A Smile and a Ribbon

Дни в Дерри сплетались для Реббеки в новое, странное полотно. С одной стороны — рутина: тренировки, шитьё костюма, вечерние выступления, где с каждым разом улыбка «Димпл» становилась чуть менее натянутой, а ямочки на щеках — чуть более настоящими. С другой — островки тепла в лице семьи Грей. Она и Ингрид стали неразлучны. Их дружба зиждилась не на болтовне, а на молчаливом понимании. Они могли часами сидеть на той самой колченогой скамейке за балаганом, пока Боб дремал внутри после утренних представлений, и просто смотреть, как ветер гонит по небу рваные облака. Им не нужно было заполнять тишину. Но однажды, когда карнавал затих в послеобеденной дреме, а солнце жарило раскалённую парусину шатров, тишина сама родила слова. — Они упали, — вдруг сказала Бэкки, не глядя на подругу, уставившись на свои руки, покрытые мелкими царапинами от верёвок. — Мама и папа. Во время тройного обмена. Сетка отсырела. Она сорвалась. Она говорила ровно, почти бесстрастно, как будто рассказывала не о своей жизни, а о чужой пьесе. Но когда она закончила короткий, сухой рассказ, её плечи слегка дрогнули. Ингрид не бросилась обнимать её. Она просто положила свою ладонь поверх руки Бэкки. Холодную, тонкую. И сжала. — Моя мама не падала, — тихо начала Ингрид после паузы. Её голос был низким для её возраста. — Она угасла. Её звали Марта, но на сцене она была «Незабудкой», выступала вместе с папой. Они были неразлучны... Она болела долго. Что-то внутри… Кашель, слабость. Цветы вянут, даже если их поливать. Она увядала на глазах. А потом… её просто не стало. Это было прошлой осенью. А зимой… ушли и бабушка с дедушкой. Папины родители. Один за другим, будто их что-то позвало вслед за ней. Теперь Бэкки перевернула свою руку и сжала пальцы Ингрид. Она поняла: они обе были сиротами. Просто разными путями к этому пришли. — А папа… — Ингрид замолчала, её губы сжались в тонкую, твёрдую линию. — Он будто сломался. Не на сцене. Там он всё тот же. Но после… Он стал пить. Эта бутылка с жёлтой жидкостью. Он говорит, это помогает забыть. Но он забывает и про меня. И глаза у него становятся пустыми, как у той фарфоровой куклы в балагане мадам Флоры. Мне страшно, когда он такой. Бэкки кивнула. Она знала этот страх — страх потерять последний якорь. Она выжила, потому что её якорем стала сама сцена. А у Ингрид был только он. — Знаешь, — вдруг сказала Ингрид, подняв на подругу влажные, но жаркие глаза. — Я хочу быть с ним. На сцене. Хочу стать частью его мира, а не просто смотреть из-за кулис. Может, тогда… тогда ему станет легче. Или он увидит, что не один. — Ты должна! — воскликнула Бэкки с такой искренней горячностью, что сама удивилась. — Это блестящая идея! Ты можешь стать его партнёршей! Мы с тобой придумаем тебе образ. Что-то… что-то элегантное. Не клоунессу, а… фею? Или принцессу цирка! У тебя такая осанка, такой взгляд! Мы всё продумаем! Впервые за всё время знакомства Бэкки увидела, как на лице Ингрид расцветает настоящая, широкая, немного неуверенная улыбка. Не улыбка дочери скорбящего клоуна, а улыбка девочки, которой подарили мечту. — Ты думаешь? — Я знаю! — Бэкки уже рисовала в воображении костюмы, движения. — Мы начнём завтра же! В тот миг Ингрид посмотрела на неё с таким облегчением и теплом, что слова её прозвучали как самое большое признание: — Я… я никогда не думала, что найду здесь своего человека. Спасибо, что ты есть, Ребби. А Бэкки всё чаще находила «своего человека» и в самом Бобе Грее. Она стала его маленькой, преданной фанаткой. Каждое его выступление в роли Пеннивайза она старалась смотреть, всегда с одного и того же места. И всегда после шоу, когда дети расходились, а он, согнувшись, собирал реквизит, она подходила помочь. Сначала молча. Потом стала задавать вопросы о технике, о том, как он придумывает шутки. Он отвечал терпеливо, с той же мягкой грустью в голосе, которая была у него без грима. Однажды вечером, после особенно удачного представления, когда смех детей ещё витал в воздухе, а сам Боб казался особенно усталым, она набралась смелости. Они сидели на заднем крыльце его крошечного фургончика. Ингрид убежала греть ужин. Бэкки помогла ему снять огромные башмаки. — Мистер Грей? — тихо начала она. — Боб, детка. Просто Боб, — он устало улыбнулся, протягивая ей кружку тёплого молока. — Боб… Как вы это делаете? — спросила она, глядя на него прямо. — Как выходите туда, улыбаетесь, смешите их, падаете и встаёте… когда вам самому так тяжело? Когда… когда вы, наверное, совсем не хотите смеяться? Он взглянул на неё, и в его голубых глазах, один из которых устало косил к виску, мелькнуло что-то острое, взрослое, беззащитное. Он долго молчал, смотря куда-то в сторону темнеющего леса за карнавальной территорией. — Видишь ли, Ребби, — наконец сказал он, и его бархатный голос звучал приглушённо, — клоун — это не тот, кто не чувствует боли. Клоун — это тот, кто решил свою боль… подарить. Превратить её во что-то иное. В смех. В глупую походку. В неловкое падение. Когда я выхожу туда и вижу этих малышей… я вижу их страх, их стеснение, их маленькие грусти. И моя собственная боль становится… материалом. Как глина. Я леплю из неё дурацкую рожицу, чтобы они забыли о своих ссадинах и двойках в школе. Моё горе становится смешным шарфом, который вечно путается под ногами. Это… алхимия души, наверное. Ты плавишь своё свинцовое отчаяние и отливаешь из него воздушный шарик в форме собачки. Он замолчал, сделав глоток из своей кружки — Бэкки знала, что там не молоко. — А что касается уныния… — он вздохнул. — Уныние — это роскошь. Роскошь, которую я не могу себе позволить. Потому что если я унываю, я подвожу его. — Кого? — прошептала Бэкки. — Пеннивайза, — Боб показал пальцем на свой висящий на гвозде пёстрый костюм. — Он — добрый. Он — свет для этих детей. Он отдельная часть меня. Лучшая. И я не имею права затушить этот свет только потому, что в моей части жизни стало темно. Моя задача — быть сосудом для него. Пустым, чистым сосудом, чтобы он мог войти и сделать своё дело. Даже если сосуд треснут. Он повернулся к ней, и его взгляд стал пронзительным, почти отцовским. — Ты понимаешь, о чём я, Ребби? Я видел твоё выступление. Ты делаешь то же самое. Ты берёшь свою боль — ту страшную, чёрную дыру, что осталась от смерти твоих родителей, — и превращаешь её в полёт. В песню. В ту самую печальную, красивую песню, от которой у людей сжимаются сердца. Ты — алхимик, как и я. Только твой металл другой, и форма иная. Не забывай этого. Никогда не позволяй боли съесть тебя. Переплавляй её. Выводи на сцену. Подари людям. В этом наша сила. И наше проклятие. Его слова падали в тишину вечера, как тяжёлые, тёплые капли дождя после долгой засухи. Они проникали в самую глубь её души, объясняя то, что она чувствовала, но не могла выразить. В её глазах стояли слёзы. Не от горя, а от горького, пронзительного понимания. Не думая, она встала и обняла его. Крепко, по-детски, уткнувшись лицом в его простую холщовую рубашку, пропахшую гримом, табаком и грустью. Он замер на мгновение, а затем его большие, тёплые руки мягко обняли её в ответ. Он не гладил её по голове, не говорил «всё будет хорошо». Он просто держал. — Спасибо, — выдохнула она ему в грудь. — Спасибо тебе, — тихо ответил он. — За то, что напоминаешь мне, ради кого я всё это делаю. Не только ради детей у сцены. Но и ради таких, как мы. Теперь иди, а то Ингрид будет волноваться. И помни о сосуде, детка. Держи его чистым для своего света. Через некоторое время спустя Бэкки вышла из фургончика. Воздух был прохладным. Где-то в глубине карнавала играла музыка. Она шла к своему вагончику, и её сердце, всё ещё ноющее, было наполнено странным, горьким утешением. Она была не одна. Её боль имела смысл. И у неё теперь был наставник, который научил её самому главному цирковому трюку — искусству превращать падение в полёт, а тишину после потери — в песню, которую услышат другие.