замёрзшие и уставшие, сорвались с перекладины. Раздался не крик, а короткий, страшный хлопок о край натянутой, но отсыревшей и провисшей страховочной сети. А затем — гробовая тишина, нарушаемая только шумом дождя по крыше. Бэкки застыла на месте. Она не побежала. Не закричала. Она просто смотрела, как из-под сети, бессильно свесившись, стекает ярко-алая лента, точь-в-точь как та, с которой она только что выступала. Жизнь после этого разделилась на «до» и «после». «После» было серым, беззвучным и бесцветным. Труппа собрала деньги на похороны. Старик МакКриди, вытирая слёзы жирным носовым платком, положил руку на её плечо: — Димпл, детка… Цирк — это семья. Останешься с нами. Будешь работать. Больше некому. Она и осталась. Но её улыбка стала механической, а ямочки на щеках теперь появлялись только от напряжения мышц. Она оттачивала трюки до автоматизма, добавляла в номер сложные акробатические пируэты, словно пыталась физической болью в мышцах заглушить другую. Она научилась петь, даже когда внутри была пустота. Публика аплодировала «очаровательной сиротке Мисс Димпл», не подозревая, что за этой улыбкой скрывается ледяная тишина того вечера. Спасителем, точнее, спасительницей, оказалась новая владелица труппы, решившая попытать счастья за океаном, в Америке. Она разглядела в Бэкки большой потенциал. — В Штатах любят такие типажи, — говорила она, изучая девочку. — Миловидность, трагическая история, британский шарм. Там твоя песенка найдёт отклик. Так весной 1908 года десятилетняя Реббека Миллс оказалась на палубе парохода, смотрящей на удаляющиеся берега Англии. У неё в крошечном сундучке лежали сиренево-бирюзовый костюм, белые перчатки, пожелтевшая фотография улыбающихся родителей на фоне шатра и тяжесть, которую нельзя было упаковать. Атлантика была бурной. Но Бэкки думала, что после того вечера под дождём никакая буря не может испугать её. Она стояла у поручней, чувствуя солёные брызги на лице, и впервые за много месяцев в её душе что-то шевельнулось. Не радость. Нет. Но — ожидание. Острая, колющая надежда на то, что в новых землях, под новыми небесами, может быть, пустота внутри найдёт чем заполниться. Хотя бы новыми лицами, новыми трюками, новой пылью манежа.