Механизм Апокалипсиса

Гул двигателей «Стикса» становился всё громче, перекрывая свист ветра. Корабль не смог подойти вплотную к полузатопленному зданию — слишком велик был риск задеть подводные обломки соседних небоскребов. Вместо этого он завис в сотне метров, удерживаясь на мощных подруливающих устройствах, которые вспенивали черную воду внизу. — Спускаемся! — Вова перехватил инициативу, указывая на внешнюю пожарную лестницу, чудом уцелевшую на западном фасаде. — Корабль не будет ждать вечно. Если прожекторы привлекут вторую волну падальщиков, нас здесь заживо похоронят. Марат не отпускал Андрея. Он перекинул его руку через свою шею, фактически неся парня на себе. Спуск был мучительным. Ржавый металл лестницы стонал под весом пятерых мужчин, местами ступеньки крошились и улетали в бездну. Валера шел первым, проверяя каждый пролет, Вахит замыкал шествие, то и дело оглядываясь на крышу, где в лунном свете всё еще громоздились горы изломанных тел. Когда они достигли уровня воды, от «Стикса» уже отделился тяжелый десантный катер. Он подлетел к ним, вздымая тучи брызг. На носу катера стоял рослый боец в полном снаряжении, который точными движениями зацепил лестницу швартовочными крюками. — Живо на борт! — гаркнул он, перекрывая рев мотора. Парни буквально посыпались в десантный отсек. Как только последний из них оказался внутри, катер рванул назад. Андрей привалился к борту, глядя, как громада Эмпайр-стейт-билдинг медленно растворяется в тумане. Ловушка под названием «Анкор» осталась позади, задыхаясь в дыму и крови. На палубе «Стикса» было непривычно пусто. Половины экипажа не было, а борт был заляпан кровью.  — Живые? — старпом окинул их оценивающим взглядом, задержавшись на окровавленном лице Андрея. — Раздобыть ничего не удалось? Блэйк сдал базу? — Там хаос. Вирус вырвался наружу, — отрезал Вова, снимая автомат с плеча. — Уходите отсюда, пока твари не пересели на корабль. Старпом лишь хмуро кивнул и жестом указал на внутренние коридоры: — Спускайтесь в жилой блок. Каюты те же. Отдыхайте, завтра будем на месте. Мы входим в зону Разлома, так что советую пристегнуться — трясти будет знатно.  Старпом еще что-то ворчал про потраченное топливо, но Андрей его уже не слышал. Гул в ушах, который он принимал за шум двигателей, на самом деле был пульсацией его собственной крови. Липкое, тяжелое послевкусие чужой ярости всё еще забивало глотку, отдавая медью и гнилью. Сделав всего пару шагов по палубе, Андрей резко остановился. Его ноги подкосились, а желудок скрутило спазмом такой силы, что он едва успел вцепиться в леера. Глядя на залитый кровью борт «Стикса», он почувствовал, как к горлу подкатывает горячая волна тошноты. Запах свежей крови экипажа смешался в его сознании с той черной жижей, что текла в жилах мутантов, которыми он только что управлял. Его вывернуло сухим, мучительным спазмом. Желудок был пуст, но горло обжигало желчью. Сила, которая недавно казалась безграничной, теперь выходила из него этой дрожью, оставляя лишь пустоту и омерзение к самому себе. Андрей зажмурился, пытаясь вытеснить из памяти вкус чужого страха, который он смаковал там, на крыше. Андрей разжал пальцы, и леера, до этого раскаленные от его хватки, показались ледяными. Он сделал шаг, затем другой, чувствуя себя марионеткой с подрезанными нитями. Коридоры «Стикса» плыли перед глазами, стальные переборки то сужались, то расширялись в такт его неровному пульсу. Каждый встречный матрос казался ему лишь сгустком мяса и костей — пугающее наследие того ментального слияния с отродьями на крыше. Добравшись до своей каюты, он не стал зажигать свет. Просто упал на узкую койку, не снимая ботинок, и уставился в темноту потолка. В ушах всё еще стоял хруст костей, а на губах — привкус ржавчины. Спустя десять минут дверь тихо скрипнула. Андрей не шевельнулся, но по знакомому ритму шагов понял — это Марат. Тот прошел к небольшому столу в углу, и вскоре послышался негромкий щелчок портативной плитки. В полумраке вспыхнул синий огонек, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Марат действовал методично и уверенно. Он достал небольшую жестяную банку, которую всегда хранил глубоко в рюкзаке, и засыпал смесь трав в кружку. По каюте поплыл густой, непривычно сладкий и одновременно терпкий аромат — пахло сушеной малиной, чабрецом и чем-то еще, далеким от этого просоленного, гнилого мира. — Пей, — негромко сказал Марат, присаживаясь на край койки и протягивая Андрю горячую жестяную кружку. Андрей медленно сел, принимая питье. Пар обжег лицо, немного прочищая затуманенный разум. — Что это? — прошептал он, глядя на темную жидкость. — Это чай по нашему семейному рецепту, — Марат едва заметно улыбнулся, глядя куда-то мимо Андрея, в свои собственные воспоминания. — Мама его часто готовила. Когда я в детстве сильно болел или когда... просто на душе было паршиво и нужно было успокоиться. Она говорила, что травы умеют забирать лишний жар из головы. Он замолчал, давая Андрею возможность сделать первый глоток. Вкус был домашним и совершенно неуместным на борту этого окровавленного судна. С каждым глотком ледяной ком в груди Андрея начал подтаивать. Марат сидел рядом, сложив руки на коленях, и его спокойное присутствие в тесном пространстве каюты немного приглушало гул работающих двигателей. Свет от горелки делал его лицо мягче, стирая суровость последних часов. — А у тебя, Андрей? — тихо спросил Марат, кивнув на кружку. — Дома... что готовили, когда всё шло не так? Ну, знаешь, эти семейные ритуалы, которые сейчас кажутся чем-то из другой жизни. Андрей замер, прижав горячий металл к губам. Вопрос застал его врасплох. Ему пришлось на мгновение закрыть глаза, чтобы выудить из памяти хоть какие-то обрывки прошлого. — Я мало что помню, Марат, — честно признался он, пожимая плечами. — Всё какое-то... смазанное. Словно смотрю через затертое стекло. Он сделал глоток терпкого чая и нахмурился, вглядываясь в темноту каюты. — Помню сестру младшую. Она всегда выбегала встречать меня к дверям, когда я со смены возвращался. Знаешь, этот топот маленьких ног по линолеуму... Она так радовалась, будто я не на пару дней приехал, а с войны вернулся. Мама стояла на кухне, вытирала руки о фартук. Она вечно волновалась — то ли за работу мою, то ли просто за то, что мир вокруг становился всё холоднее. Но глаза у неё всегда светились гордостью. Андрей замолчал, и вкус чая показался ему вдруг горьковатым. — И был отчим. Он прожил с нами недолго. Как зашел в нашу жизнь — громко, красиво, — так и вышел. «Наигрался», как мама потом сказала. Пока был с нами, успел и маму помучить, и нам с сестрой крови попортить. Он... не любил тишину и порядок. Ему нужно было всё ломать под себя. Он произносил это ровным, почти бесцветным тоном. В этих воспоминаниях не было острой боли или жгучей ностальгии. Это было просто знание, сухая констатация факта. Семья была данностью, фоном, который когда-то существовал, но не стал для него тем незыблемым оплотом, о котором люди плачут по ночам. — Это странно, — добавил Андрей, глядя на Марата. — Эти картинки... они вроде и греют, но как-то издалека. Словно это было не со мной, а я просто посмотрел старое кино. У меня нет к этому сильных чувств. Просто знаю, что это было. Так должно быть. Марат лишь понимающе кивнул, не пытаясь вытянуть из Андрея больше, чем тот готов был отдать. Он знал это чувство — когда прошлое превращается в коллекцию пыльных слайдов, которые больше не вызывают ни слез, ни смеха. Они продолжили сидеть в тяжелой, но не давящей тишине. Гул турбин внизу вибрировал в подошвах ботинок, напоминая, что «Стикс» упрямо ползет вперед, в самое чрево аномалии. Андрей отставил пустую кружку и откинулся затылком на холодную стальную переборку. Его взгляд замер где-то в углу каюты, зацепившись за пятно ржавчины, напоминающее очертания далекого острова. В полумраке, освещаемом лишь гаснущим синим пламенем горелки, его черты лица казались высеченными из алебастра. Бледная кожа, тонкая линия носа и светлые волосы, спутавшиеся от морского ветра и пота, создавали странный, почти неземной образ. Марат не заметил, как перестал следить за горелкой и полностью переключился на Андрея. В его голове промелькнуло нелепое для этого места слово — «ангел». Только падший, со следами копоти на скулах и тьмой в глубине зрачков. Марат засмотрелся. В груди что-то странно екнуло, а глаза на мгновение вспыхнули нездоровым, лихорадочным блеском, отражая остатки синего пламени. Ему казалось, что если он отведет взгляд, этот хрупкий образ рассыплется под весом железного корабля. — Марат? — голос Андрея, негромкий и хриплый, разрезал тишину. Марат не шелохнулся. Он завороженно изучал изгиб губ Андрея, словно видел их впервые. — Слушай... — Андрей повернул голову, поймав на себе этот странный, пристальный взгляд. — Я хотел спросить. Как думаешь, если я принесу Кощею кое-что на экспертизу... ну, его лаборанты займутся этим? Марат моргнул один раз, другой. Слова долетали до него как сквозь слой ваты. Он видел, как шевелятся губы Андрея, но смысл ускользал, растворяясь в странном наваждении. — А? — Марат резко дернулся, будто от удара током, и «вынырнул» из своих раздумий. — Прости, я... я задумался. Устал, видимо. Повтори, что ты сказал? Он поспешно отвел глаза в сторону, уставившись на свои ладони. Кончики ушей и скулы Марата заметно покраснели, предательски выдавая его в тусклом свете. Он начал суетливо крутить в руках пустую банку из-под чая, стараясь скрыть внезапно накатившее смущение, которое было совершенно не свойственно суровому бойцу его закалки. — Про экспертизу... — повторил Андрей, чуть прищурившись и с интересом наблюдая за необычной реакцией друга. — Ты меня вообще слышал? — Да-да, экспертиза, — пробормотал Марат, всё еще не поднимая глаз. — Если это что-то важное для миссии, Кощей заставит своих яйцеголовых вывернуть это наизнанку.  — Да так, нашел кое-что еще давно, — небрежно бросил Андрей, отводя глаза к иллюминатору, за которым клубился серый туман. — Какая-то ампула или обломок, уже сам не помню точно. Валялось в сумке, всё забывал отнести Кощею по приезду. Решил, что сейчас самое время разобраться, что это. Марат, всё еще пытаясь справиться с внезапным жаром на лице, лишь коротко кивнул. — Ну, дело твое. Лаборанты у него злые, но за ценный образец душу продадут. Главное — сам к ним не лезь, передай через Вову или меня. Когда Марат наконец поднялся и, пробормотав что-то о необходимости проверить снаряжение, вышел из каюты, Андрей остался в полной тишине. Гул двигателей теперь казался ему не шумом, а чьим-то низким, утробным шепотом.  Андрей поднялся с койки, чувствуя, как одежда липнет к телу. Ему жизненно необходимо было смыть с себя этот день, запах гари и чужого страха. Шатаясь, он дошел до тесного совмещенного санузла — металлической коробки, где пахло хлоркой и сыростью. Закрывшись на защелку, он включил воду. Она пошла не сразу, сначала выплюнув струю ржавой жижи, а затем сменившись тонкими, холодными иглами душа.  Вода стекала по коже. Андрей вспомнил о своей ране. Он осторожно коснулся её пальцем. Боли почти не было, лишь странное, тягучее чувство, будто под кожей шевелится что-то чужое. Андрей начал аккуратно надавливать на края, «выковыривая» капли этой черной жижи. Она неохотно поддавалась, цепляясь за плоть, словно имела собственную волю.  Выйдя из ванной в облаке пара, Андрей проскользнул в каюту, запрыгивая на кровать. Кинув быстрый взгляд на рюкзак лежащий рядом, тот наклонился и начал рыться в нем. Спустя некоторое время в руках у него блестела маленькая стеклянная пробирка с герметичной пробкой.  Закатав рукава, Андрей стиснул зубы и, преодолевая нахлынувшее омерзение, поднес пробирку к руке. Он методично выдавливал из себя этот яд, капля за каплей собирая содержимое в сосуд. Стеклянные стенки мгновенно окрасились в непроницаемый черный цвет. Когда пробирка наполнилась наполовину, он плотно закупорил её и спрятал во внутренний карман куртки. Рука теперь ныла тупой, изматывающей болью, но в голове была странная ясность.  В тишине каюты звук собственного дыхания казался оглушительным. Внутренний карман куртки потяжелел — маленькая пробирка теперь жгла грудь сильнее, чем любое ранение. Сон накатывал тяжелыми волнами, как черная океанская вода за бортом, и Андрей, не раздеваясь, провалился в него, как в беспамятство. Он стоял в светлой комнате, залитой мягким утренним солнцем. Это была та самая квартира из прошлого. Младшая сестра смеялась, кружась вокруг него и пытаясь поймать за руки. Андрей улыбался, чувствуя непривычную легкость, и потянулся, чтобы потрепать ее по волосам. Но вдруг солнце померкло. По светлым обоям, прямо из-под цветочного узора, поползли жирные черные вены. Они пульсировали, выплевывая на пол густую, маслянистую жижу. Андрей хотел оттолкнуть сестру, спрятать ее, но ее лицо вдруг нечеловечески перекосило. Глаза затянуло непроглядной тьмой, а кожа стала серой, как пепел. Ее маленькие ладошки деформировались, удлиняясь и превращаясь в зазубренные когти. Одним резким движением она вцепилась в его раненую кисть, вонзая когти точно в разрез, из которого он недавно выдавливал кровь. — Это ты принес нас сюда, — прохрипела она чужим, надтреснутым голосом. — Ты открыл дверь, Андрей. Ты виноват во всем. Стены комнаты разошлись, обнажая палубу «Стикса». Из теней начали выходить фигуры, зажимая его в кольцо. Женщина с платформы стояла чуть поодаль, ее лицо было скрыто вуалью из копоти. Мама стояла рядом, бесконечно вытирая руки о фартук, который теперь был пропитан черным дегтем. Миша шагнул вперед первым. Его кожа была бледной, голова разбита, а из открытого рта вытекала та же темная жижа. — Ты выбрал гребаную книжку вместо меня, Философ, — прошипел он, и звук его голоса напоминал скрежет металла. — Ты отправил меня туда гнить ради своих бумажек. Думаешь, ты лучше? Кирилл стоял за его спиной, кривясь в презрительной усмешке. — Ты так сильно меня осуждал, — прошептал он, склоняясь к самому уху Андрея. — Читал морали, строил из себя святого... А теперь посмотри на себя. Ты стал таким же. Нет, ты стал гораздо хуже. Ты — то же самое чудовище, только в чистой рубашке. Марат, Вова, Валера и Вахит стояли плечом к плечу, их лица были лишены эмоций, а глаза светились тем же голодным фиолетовым огнем, что и у тварей в «Анкоре». — Пора меняться, Андрюша, — эхом отозвалась мать, и ее лицо треснуло пополам, обнажая ряды острых зубов. — Пора взрослеть. Пора стать одним из нас. Все они разом бросились на него. Десятки рук, когтей и лезвий вонзились в его плоть, начиная буквально разрывать его на куски. Андрей чувствовал, как его кожа рвется, как кости дробятся под напором их ярости, и как та самая черная жидкость из пробирки теперь хлещет из него, заменяя остатки человеческого тепла. Андрей вскочил с койки с приглушенным криком. Каюта была погружена в серый полумрак. Тело била мелкая, неконтролируемая дрожь, а одежда насквозь пропиталась холодным липким потом. Он судорожно прижал ладонь к груди, нащупывая сквозь ткань куртки жесткие контуры пробирки. Она была на месте. Целая. Сердце колотилось в ребра так сильно, что казалось, оно вот-вот проломит грудную клетку. Андрей тяжело дышал, пытаясь отогнать видение сестры с когтями и захлебывающегося Миши.  Андрей медленно сполз обратно на койку, подтянув колени к подбородку. Холодный пот остывал на коже, превращаясь в ледяную корку, но сил на то, чтобы переодеться или хотя бы вытереться, не было. Он свернулся калачиком. Темнота каюты теперь не казалась пустой — она была наполнена шепотами из сна, которые все еще вибрировали в сознании. До общего сбора на палубе оставалось еще несколько часов, и Андрей замер в этой неподвижности, пытаясь просто дышать. Каждый шорох за стальной переборкой заставлял его вздрагивать, а пульсирующая рана на руке, казалось, жила своей жизнью, выстукивая ритм, чуждый человеческому сердцу.  ______________ Вахита и Валеру поселили в одну из стандартных двухместных кают — тесную стальную коробку, где каждый квадратный сантиметр был на счету. Вахит, не привыкший к деликатности, рухнул на кровать всем своим весом так, что каркас жалобно звякнул. Он раскинулся на всю ширину узкой койки, закинув руки за голову, а ноги в тяжелых ботинках — которые он даже не потрудился расшнуровать — беспардонно водрузил на противоположный край, аккурат на чистую подушку, предназначенную для Валеры. Валера, который в этот момент методично развешивал свою разгрузку на крючки, замер. Его взгляд медленно переместился с идеально заправленной постели на грязную, пахнущую мазутом и кровью подошву ботинка Вахита. — Вахит, я тебе сейчас эти ласты по самый копчик укорочу, — процедил Валера. — Убери копыта с подушки. Живо. Вахит даже не шелохнулся. Он лишь приоткрыл один глаз, лениво глядя на спину напарника. — Чего ты зашумел, Валер? Места мало? — гулким басом отозвался он. — Корабль качает, мне равновесие поймать надо. Подушка мягкая, пяткам приятно. — Мне плевать на твои пятки, — Валера резко развернулся, сжимая в руке ветошь для чистки оружия. — От них воняет так, будто ты в «Анкоре» не по крышам бегал, а в канализации три дня жил. Убери ноги, я дважды повторять не буду. Я не собираюсь спать в облаке твоего амбре. Вахит издал короткий смешок. — Ты больно нежный стал, городской. В Сибири на базе в комнатке с «продувом» не жаловался, а тут ему «воняет». Может, тебе еще освежитель с запахом лаванды достать? Или Марата попросить, чтоб он тебе чаю с малинкой заварил, как нашему блондину? — Закрой рот насчет Марата и чая, — огрызнулся Валера, делая шаг к койке. — Если ты сейчас не снимешь свои грязные боты с моей кровати, ты до Разлома поедешь привязанным к леерам на верхней палубе. Там обдувает хорошо, как раз проветришься. Вахит наконец нехотя согнул колени, и ботинки с глухим стуком опустились на металлический пол. Он сел, потирая затылок, и посмотрел на Валеру уже без насмешки. — Ладно, остынь. Все на взводе. Ноги воняют — значит, живой еще. Мертвые, сам знаешь, не пахнут... поначалу. Вахит нехотя сполз с койки. Он подошел к столу и бесцеремонно примостился рядом с Валерой, отодвинув банку с маслом, чтобы освободить место для локтя. — Ладно, не дуйся, Валер. Ты как старая дева в пансионате, честное слово, — Вахит ухмыльнулся, обнажив зубы. — Дай помогу, а то у тебя руки от злости трясутся, еще затвор криво вставишь. Он потянулся к шомполу, но Валера резким движением перехватил инструмент. — Себе помоги. Иди умойся, может, извилины прочистишь, — бросил Валера, методично вгоняя патч в ствол. Вахита отказ ничуть не смутил. Он поудобнее устроился на краю стола и, глядя в одну точку на стальной переборке, завел свою любимую шарманку.  — Знаешь, почему шлюхи в Разломе не работают? Потому что когда они говорят: «Ой, милый, ты просто космос!», из космоса реально кто-то прилетает и отрывает клиенту голову. Чисто по-братски, чтоб не переплачивал.  — Ты дебил, Вахит. Редкостный, сертифицированный дебил. Твои шутки — это просто дно. Даже для тебя.   Они просидели так еще около часа. Вахит что-то негромко мямлил под нос, иногда переключаясь на байки о своих армейских «подвигах», которые звучали еще нелепее шуток про шлюх в разломе. Валера методично собирал карабин, и в каюте воцарилась та странная, почти уютная атмосфера, которая бывает только у людей, знающих, что завтрашний день может и не наступить. — Слышь, — Вахит вдруг прервал свою очередную историю и полез под койку, опасно накренившись. — У меня тут «антисептик» завалялся. Чисто нервы прижечь, чтоб не искрили. Он выудил на свет пузатую флягу, от которой за версту разило спиртом и какими-то дешевыми эссенциями. Валера хотел было возразить, напомнить про утренний сбор и зону Разлома, но посмотрел на свои дрожащие пальцы, на серую сталь стен и просто кивнул. — Давай. Только по чуть-чуть. «По чуть-чуть» закончилось через сорок минут. Фляга оказалась бездонной, а организм, измотанный стрессом и адреналином, впитал алкоголь как сухая губка. К моменту, когда они решили, что пора «спать», гравитация в каюте начала работать по каким-то своим, нелинейным законам. Вахит попытался встать, но его ноги превратились в вату, и он с глухим смешком рухнул обратно на койку, едва не снеся Валеру. Валера, который пытался удержаться за край стола, обнаружил, что стол куда-то уплывает. Он попытался сделать шаг, но вместо этого завалился прямо на Вахита, уткнувшись носом в его жесткую куртку, пахнущую порохом и тем самым термоядерным спиртом. Вахит только невнятно хмыкнул, пытаясь отпихнуть друга, но вместо этого его руки как-то сами собой сжались на спине Валеры. В каюте было жарко, душно, и этот жар, смешанный с алкогольным дурманом, окончательно вытравил из головы остатки здравого смысла. Напряжение, копившееся неделями — страх смерти, ярость, горе по погибшим товарищам — внезапно нашло выход.  Вахит, чье лицо теперь горело нездоровым багровым румянцем, вдруг замер, уставившись расфокусированным взглядом в потолок. Его рука, всё еще лежащая на спине Валеры, тяжело похлопала того по лопатке. — Слышь, Валер... — голос Вахита стал совсем хриплым, едва разборчивым. — А тебе... ну, это... минет когда-нибудь делали? По-настоящему, чтоб с душой? Валера, чья голова покоилась на плече напарника, лишь что-то неопределенно промычал в ответ. Мысли в его голове ворочались медленно и вязко, как деготь. Образ холодного оружия, чистого патча и дисциплины рассыпался, оставляя место только гудящему в висках пульсу и тяжелому запаху перегара. — Чё мычим-то? — Вахит издал короткий, пьяный смешок, в котором не было ни капли его обычного ехидства, только мутная, лихорадочная тяга. — Молчание — знак согласия, да? Или типа «не твое собачье дело»? Вахит, тяжело дыша и едва не заваливаясь набок, сполз с койки. Гравитация каюты окончательно взбесилась: пол под его коленями качнулся, и он с глухим стуком приземлился на металлический настил прямо перед сидящим Валерой. Валера приоткрыл глаза. Мир перед ним плыл: Вахит казался огромным темным пятном, от которого исходил нестерпимый жар. — Ты чё... — Валера попытался отстраниться, но спина уперлась в холодную переборку. Его пальцы слабо запутались в простыни, скорее пытаясь найти опору, чем оттолкнуть. — Да ладно тебе... — пробормотал Вахит, его пальцы, загрубевшие от металла и пороха, на удивление ловко, хоть и с третьей попытки, зацепили собачку на ширинке Валеры. — Всё равно завтра... разлом. Там всем плевать будет. Он опустил голову, тяжело наваливаясь плечами на колени напарника. Звук расходящейся молнии в тишине каюты показался оглушительным, перекрывающим даже гул двигателей «Стикса». Валера запрокинул голову, чувствуя, как затылок встречается с металлом стены, и из его горла вырвался рваный, полузадушенный выдох. Алкоголь окончательно стер границы между «нельзя» и «всё равно», превращая всё происходящее в мутный, горячий сон, из которого не хотелось просыпаться.  Вахит дышал тяжело, с хрипом, и этот горячий воздух обжигал Валеру даже сквозь плотную ткань белья. Валера чувствовал себя так, словно его тело набили ватой, но когда загрубевшие ладони Вахита рывком опустили ткань, реальность прорезала пьяный туман резкой вспышкой. Холодный воздух каюты на мгновение коснулся кожи, но тут же сменился обжигающим теплом чужих рук. Вахит не медлил. Его движения были лишены изящества, но в них была та самая пьяная, животная искренность, о которой он мямлил минуту назад. Он обхватил губами плоть, и Валера почувствовал, как пальцы Вахита больно впились в его бедра, фиксируя положение, не давая ни отстраниться, ни двинуться. — Б-ля... Вахит... — Валера вцепился в плечи напарника. Его пальцы соскользнули с гладкой куртки и тут же вернулись. Это ощущение реальности пугало и заводило одновременно. Вахит двигался ритмично, его голова ходила вверх-вниз между коленями Валеры, а влажные, чавкающие звуки казались в этой тесной стальной коробке громче, чем рев турбин за переборкой. Валеру накрыло волной. Это не было похоже на нежность — скорее на попытку утопить друг в друге весь тот ужас, что они видели в «Анкоре». Вахит действовал напористо, иногда задевая зубами, отчего Валера вздрагивал и сильнее вжимался затылком в стальную стену. Перед глазами плыли кровавые пятна, а внизу живота разрастался тугой, раскаленный узел. Вахит на мгновение отстранился, шумно втягивая воздух носом. Его лицо было мокрым, глаза — совершенно безумными, затянутыми мутной пеленой. — Ну чё... — прохрипел он, едва ворочая языком. — Молчишь... городская неженка? Он не дождался ответа и снова приник к нему, на этот раз глубже, заставляя Валеру выгнуться дугой. Тот уже не пытался соображать. Он просто сжимал кулаки на затылке Вахита, направляя его движения, и в какой-то момент из его горла вырвался низкий, гортанный стон, который тут же потонул в гуле «Стикса». Валера чувствовал, как его сознание окончательно распадается. Твердое небо Вахита, горячий, подвижный язык, который проходился по всей длине, заставляя мышцы живота непроизвольно сокращаться в спазмах — всё это было слишком реальным, слишком живым на фоне стальной смерти, которая окружала их за бортом. Вахит заглатывал глубоко, до самого предела, вызывая у себя глухие, утробные хрипы. Каждый такой толчок отдавался в позвоночнике Валеры электрическим разрядом. — С-сука… Вахит… — простонал Валера, и его голос сорвался на хрип. Он сильнее сжал пальцы на плечах того, чувствуя под кожей его напряженные мышцы. Вахит, почувствовав эту судорожную хватку, только прибавил темпа. Его губы, влажные и горячие, работали с жадностью голодного зверя, дорвавшегося до добычи. Валера видел перед собой лишь пятна ржавчины на потолке, которые начали кружиться в безумном танце. Звуки в каюте смешались в одну тягучую симфонию: хлюпанье плоти, тяжелое, свистящее дыхание Вахита и ритмичный стук чьих-то ботинок по палубе снаружи, который казался бесконечно далеким. Напряжение внутри Валеры достигло критической точки. Раскаленный узел внизу живота взорвался ослепительной белой вспышкой. Он резко выгнулся, едва не ударившись затылком о полку над койкой, и его пальцы до боли впились в кожу Вахита. Вахит не отстранился. Напротив, он принял всё до последней капли, продолжая двигаться, пока последние судороги не покинули тело Валеры. Тишина, наступившая после, была тяжелой и ватной. Вахит медленно отстранился, вытирая рот тыльной стороной ладони. Его глаза были красными, а дыхание — рваным, как у человека, только что выбравшегося из завала. Он всё еще стоял на коленях, глядя на Валеру снизу вверх.  Валера сидел, откинув голову на холодную стальную переборку, и чувствовал, как бешено колотится сердце. Дыхание постепенно выравнивалось, но в висках всё еще пульсировал тяжелый спиртовой жар. Он медленно открыл глаза и посмотрел вниз, на Вахита, который всё еще стоял на коленях, тяжело опираясь руками о его бедра. В тусклом свете каюты его расфокусированный взгляд блуждал где-то по полу. Весь его боевой задор и ехидство испарились, оставив после себя лишь серую, измотанную маску усталости. — Придурок ты, Вахит... — сипло выдохнул Валера, не в силах найти других слов. В этом «придурке» не было злости — только смесь ошеломления. — Редкостный, конченый придурок. Вахит поднял на него глаза, мутные и влажные. На его губах заиграла слабая, совершенно нелепая ухмылка. Он попытался что-то ответить, но язык его явно не слушался. Он лишь тяжело вздохнул, вытирая лицо рукавом, и невнятно промямлил: — Давай... завтра... — его голова бессильно качнулась. — Завтра доругаемся. Сейчас... всё... Он не стал даже пытаться встать в полный рост. Словно подкошенный, Вахит просто перевалился на койку рядом с Валерой. Как только его голова коснулась подушки (той самой, из-за которой они едва не сцепились час назад), он мгновенно отключился. Его дыхание сразу стало тяжелым и ровным, переходя в приглушенный храп. Валера еще несколько минут сидел неподвижно, глядя на спящего напарника. Алкоголь в его собственной крови требовал того же — провалиться в темноту и забыть о крышах, монстрах и черной жиже. Он медленно застегнул одежду, чувствуя, как конечности наливаются свинцом. ***  Резкий, дребезжащий звук корабельной сирены вспорол липкий сон, заставляя Валеру подскочить на койке. Голова взорвалась изнутри тысячей раскаленных игл — «антисептик» Вахита выходил боком, превращая мозги в гудящий комок ваты. Рядом завозился Вахит. Он издал звук, средний между стоном раненого зверя и проклятием, и попытался сесть. — Мать твою... — прохрипел он, обхватив голову ладонями. Лицо его было серым, а под глазами залегли иссиня-черные тени. — Валер, скажи, что нас уже переехали танком. Так будет легче. Валера промолчал, торопливо затягивая берцы. Взгляд его на секунду встретился с глазами напарника, и в каюте на мгновение повисла та самая тяжелая тишина вчерашней ночи. Но ворвавшийся из коридора топот матросских сапог и крики старпома быстро вернули их в реальность. — Пойдем, — отрезал Валера, хватая разгрузку. — Вова за опоздание с нас кожу спустит прямо на палубе. Они вышли на открытую часть палубы — ют, где уже собрался остаток отряда. Утреннее солнце не приносило тепла; оно висело над горизонтом мутным грязно-желтым пятном, едва пробиваясь сквозь плотную взвесь аномального тумана. «Стикс» шел на малом ходу, и вода вокруг него казалась густым дегтем. Вова стоял у массивного кнехта, сложив руки на груди. Рядом застыл Марат, проверяя магазин своего автомата. Его движения были точными и скупыми, но он то и дело бросал косые взгляды на люк жилого блока, ожидая появления Андрея. Андрей вышел последним, выглядя как тень самого себя: бледный, с запавшими глазами, он постоянно потирал кисть правой руки, спрятанную в рукаве. — Все в сборе? — Вова обвел их тяжелым взглядом. Его ноздри дрогнули, почуяв исходящий от Вахита и Валеры запах вчерашнего «лечения», но он не успел вставить ни слова. Воздух над палубой внезапно завибрировал. Динамики системы оповещения взвизгнули от статических помех, и сквозь треск прорезался голос, который невозможно было спутать ни с чьим другим. Низкий, сухой, лишенный всяких эмоций. — «Стикс», это Кощей. Прием. Вова резко выпрямился, подавая знак связисту у мостика. — На связи, Кощей. Мы вошли во внешнее кольцо Разлома. Ждем координат точки высадки. — Координат не будет, — голос в динамиках стал еще холоднее. — Отставить движение к порту. Немедленный разворот на сто восемьдесят градусов. Максимальный ход в сторону базы. Повторяю: разворачивайте корыто моментально. Отряд замер. Валера и Вахит переглянулись — похмелье мгновенно отступило перед ледяным предчувствием беды. — В чем дело? — спросил Вова, нахмурившись. — Мы почти на месте, у нас образцы... — Плевать на образцы, если их некому будет изучать, — отрезал Кощей. — Разлом нестабилен. То, что вы видели в «Анкоре», было не эпидемией. Это был запуск. Датчики показывают всплеск такой силы, что через час всё побережье станет одной сплошной зоной. Если не уйдете в открытое море сейчас — вы станете частью ландшафта. Живо домой! Связь оборвалась коротким щелчком. Палуба под ногами дрогнула: двигатели «Стикса» взревели, переходя в форсажный режим, и корабль начал крутой, болезненный разворот, заваливаясь на борт. Черная вода вспенилась у бортов, когда подруливающие устройства заработали на пределе. — Разворачиваемся! — крикнул Вова, перекрывая гул.