Часть 5. Бирюзовая кукла.
29 декабря 2025 г., 00:48
Гримёрка Ребекки была её святилищем — крошечным, пропахшим воском, пудрой и мечтами пространством. Теперь она превратилась в тайную лабораторию, где рождался новый образ. На столе, рядом с баночками её собственного грима, появились новые краски: ярко-красная, небесно-голубая, лимонно-жёлтая и тот самый бирюзовый, что перекликался с костюмом Димпл.
Они склонились над эскизами, которые Ингрид рисовала удивительно точно для своих лет.
— Не клоунесса-буфф, — говорила Ребекка, водя пальцем по рисунку. — Ты должна быть… волшебной. Как фея, но из цирка. Смотри: вместо огромного рта — маленькие, аккуратные сердечки у губ. Вместо слёз — звёздочки.
— А парик? — Ингрид морщила лоб. — Я не хочу оранжевый вихрь, как у папы.
— Кудри, — воскликнула Бэкки. — Множество мелких, тугих кудряшек. Как у ангелочков на старых открытках. Белые? Или цвета слоновой кости?
Ингрид, обычно такая сдержанная, в эти часы расцветала. Её глаза горели, пальцы были перепачканы краской. Она примеряла лоскуты ткани, кружилась перед потёртым зеркалом, пробуя разные позы. И Бэкки с удивлением обнаруживала в ней врождённый талант к пантомиме — её тело было удивительно пластичным, а лицо, даже без грима, могло выражать целую гамму комичных и трогательных эмоций.
Однажды, когда они экспериментировали с белилами, Ингрид вдруг рассмеялась — звонко, по-настоящему.
— Знаешь, Ребби, ты всегда такая… идеальная. Димпл-куколка. Давай я сделаю из тебя настоящую куклу. Цирковую!
И прежде чем Бэкки успела возразить, кисточка с холодными, маслянистыми белилами легла ей на щёку. Потом на лоб, на подбородок. Ингрид работала с сосредоточенностью юного художника: провела тонкие, изящные стрелки от уголков глаз, обвела кончик носа и губы не красным, а бирюзовым. Она добавила на скулы две точки-«яблочка» и нарисовала изящные брови-домики.
— Не двигайся! Почти готово!
Когда она закончила, Бэкки осторожно посмотрела в зеркало. И ахнула. Из отражения смотрела не она. Смотрела хрупкая, неземная кукла. Фарфоровая, с грустно-удивлёнными глазами и маленьким, загадочным бирюзовым ртом. Грим не уродовал, а преображал, подчёркивая её природную миловидность, но делая её волшебной, игрушечной.
— Я… — Бэкки не нашла слов.
Ингрид, сияя, схватила её за руки.
— Я научу тебя песне! Ту, что мама иногда пела папе, когда ему было грустно. Слушай!
И она запела. Её голос был чистым, немного наивным, идеально подходящим для простых, трогательных слов о ленточке и улыбке.
A smile is something special…
Она пела, и Бэкки, с её кукольным лицом, невольно начала подпевать, тихо, словно эхо. Они пели дуэтом, смеялись, и в этот миг горечь, тревоги, вся тяжесть их коротких, но трудных жизней отступила. Они были просто двумя девочками, творящими магию в тесной комнатке.
— Видишь? — Ингрид, закончив песню, указала на отражение Бэкки в зеркале. — Ты могла бы так же! Ты была бы не просто акробаткой. Мы с тобой и папой… мы могли бы делать номер вместе! Ты — Тихая Кукла, которая вдруг оживает и начинает петь. Папа — неуклюжий клоун, который пытается её развеселить, а я… я буду Посредником, Феей-заводилкой! Мы бы завоевали весь мир!
Её глаза сияли такой безудержной, чистой надеждой, что Бэкки сердце ёкнуло от восторга и какой-то смутной тревоги. Это было слишком прекрасно, чтобы быть возможным.
И в этот самый миг дверь в гримёрку с силой распахнулась.
На пороге стояла миссис Хартли. Её внушительная фигура заполнила проём. Лицо её, обычно покрытое слоем маскирующей пудры, было красно от негодования. Холодные, словно бусины, глаза скользнули по разбросанным тюбикам, лоскутам, эскизам, по размалёванному лицу Бэкки, по сияющей Ингрид. Воздух в комнате моментально вымерз.
— Что за цирк уродов здесь происходит? — её голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Я ищу свою звезду для репетиции, а она что делает? Балуется в грязи с какой-то… — она презрительно оглядела Ингрид с ног до головы, — …с дочерью местного пропойцы-клоуна.
Бэкки вскочила, будто её ударили.
— Миссис Хартли, мы просто…
— Молчать! — женщина шагнула вперёд, и её тень накрыла обеих девочек. — Я долго смотрела на это сквозь пальцы. Ты, Реббека, забываешь, кто ты есть. Ты — «Мисс Димпл». Мой товар. Мои инвестиции. Я привезла тебя через океан не для того, чтобы ты нянчилась с провинциальными неудачниками! Твоё место — на манеже, в зале для тренировок, а не в этой… конуре, разрисовывая рожицы!
Она схватила Бэкки за подбородок, грубо повернув её размалёванное лицо к свету.
— И что это? Это позорище! Ты думаешь, публика платит деньги, чтобы видеть эту мазню? Они платят за улыбку, за ямочки, за невинность! А не за пародию на клоуна! Смой это. Немедленно.
Ингрид, бледная как полотно, но с твёрдым огнём в глазах, шагнула вперёд, заслонив собой подругу.
— Она ничем вам не обязана! Она помогает мне! И мой отец не пропойца! Он — великий артист!
— Артист? — миссис Хартли фыркнула, и её смех был ледяным и злым. — Он — жалкий пьяница, который развлекает деревенщину дешёвыми падениями. И ты, девчонка, похоже, идёшь по его стопам — лезешь, куда тебя не просят. Убирайся. И если я ещё раз увижу тебя рядом с моей артисткой, я поговорю с братьями Сантини. Уверена, они с радостью избавятся от лишних ртов, зачем им кормить вымирающую семейку клоунов.
Слова ударили Ингрид, как пощёчина. Она отшатнулась, её губы задрожали, но слёз не было. Только смертельная обида и ярость, кипевшая в её тёмных глазах. Она смотрела на Бэкки, словно ждала, что та что-то скажет, вступится.
Но Бэкки парализовало. Старый, животный страх сироты, зависимой от милости хозяйки, сковал её горло. Она видела боль в глазах Ингрид, видела презрение в глазах Хартли, и её собственное отражение в зеркале — прекрасную, бирюзовую куклу, которая вдруг показалась ей уродливой и жалкой.
— Ребби… — прошептала Ингрид, и в этом шёпоте была мольба и последняя надежда.
Миссис Хартли насмешливо подняла бровь, ожидая.
Бэкки опустила глаза. Она не выдержала этого немого поединка.
— Лучше… лучше иди, Ингрид, — выдавила она, и её голос прозвучал чужим, предательски тихим. — Я… мне нужно на репетицию.
В глазах Ингрид что-то погасло. Разбилось. Она посмотрела на Бэкки не с ненавистью, а с горьким, бездонным разочарованием. Она медленно, гордо выпрямилась, кивнула один раз — коротко, резко — и, не сказав больше ни слова, вышла из гримёрки. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.
Миссис Хартли удовлетворённо фыркнула.
— Вот и хорошо. А теперь — смой эту гадость и будь на манеже через пять минут. И чтобы я больше не видела этих дурацких рисунков. — Она повернулась к выходу, но на пороге обернулась. — И запомни, Димпл: твоя магия — в твоей улыбке, а не в клоунском гриме. Ты — не они. Не опускайся до их уровня. Иначе кончишь так же — в нищете и забвении.
Она ушла, оставив за собой тяжёлую тишину.
Бэкки стояла перед зеркалом. Слёзы, которые она сдерживала, наконец потекли, оставляя на белилах чистые, безобразные дорожки, смешивая бирюзовую краску с горечью. Её прекрасная кукла была разрушена. А вместе с ней, казалось, разрушилось и что-то хрупкое, только что родившееся между ней и Ингрид. Она сгребла тряпку и начала сдирать с лица краску, вместе с ней стирая остатки того беззаботного счастья, что царило в комнате минуту назад. Песня про ленточку и улыбку теперь звучала в её ушах злой, насмешливой пародией.
