A Smile and a Ribbon

Пароход, словно уставший железный левиафан, выдохнул их на причал Портленда. Последние мили до Дерри преодолевали на грохочущем поезде, а затем — на запряжённых усталыми лошадьми повозках, гружённых пёстрым скарбом. Дорога казалась Реббеке бесконечным туннелем из сосен и унылого неба. Но когда колеса наконец заскрипели по булыжникам окраин Дерри, воздух вдруг изменился. Его наполнили не запахи моря или фабрик, а густой, почти осязаемый коктейль звуков и ароматов: сладкая вата жгла ноздри приторной сладостью, смешанной с дымом жаровен; рёв не то зверя, не то механизма; далёкая, весёлая трель шарманки; и главное — гул толпы, тот особенный, карнавальный гул, где слышны и смех, и визг, и возбуждённый галдёж. — Ну вот, Димпл, — сказала владелица труппы, миссис Хартли, указывая рукой вперёд, где за низкими домами маячили верхушки шатров и флаги. — Карнавал братьев Сантини. Наше новое пристанище. Скромнее лондонских цирков, но публика, говорят, благодарная. Карнавал оказался миром в мире. Не такой грандиозный, как большие европейские цирки, но невероятно живой, пестрый и шумный. Повсюду толклись фермеры в грубых одеждах, городские щёголи, и, конечно же, орды детей с горящими глазами и липкими от сладостей пальцами. Бэкки, привыкшая к чёткому распорядку «шатёр-вагон-манеж», на мгновение растерялась от этой какофонии. Пока взрослые решали дела с организаторами, ей позволили пройтись, «прочувствовать почву». Она бродила мимо балаганчиков с сильными мира сего и бородатыми женщинами, палаток с гадалками и тирами, и её сердце, несмотря на всю оцепеневшую горечь, по привычке искало знакомое — ловкость, грацию, представление. И она его нашла. На небольшой, устланной опилками площадке, огороженной лишь канатом, собралась кучка ребятни. Оттуда доносились взрывы смеха. Бэкки встала на цыпочки, заглянула через чьи-то плечи. И замерла. Там был Он. Высокий, чуть нелепый в своём бежевом костюме с алыми помпонами, с огромными тряпичными башмаками и оранжевым вихром парика. Его лицо было выбелено, а по щекам стекали две красные, как будто кровавые, слезы. Но это не было страшно. Потому что глаза у него были голубые-голубые, один из которых лениво косил к виску, а рот растянут в такой искренней, глуповатой и доброй улыбке, что сомневаться в его расположении было невозможно. Это был Пеннивайз. Танцующий Клоун. Он не делал сложных трюков. Он… танцевал. Вернее, пытался. Он подпрыгивал, шаркал огромными башмаками, кружился и обязательно спотыкался — то на ровном месте, то на собственном шарфе, который то и дело выскальзывал у него из рук. Каждое падение было не неудачей, а частью шоу, комичным кульбитом, после которого он вставал с таким удивлённым и обиженным выражением на лице, что дети хохотали до слёз. — Ой-ой-ой! — голос у него был бархатистым, чуть хрипловатым, как у доброго деда, который рассказывает сказку. — Кажется, эти туфли сегодня меня совсем не слушаются! Может, они хотят танцевать сами? Эй, туфля, стой смирно! Бэкки забыла, что она цирковая артистка, видевшая величайших акробатов Европы. Она смотрела, как заворожённая. В его неуклюжести была такая потрясающая, живая грация! Каждое движение, даже падение, было выверено и доведено до абсурдного совершенства. Он не просто изображал смешного — он был смешным, и от этого становился невероятно родным и безопасным. Он ловил взгляды детей, подмигивал, шептал что-то смешное на ушко самым робким, и те расцветали улыбками. А потом он достал из кармана маленькие серебряные колокольчики. Начал жонглировать. И снова — «неудачно». Колокольчики падали, звенели, закатывались под тумбочку, откуда он их с комичным отчаянием выуживал. И в этом «провале» было больше искусства, чем в безупречной работе самых знаменитых жонглёров. Он создавал не представление, а волшебство простоты и добра. Детский восторг Ребекки, который она считала навсегда похороненным под грудой профессионального цинизма, вдруг вырвался на свободу. Она засмеялась. Звонко, по-детски, так, что на её щеках прорезались те самые, знаменитые ямочки. Номер закончился. Клоун Пеннивайз раскланялся, раздал детям несколько надувных шариков, скрученных в смешных зверюшек, и скрылся за краем парусиновой шторки, ведущей в заднюю часть небольшого балаганчика. Бэкки стояла, всё ещё улыбаясь, когда услышала рядом тихий, спокойный голос: — Он хорош, правда? Папа всегда умел их рассмешить. Девочка обернулась. Рядом стояла её ровесница, может, на год-два младше её самой. Строгая, несмотря на юный возраст. Тёмные волосы были аккуратно убраны, платье простое, но чистое. Но главное — глаза. Большие, умные, печальные. В них Бэкки увидела отражение чего-то знакомого — той самой тишины «после». — Папа? — переспросила Бэкки, ошарашенная. — Да. Боб Грей. Он же Пеннивайз, — девочка кивнула в сторону ушедшего клоуна. — Я Ингрид. Его дочь. Бэкки, ещё полная впечатлений от номера, выпалила: — Он был потрясающий! Я… я тоже выступаю. Я — Димпл. Реббека Миллс. Мы только что приехали с труппой. В глазах Ингрид мелькнул интерес. — Циркачи? Настоящие? — Были, — вдруг вырвалось у Бэкки, и её улыбка на миг потухла. — Теперь я одна. Ингрид молча посмотрела на неё. Не с жалостью, а с пониманием, которого не ждёшь от ребёнка. Она кивнула, будто приняла эту информацию как нечто само собой разумеющееся в их общем карнавальном бытии. — Пойдём, — просто сказала Ингрид. — У нас за балаганом есть тихое место. Папа всегда отдыхает после номера. Можно посидеть. Она повела Бэкки за шатёр, где стояла колченогая скамейка и ящик из-под реквизита. Отсюда был слышен приглушённый гам карнавала, но царила почти идиллическая тишина. Через несколько минут к ним вышел уже Боб Грей с остатками гримма на лице. Без парика и пестрого костюма он казался усталым, обычным человеком с печальными голубыми глазами и мягкой улыбкой. Увидев новое лицо, он не удивился. — А, у Ингрид появился друг? — спросил он, и голос у него был таким же бархатным, но без клоунской хрипотцы. — Добро пожаловать в наше скромное королевство, юная леди. — Это Реббека, папа. Она артистка. Цирковая. — О! — в глазах Боба Грея вспыхнул профессиональный, тёплый огонёк. — Значит, коллега. Рад тебя видеть, Реббека. Ингрид редко… находит себе компанию здесь. Так началось их знакомство. Бэкки, зачарованная добротой Боба и его магией на сцене, и Ингрид, нашедшая в новой подруге того, кто понимал язык сцены и тишину утраты без лишних слов. Они сидели на той скамейке, пока Боб Грей снимал грим тряпочкой, смоченной в жирном креме, и рассказывал забавные истории о проделках карнавальных фокусников. А Бэкки, глядя на дочь и отца, впервые за долгие месяцы почувствовала не леденящую пустоту, а странное, щемящее тепло. Она снова была не одна. Она нашла в этом шумном, чужом Дерри островок понимания под скромным шатром танцующего клоуна и его серьёзной, печальной дочери.