A Smile and a Ribbon

Тишина после ухода миссис Хартли была густой, звонкой, как воздух после грозы. Ребекка всё ещё дрожала, но теперь не от страха, а от странной, леденящей пустоты, смешанной с облегчением. Её сиреневый костюм был испачкан бирюзовой краской и пылью, а на щеках под белилами оставались дорожки от слёз. Боб Грей, не говоря ни слова, снял с плеч свой потрёпанный плащ и мягко накинул ей на плечи. Шерстяная ткань пахла табаком, гримом и чем-то уютным, домашним. — Пойдём, — сказал он просто, и его голос, тёплый и бархатный, был полным контрастом с визгливым криком, что только что раздавался здесь. — Наш дом небогатый, но крыша над головой есть. Ингрид молча взяла Ребекку за руку. Её пальцы были холодными, но крепкими, держащимися с такой решимостью, будто она больше никогда не собиралась отпускать. И они пошли, прочь от ярко освещённых шатров и гомона карнавала, вглубь территории, где стояли жилые вагончики артистов. Вагончик Греев был небольшим, выцветшим от солнца и дождей. Ступеньки скрипели под ногами. Боб отворил дверь, и внутрь хлынул поток тёплого, уютного света от керосиновой лампы и запаха, от которого у Ребекки неожиданно сжалось горло. Это был запах настоящего дома. Не пыли и пота циркачей, не химического запаха нового имущества. Здесь пахло воском и деревом, тёплым хлебом, варёной картошкой, сушёными травами и… и просто жизнью. Скромной, но обжитой. На крохотной плитке что-то тихонько булькало в кастрюльке. На столе, застеленном скромной, но чистой скатертью, стояла вазочка с полевыми цветами. На полках — несколько книг в потрёпанных переплётах, коробка с реквизитом, фотография в деревянной рамке: Боб, ещё молодой и без морщин вокруг глаз, красивая женщина со смеющимися глазами (Незабудка, догадалась Ребекка) и крошечная Ингрид на её руках. — Раздевайся, детка, — мягко сказал Боб, принимая плащ. — Ингрид, принеси тёплую воду и полотенце. И чистой одежды что ли… достань мою старую рубаху, она в том сундуке... Ребекка стояла посреди этой крошечной вселенной, не в силах пошевелиться. Она давно забыла, каково это — быть в чьём-то доме. Её вагончик был камерой хранения, спальней, гримёркой. Это же место было… пристанищем. Ингрид вернулась с тазом и мягкой, вытертой до дыр, но чистой тряпицей. — Давай, — она сказала тихо, и в её голосе не было командных ноток, только забота. Она начала смывать с лица Ребекки остатки её грима. Тёплая вода, нежные движения рук подруги. Белила, бирюзовая краска, чёрные стрелки — всё это медленно стекало, обнажая бледное, усталое, но удивительно спокойное лицо. Боб тем временем налил в жестяную кружку чего-то горячего из кастрюльки — это оказался простой картофельный суп, но для Ребекки он пах как самое настоящее пиршество. Когда грим был смыт с лица и волос, Ребекка села на маленький табурет, укутанная в огромную, мягкую рубаху Боба, которая пахла им и мылом. Она ела суп маленькими глотками, и с каждой ложкой внутри что-то оттаивало, сжимавшееся годами. — Миссис Хартли… она вернётся, — наконец проговорила она, ставя пустую кружку. — Пусть попробует, — Ингрид села рядом на пол, обхватив колени. В её глазах горел новый, твёрдый огонёк. — Ты больше не её. Ты наша. — Но контракт… мой багаж… — Завтра, — сказал Боб, усаживаясь в своё кресло у печки и закуривая трубку. Дымок вился в воздухе, добавляя уюта. — Завтра утром я пойду с тобой. Мы поговорим с Сантини. Они люди незлые, просто занятые. Они видели твой номер. Они знают, что такое настоящий успех. Хартли — наёмный управляющий. А артисты для Сантини — ценность. Мы всё уладим. Он говорил с такой уверенностью, с такой спокойной, взрослой силой, что Ребекка поверила. Впервые за долгое время она позволила кому-то взять на себя её проблемы. Наступила тишина. Не та, тягостная, что была в её одиночестве, а мирная, наполненная. Ламповый свет отбрасывал тёплые тени на стены. Где-то за стеной каркала ворона. — Спасибо, — выдохнула Ребекка, глядя то на Ингрид, то на Боба. — За… за всё. За то, что не отвернулись. За этот дом. — Это не дом, Ребби, — тихо сказала Ингрид, улыбаясь впервые за эти дни своей настоящей, нежной улыбкой. — Это семья. Дом — это там, где тебя ждут. В эту секунду что-то в Ребекке окончательно рухнуло и перестроилось. Она больше не была Ребеккой Миллс, сироткой Бэкки, «Мисс Димпл», товаром. Она была просто Ребби. Девочкой, которую накрыли пледом, накормили супом и дали приклонить голову. Боб встал, потянулся. — Ладно, вам, пташкам, пора на боковую. Ингрид, постели Ребби на сундуке, возьми моё одеяло. А мне ещё кое-что доделать надо. Он вышел на улицу, оставив их одних. Ингрид быстро и ловко устроила на старом, крепком сундуке импровизированную постель из одеял и подушки. Они легли рядышком, Ингрид на своей узкой кровати, Ребекка — на сундуке, под огромным, пахнущим Бобом одеялом. Керосиновая лампа была притушена. В полумраке Ребекка смотрела на потолок, слушая ровное дыхание подруги. — Ингрид? — М-м? — Ты правда думаешь… что мы сможем? Все вместе? Ингрид повернулась к ней. В скудном свете её глаза блестели. — Мы уже смогли. Сегодня. Ты вышла на сцену и стала собой. Не Димпл. А именно собой. И папа встал за нас. Мы — команда. Мы — «Грей и компания». Или… «Грей, Миллс и компания». Мы придумаем что-нибудь. Ребекка улыбнулась в темноте. Она почувствовала, как по щеке скатывается слеза, но на этот раз — тёплая, тихая, очищающая. Она протянула руку через проход, и Ингрид взяла её. Так они и заснули — держась за руки, в тесном, тёплом вагончике, под скрип сосен за стеной и далёкий, убаюкивающий гул засыпающего карнавала. У Ребекки не было ни своего угла, ни вещей, ни гарантий на завтра. Но у неё было нечто гораздо большее. Впервые после того страшного вечера под дождём в Англии, она чувствовала — она дома.