A Smile and a Ribbon

Прошло несколько дней, и жизнь в вагончике Греев обрела свой, новый ритм. Ребекка, или Ребби, как её теперь все чаще называли, жила в состоянии странной подвешенности. Она помогала по хозяйству, тренировалась тихо, вдали от глаз, и каждый шорох за дверью заставлял её вздрагивать — ей чудились тяжёлые шаги и гневный голос миссис Хартли. Страх был глубоким, животным — ведь она была всего лишь ребёнком, который бросил вызов своей грозной покровительнице. Боб, как и обещал, вёл переговоры. Он возвращался от братьев Сантини — двух упитанных, деловитых мужчин с цепкими глазами — то с озабоченным видом, то с тенью улыбки. Как он и предполагал, они видели в «сломанной марионетке», как они назвали выступление Ребби, не скандал, а потенциал. Новизну. А новизна в карнавальном бизнесе приносила деньги. Они пообещали «урезонить миссис Хартли» и обсудить переход артистки. Ребби слышала, как они говорили о «выкупе контракта» и «компенсации за упущенную выгоду» — слова, которые звучали для неё холодно и страшно, но Боб кивал, понимающе поджимая губы. Тем временем, втайне от Боба, в карнавале, на территории английской труппы, зрел маленький заговор. Другие артисты — бородатая дама с добрыми глазами, старый фокусник Альфонсо, потерявший руку, но не чувство юмора, и даже угрюмый на вид укротитель такс — узнав историю, прониклись симпатией к Ингрид. В перерывах между представлениями они тайком собирались в балаганчике старого Альфонсо. Здесь, среди летающих карт и исчезающих монет, рождался образ для Ингрид. Бородатая дама, оказавшаяся искусной швеёй, взялась за костюм — нечто среднее между нарядом феи и клоунским комбинезоном, в весенних тонах. Альфонсо учил её простым, но эффектным фокусам с платками и цветами. Ребби отвечала за пластику и «выход» — как держать паузу, как ловить взгляд. А потом настал день, когда Боб Грей, затягиваясь трубкой у своего фургончика, неожиданно сказал: — Знаешь, Ребби, я думаю… публика уже заждалась. Ту самую Куклу. Ту, что пела. Только… давай сделаем это по-другому. Выступим вместе. Ребби онемела. — Вместе? Но как? — А вот как, — в его голубых глазах, обычно таких печальных, вспыхнул тот самый огонёк Пеннивайза — озорной, тёплый. — Я буду пытаться её… завести. Развеселить. А она — ну, ты знаешь, куклы ведь упрямые. Идея была безумной. Рискованной. Но в ней была та самая «алхимия», о которой он говорил. Смесь печали и смеха. Вечером, когда толпа собралась у балаганчика Пеннивайза в ожидании привычного неуклюжего клоуна, случилось неожиданное. Боб вышел в своём бежевом костюме, но без обычной суеты. Он выглядел озадаченным. В руках он нёс большую, красивую, но явно пустую коробку с бирюзовым бантом. — Ой-ой-ой, почтеннейшая публика! — начал он своим бархатным голосом. — Беда у меня приключилась! Подарили мне на день рождения самую дорогую, музыкальную, заводную куклу! А она… не заводится! Совсем! Может, вы поможете? Он открыл крышку коробки с театральным вздохом. Оттуда медленно, механически, поднялась Ребби. Та самая Кукла. Белое лицо, бирюзовые пряди, грустные нарисованные глазки и маленький ротик. Она замерла, глядя в никуда. Началось самое смешное и трогательное представление, которое когда-либо видел карнавал. Пеннивайз, верный своему образу, пытался «завести» Куклу самыми нелепыми способами. Он крутил невидимый ключик у неё за спиной — она делала один жёсткий, дерганный шаг и замирала. Он дудел ей в ухо на дудочке — она медленно поворачивала голову и снова застывала с тем же печальным выражением. Он пытался её рассмешить, показывая фокусы (у него специально всё падало и путалось), строил рожицы, танцевал вокруг неё неуклюжий танец. Дети хохотали до слёз. Им было одновременно жалко неподвижную, красивую куклу и смешно от беспомощности доброго клоуна. А потом Пеннивайз «случайно» споткнулся и уронил свой шарф. И сделал вид, что плачет, уткнувшись лицом в руки. И тут Кукла… дрогнула. Совсем чуть-чуть. Она наклонила голову. Потом, рывками, как будто шестерёнки в ней с трудом проворачивались, она подняла руку и потянулась к платочку, который нечаянно выронил клоун. Неловко, угловато, она протянула ему этот платок. В толпе воцарилась полная, завороженная тишина. Пеннивайз поднял голову, увидел платок. Его нарисованные брови поползли к затылку от изумления. — О-о-ой! — прошептал он. — Кажется, она… оживает? И тогда Кукла медленно, с неземной грацией, сделала то, чего от неё никто не ждал. Она запрокинула голову и… запела. Тот самый первый куплет, про улыбку и ленточку. Но пела она не грустно, а задумчиво, как будто вспоминая, как это — быть живой. Пеннивайз слушал, раскрыв рот, забыв о своём клоунском образе. А когда она закончила, он не стал смешить. Он очень медленно, очень осторожно, протянул ей свою большую, в перчатке, руку. И Кукла, после томительной паузы, положила свою маленькую, белую ручку ему на ладонь. В этот миг раздались не просто аплодисменты. Это был взрыв. Дети визжали от восторга, взрослые утирали слезы. Это был не номер. Это была маленькая, совершенная история, рассказанная без слов, а потом — и с песней. Когда занавес закрылся, Боб, обнял трясущуюся от волнения Ребби. — Видишь? — прошептал он ей на ухо. — Мы взяли две боли — мою и твою, две неуклюжести — мою нарочитую и твою кукольную, и сделали из них… волшебство. Настоящее. Он не знал, что в толпе, скрестив руки на груди, стояли братья Сантини. Они переглянулись и одобрительно кивнули. Цена «выкупа» для миссис Хартли, только что определённая в их головах, выросла ровно вдвое. Потому что они только что увидели не просто артистку. Они увидели будущее своего карнавала. А будущее, как они знали, стоило дорого. И оно стояло здесь, в обнимку — рыжая голова клоуна и белое, с бирюзовыми прядями, личико куклы, на котором наконец-то, под краской, проступила настоящая, счастливая улыбка.