A Smile and a Ribbon

«Ребби… Ребби!» Голос пробивался сквозь густую вату кошмара, настойчивый, живой. Ребекка резко распахнула глаза. Мир плыл, затем встал на место, и её взгляд столкнулся с испуганным лицом Ингрид, которая отпрянула, едва удержав в руках пышный гофрированный воротник. — Ребби, ты чего? — прошептала Ингрид, её глаза за гримом Незабудки были круглыми от изумления. — Ты меня так напугала! Ребекка тяжело, прерывисто дышала, будто только что вынырнула из ледяной воды. Она обвела взглядом знакомое пространство. Гримёрка. Пахло воском, пудрой, её собственными духами. Потёртое трюмо, заставленное баночками. И она сама… полусидела на старом мягком диванчике, обитом потертой кожей. Она посмотрела на свои руки — в белых перчатках, на ноги — в белых сапожках. Потом подняла руку и коснулась волос — аккуратные пучки, в которые были вплетены бирюзовые ленты. Она была в образе. В образе Димпл. — Что происходит? — её собственный голос, звонкий и чистый, прозвучал в её ушах как откровение. Она могла говорить! — Неужели… — Ингрид, — выдохнула она, обращаясь к подруге, — что… что случилось? Ингрид, немного успокоившись, улыбнулась, и её нарисованные «яблочки» на щеках приподнялись. — Ты, кажется, задремала. Совсем на секунду. — Она протянула воротник. — Помоги застегнуть? Не могу справиться с этой капризной застёжкой. Ребекка, всё ещё в полуоцепенении, машинально взяла воротник. Её пальцы, ловкие и уверенные, сами нашли хитрый крючок и петлю. Она застегнула его вокруг шеи Ингрид, поправив кружева. — Я так волнуюсь, — призналась Ингрид, её пальцы теребили золотой рожок на поясе. — Вдруг я всё испорчу? Вдруг забуду движения? Ребби посмотрела на её большое, серьёзное лицо под гримом и тень парика. И вдруг, безотчётно, слова полились сами, тёплые и успокаивающие: — Это нормально, — сказала она, беря Ингрид за руки. Её голос звучал твёрдо, по-взрослому. — Зато как потом все будут аплодировать! Как папа будет... Она осеклась. Ледяная волна вспомнившегося ужаса ударила её в грудь. Боб. Где Боб? — …папа будет… — она не закончила. Её глаза метнулись к двери. — Ингрид, где папа? Где Боб? Не дожидаясь ответа, она сорвалась с дивана, оттолкнув подругу. Из двери донёсся испуганный возглас Ингрид: «Ребби! Ты куда?!» Но Ребекка уже неслась по узкому проходу за кулисами, мимо ящиков с реквизитом, срывая на ходу занавески. Её сердце бешено колотилось, в висках стучало одно: «Не опоздать! Найти его! Не дать ему уйти к забору!» Она выскочила на задний двор, к той самой границе. И замерла. По дорожке от забора, слегка пошатываясь от усталости, шёл Боб Грей. Он уже успел поправить костюм, бежевая ткань сидела на нём как влитая. В одной руке он нёс свой оранжевый парик, другой вытирал платком остатки грима с шеи. Его лицо было бледным, уставшим, но живым. Совершенно живым. — Папа!!! — крик вырвался из её горла сам собой, пронзительный, полный такого дикого, невероятного облегчения и счастья, что у неё на глазах мгновенно выступили слёзы. Она помчалась к нему, не разбирая дороги. Боб, услышав её крик, остановился, удивлённо подняв брови. — Мышонок? Что такое, детка? — его бархатный голос прозвучал как самая прекрасная музыка. Она не ответила. Она просто запрыгнула на него, вцепившись руками ему в шею, обвив ногами вокруг туловища, прижавшись всем телом, будто пытаясь вобрать его в себя, убедиться, что он тёплый, целый, настоящий. — Эй, эй, осторожнее, — пробормотал он, едва удержав равновесие, но его большие, сильные руки мягко обхватили её, прижали к себе. Он почувствовал, как её маленькое тело сотрясает мелкая, лихорадочная дрожь. — Что случилось? Я же отошёл всего на минутку, подышать. Ты дрожишь, как листок… В этот момент к ним подбежала запыхавшаяся Ингрид. — Папа, она… я её разбудила, а она как вскочит, и бежать! Я ничего не поняла! Ребекка, не отпуская Боба, уткнулась лицом в его костюм, пропахший табаком и гримом, и сквозь предательские слёзы прошептала: — Мне приснился… приснился страшный сон. Там… там с тобой… — она не смогла договорить, её голос снова сорвался на рыдание. Боб не стал расспрашивать. Он всё понял по силе её объятий, по этому животному страху в её голосе. Он знал её кошмары. — Тссс, детка, тссс, — зашептал он, качая её на руках, как когда-то в первые дни. — Я здесь. Всё хорошо. Видишь? Я цел и невредим. Это просто сон. Дурной сон. А сейчас, — он осторожно отцепил её цепкие ручки, но не отпустил, а притянул к себе, обняв одной рукой, а другой пригласил к ним Ингрид, — сейчас у нас с вами очень важное дело. Наше первое выступление втроём. И нам нужно быть в самой лучшей форме. Правда, тыковка? Ингрид, уже успокоившись, сияла. Она покружилась перед отцом, отточенно исполнила свой новый, грациозный поклон. — Правда, папа! Смотри, как я делаю! Боб рассмеялся — тёплым, настоящим смехом, от которого у Ребби наконец оттаяло что-то внутри. — Вижу, вижу! Ты — настоящая звезда. А наша Ребби — наше солнышко. Так что, девочки, пошли-ка готовиться. Публика ждёт. И, обняв их за плечи, он повёл их обратно, к свету гримёрки, к музыке, к жизни. Ребби шла рядом, крепко держа Боба за руку, и улыбалась. Это был всего лишь кошмар. Ужасный, невероятно реальный, но всего лишь кошмар. А реальность была здесь: тёплая рука в её руке, смех Ингрид, предвкушение выхода на сцену. И страх отступал, растворяясь в этом сиянии настоящего.

***

И вот настало время. Толпа зрителей окружила небольшую суену. Воздух гудел от возбуждённых голосов. Джим, в своём лучшем пестром жилете и цилиндре, вышел на передний план и взмахнул руками, требуя тишины. — Дамы и господа! Дети всех возрастов и размеров! — прогремел он, и толпа затихла. — Карнавал братьев Сантини видел много диковинок, но сегодня мы представляем вам нечто совершенно новое! Не просто номер, а историю! Историю о потере, надежде и новой семье, рождённой под нашим скромным брезентом! Встречайте — неповторимый, волшебный, единственный в своём роде дуэт… нет, трио! Пеннивайз, Незабудка и Димпл! Бархатный занавес с громким шелестом разъехался. На сцене стоял Боб в образе Пеннивайза, но не весёлого и неуклюжего, а задумчивого, печального. Он смотрел на пустой костюм Незабудки, висящий на вешалке, и его плечи были ссутулены. Тихо заиграла грустная мелодия флейты. Он протянул руку, коснулся пустого рукава — и опустил голову. И тут из-за кулис выпорхнула Ингрид-Незабудка. Не как призрак, а как живое, трепетное воспоминание. Её движения были лёгкими, воздушными, почти невесомыми. Она танцевала вокруг отца, дотрагивалась до его щеки, пытаясь развеять печаль, но он словно не видел её. Это был танец-воспоминание, полный нежности и тихой грусти. Публика замерла, заворожённая. А затем, на пике этой меланхолии, появилась Ребби. Она вошла как Тихая Кукла, с белым лицом и бирюзовыми прядями. Она была олицетворением чужой, но понятной боли. Она подошла к Пеннивайзу и осторожно положила свою маленькую руку на его большую, сжатую в кулак ладонь. И случилось чудо. Пеннивайз вздрогнул, поднял голову. Он увидел Куклу. А потом, медленно, будто прозревая, увидел и танцующую Незабудку-дочь. На его лице сменились изумление, боль, а затем — медленно, как восход солнца — расцвела улыбка. Не клоунская ухмылка, а настоящая, тёплая, человеческая улыбка обретения. Музыка сменилась. Заиграл бодрый, ликующий вальс. И началось трио. Пеннивайз, сбросив груз скорби, снова стал неуклюжим и смешным, но теперь его падения подхватывали Незабудка, ловко кружащаяся вокруг, и Кукла, чьи угловатые, механические движения постепенно становились всё более плавными, живыми. Это был не просто набор трюков. Это был разговор на языке жестов, взглядов, пластики. История о том, как двое потерянных одиноких людей и хрупкая душа нашли друг друга и создали новую магию. Кульминацией стал момент, когда Ребби-Кукла, после серии сложных акробатических пируэтов, встала на руки, а Ингрид-Незабудка, взяв у отца алые помпоны, начала жонглировать ими вокруг неё, создавая живое, вращающееся солнце. А Боб-Пеннивайз в это время, сделав кульбит, вдруг запел. Тихо, без аккомпанемента, старую цирковую песенку о доме и семье. Его бархатный голос слился с музыкой, и в этот митр казалось, что само время остановилось, заворожённое этой совершенной, трогательной красотой. Когда номер закончился и все трое, взявшись за руки, поклонились, наступила секунда абсолютной тишины. А потом толпа у сцены взорвалась. Аплодисменты были не просто громкими — они были сокрушительными, истеричными, полными слёз и восторга. Люди вскакивали с мест, кричали «Браво!», дети визжали от восторга. Это был не просто успех. Это был триумф.

***

За кулисами царило ликование. Ребби, уже смывшая с лица белила, но с сияющими глазами, обнимала Ингрид. — Ты была потрясающей! Настоящей принцессой! Папа просто сиял, глядя на тебя! Ингрид краснела и смеялась, ещё не веря в реальность происходящего. — А ты! Ты летала, как ангел. У меня даже мурашки пошли! В этот момент к Бобу, вытиравшему пот со лба, подошли братья Сантини. Их лица выражали редкое для них состояние — почтительное восхищение, смешанное с жадным расчётом. Разговор был недолгим, но насыщенным. Карло жестикулировал, Луиджи кивал, Боб слушал, временами поглаживая подбородок, а потом — улыбнулся и пожал им руки. Когда братья удалились, Боб вернулся к девочкам. Его глаза светились таким огнём, которого они не видели с тех пор, как он рассказывал о больших цирках своей молодости. — Ну что, мои звёздочки, — сказал он, опускаясь перед ними на корточки. — Похоже, большому шатру всё-таки суждено было нас позвать. Братья Сантини только что заключили договор. Нас ждут в Нью-Йорке. В самом большом передвижном цирке на Восточном побережье. Настоящая большая сцена. Что скажете? Ингрид ахнула и захлопала в ладоши. Ребби же просто смотрела на него, и её сердце наполнялось до краев чем-то тёплым, светлым и безграничным. Будущее. У них было будущее. — Я скажу, что мы готовы, — тихо, но уверенно произнесла Ребекка Миллс. Боб обнял их обеих, прижал к себе. — Тогда пошли домой. Отдыхать. Завтра — новые тренировки. А послезавтра… послезавтра начинается наша новая жизнь. Вместе. И они пошли — клоун, фея и кукла — сквозь сумерки засыпающего карнавала, оставляя позади тень леса и все кошмары. Впереди сияли огни большого города, рёв новой толпы и бесконечная дорога, которую они теперь предстояло пройти рука об руку. Одной семьёй.