Сквозь вероятности и разломы

Следующие два дня после похода пролетели в вихре интенсивного "среза знаний" - серии сложных тестов, групповых задач и презентаций, которые должны были продемонстрировать их интеллектуальный рост. Мир Астреи на время стал похож на строгий университетский кампус. Но даже в этом водовороте Ханни и Минджи находили моменты. Украденные минуты были их новой валютой. Быстрый, жаркий поцелуй за стеллажом в библиотеке, когда все ушли на обед. Переплетение пальцев под столом во время лекции по биоэтике. Прикосновение колена к колену в переполненной аудитории, от которого по телу Ханни пробегали искры. Она ловила себя на том, что считает секунды до момента, когда можно будет снова коснуться её, провести рукой по её спине, прикоснуться губами к чувствительной коже, вдохнуть её запах, который теперь стал для неё синонимом спокойствия и желания. И что удивительно - тени отступили. Те редкие моменты, когда Ханни оставалась одна в душе, когда засыпала, они иногда напоминали о себе: мимолётным пятном на стене, отдалённым эхом писка, коротким головокружением. Но они были блёклыми, как старые фотографии, и не вселяли прежнего ужаса. Потому что она знала: стоит найти Минджи, взять её за руку, прижаться к ней - и мир снова станет плотным, цветным, настоящим. Минджи была её личным экзорцистом, её живым оберегом. Когда последний тест был сдан, в Астрее объявили танцы - награду за усердие. Вечером главный лодж снова преобразился: гирлянды, громкая музыка, столы с безалкогольным пуншем и... что-то более интересное, припасённое кем-то из участников программы и тайно пронесённое внутрь. Четвёрка устроилась в своём привычном углу. Даниэль, сияющая от восторга, принесла четыре пластиковых стаканчика с подозрительно прозрачной жидкостью, пахнущей скорее антисептиком, чем напитком. - Нашла! Это самодельный можжевеловый дистиллят, - торжественно объявила она. - Говорят, его делает один парень из отряда по ту сторону лагеря, - она указала пальцем в стену, - из лесных ягод. - Звучит как верный путь к токсическому отравлению и необратимому повреждению печени, - заметила Минджи, но с любопытством рассматривая стаканчик. - Абсолютно антинаучно, - поддержала её Хэрин, но уже подносила стакан к носу с видом сомнительного учёного. - Алкоголь это грубый нейротоксин, который притупляет высшие мозговые функции, замедляет синаптическую передачу и даёт иллюзию веселья, маскируя банальную биохимическую интоксикацию. - Зато весело, - парировала Дани, уже отхлёбывая свою порцию и морщась. - "Весело" - субъективное ощущение, вызванное выбросом дофамина на фоне подавления ингибирующих систем мозга, - не сдавалась Минджи, но сделала осторожный глоток. Её лицо исказила гримаса. - О, боже. Это похоже на то, чем протирают лабораторные столы. Доказательство моей теории. Ханни засмеялась и тоже выпила. Жидкость обожгла горло, но через секунду по телу разлилось тёплое, расслабляющее тепло. Напряжение последних дней начало таять. - Ну, если я стану овощем от этого, - пошутила она, - то, по крайней мере, весёлым овощем. А моя будущая жена, как истинный IT-гений, изменит мир, пока я буду лежать на грядке. Она сказала это не думая, легко, под воздействием внезапного прилива нежности и лёгкого головокружения. И тут же замолчала, осознав. Даниэль замерла с широко открытыми глазами. Хэрин медленно опустила стаканчик, её бровь поползла к волосам. Взгляд Минджи, уставший от спора, стал острым и пристальным. - Будущая... что? - медленно проговорила Дани. Ханни покраснела. Алкоголь ударил в голову, смелости прибавилось. - Ну... мы... то есть я и Минджи... мы вместе. - Она посмотрела на Минджи, ища поддержки, и увидела, как на лице той расцветает та самая, редкая, счастливая ухмылка. - О да, - только и сказала Дани, качая головой. - Мы, конечно, ничего не заметили. Только эти взгляды, которые могли бы расплавить сталь, эти постоянные уходы "подумать" в одно и то же время, и то, как вы держитесь за руки под столом, когда думаете, что никто вас не видит. - Я, честно говоря, уже делала ставки сама с собой, когда вы это объявите, - сухо добавила Хэрин. - Проиграла. Думала, вы будете тянуть до самого отъезда. Минджи наклонилась к уху Ханни так близко, что её губы коснулись кожи, посылая по спине знакомую дрожь. - Значит, будущая жена, да? - прошептала она, и в её голосе звучало смущённое, гордое удовольствие. - Амбициозно. Мне нравится. И прежде чем Ханни успела ответить, Минджи повернула её голову и поцеловала. Прямо здесь, при всех. Нежно, но уверенно, заявляя свои права. Это был особенный поцелуй для них обеих. Ханни ответила, забыв о Дани, о Хэрин, о всей вселенной. В ушах зазвучала новая, медленная композиция. Когда они разъединились, Ханни, всё ещё пылая, встала и протянула руку Минджи. - Мисс Ким, приглашаю вас на танец. Прервём ваш анализ вредного воздействия этанола на кору головного мозга. - Считайте, что ваше приглашение принято, мисс Фам, - с фальшивой серьёзностью ответила Минджи, позволяя себя потянуть в центр зала. Алкоголь дурманил голову, делая краски ярче, музыку объемнее, а каждое прикосновение обострённым до мурашек. На танцполе они нашли свой маленький остров. Ханни обвила руки вокруг шеи Минджи, та обхватила её за талию, притянув так близко, что между ними не оставалось места даже для воздуха. Они не танцевали, они просто покачивались в такт музыке, слившись в одно целое. Ханни уткнулась лицом в её шею, вдыхая знакомый, смешанный теперь со слабым запахом алкоголя, аромат её кожи. Она чувствовала каждую мышцу её спины под тонкой тканью рубашки, каждый вдох, каждое биение сердца. Это было счастье. Простое, оглушительное, всепоглощающее. Она зажмурилась, пытаясь впитать этот момент в каждую клетку, сделать его неуязвимым для любых будущих кошмаров. - Знаешь, - прошептала Ханни ей в ухо, - я иногда боюсь, что всё это один большой, красивый сбой в системе. А ты самый гениальный баг из всех возможных. Минджи отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. В её взгляде не было насмешки. Была та же, глубокая серьёзность, что и в лесу. - Тогда давай договоримся, - сказала она тихо, но чётко. - Если это сбой, мы будем поддерживать его работу. До самого конца. А если это реальность... то мы построим в ней всё, о чём говорили. Договорились? Ханни кивнула, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувших чувств. Она снова прижалась к ней, и они продолжали качаться под музыку, две фигуры в центре кружащегося мира, держащиеся друг за друга как за единственную непреложную истину. В этот момент Ханни верила, что так может быть всегда. Что никакие тени, никакие запахи больницы не смогут отнять у неё это. Это чувство было сильнее страха, сильнее боли, сильнее любой, самой совершенной иллюзии. Мир сузился до точки соприкосновения их тел, до дыхания Минджи у её виска. Музыка стала густой, пульсирующей субстанцией, в которой можно было утонуть и забыться. Ханни зажмурилась, отдаваясь этому чувству, этой единственной правде. Она повернула голову, и её взгляд, скользнув мимо плеча Минджи, упал на огромное панорамное окно, выходившее в чёрный, усыпанный фальшивыми гирляндами сад. На тёмном стекле, как на зеркале, отражался зал: мелькающие силуэты, мигающие огни. И они с Минджи в центре, две смутные фигуры в полумраке. Ханни улыбнулась своему отражению, этому счастливому, размытому образу. Но улыбка застыла, а затем медленно сползла с её лица, как воск. Отражение начало меняться. Контуры зала поплыли, растворились. Вместо гирлянд в окне загорелся ровный, безжалостно яркий свет флуоресцентных ламп. Исчезли колонны, украшения, столы с напитками. Остались только голые, выкрашенные в бледно-зелёный цвет стены. И пол - не паркетный, а линолеумный, глянцевый и холодный. А в центре этого нового, ужасающего отражения кружилась она. Одна. В мешковатой, сине-белой больничной пижаме. Её движения были не плавными, а резкими, неуклюжими, как у марионетки на ослабших нитках. Лицо, бледное и осунувшееся, было искажено не удовольствием, а гримасой пустого, медикаментозного экстаза или, может быть, ужаса. Волосы, некогда уложенные Дани, теперь висели грязными, спутанными прядями. И сзади. Прямо за её спиной. Стояла Тень. Высокая, безликая, закутанная в длинный белый халат. В руке, вытянутой вперёд, поблёскивал на отражённом свете длинный, тонкий шприц. Он был направлен в её спину. Тень не двигалась. Она просто наблюдала. Ждала. Её присутствие было таким плотным, таким реальным, что Ханни физически почувствовала ледяной холод в точке между лопаток, там, где должна была воткнуться игла. Весь ужас, все кошмары, которые она заглушала объятиями Минджи, вернулись одним сокрушительным ударом. Они не ослабли. Они стали сильнее. Реальнее. Теперь они просачивались даже сюда, в самое сердце её спасения, искажая самую святую картинку. Она издала тихий, сдавленный звук, похожий на стон затравленного животного. Её пальцы, лежавшие на шее Минджи, впились в кожу с такой силой, что та вздрогнула. - Ханни? Что-то не так? Голос Минджи прозвучал как из другого измерения. Глухо, далеко. Ханни резко, почти грубо прижалась к ней, зарывшись лицом в её плечо, чтобы больше не видеть окно. Она дрожала, её зубы выбивали дробь. Запах Минджи - кожи, хлопка, чего-то родного - теперь едва пробивался сквозь навязчивый, химический шлейф антисептика, который, казалось, исходил от неё самой. - Просто... голова закружилась. От этой... толпы вокруг, - выдохнула она, и голос её предательски задрожал. - Мне... мне нужно ещё выпить. Чтобы отпустило. Это была ложь. Грубая, отчаянная. Она хотела не напиться. Она хотела оглушить себя, сжечь эту новую, леденящую реальность, которая проступила сквозь старую. Потому что даже здесь, в этих тёплых, нежных руках, мир дал трещину. Не снаружи. Изнутри. И трещина эта вела прямиком в ту самую комнату с белыми стенами. Минджи слегка отстранилась, изучая её лицо. Её умные глаза сузились. - Ты побледнела. Может, не стоит? Этанол только усилит диссоциативные эффекты, если тебе нехорошо. - Пожалуйста, - прошептала Ханни, и в её голосе прозвучала такая голая, детская мольба, что Минджи замолчала. Она кивнула, всё ещё насторожённая, и повела её назад к их столу, крепко держа за руку, будто боясь, что Ханни споткнётся о собственные ноги или о разлом в реальности. Даниэль и Хэрин оживлённо о чём-то спорили, размахивая стаканчиками. - ...и я говорю, что это нарушение всех правил, но, боже, смотрите! - Дани, раскрасневшаяся и весёлая, указала куда-то в центр зала. Их инструктор по физподготовке, тот самый мускулистый и всегда серьёзный, стоял в кругу своих коллег и с абсолютно каменным лицом, не моргнув глазом, исполнял что-то среднее между тверком и конвульсиями робота, явно поддразнивая кого-то из молодых вожатых. Зрелище было настолько нелепым и несочетаемым с его образом, что даже Хэрин фыркнула, подавив смех. - Вот что делает с людьми можжевеловый дистиллят, - с торжеством констатировала Дани. - Стирает социальные барьеры и выявляет скрытые таланты. Или патологии. - Скорее, подтверждает мою теорию о тотальном падении когнитивных функций, - сказала Минджи, но её тон был легче. Она налила себе и Ханни по новой порции едкой жидкости. - Но в качестве полевого эксперимента... за здоровье. За то, чтобы наши нейроны ненадолго забыли о своей высокой миссии. Они выпили. Ханни залпом, пытаясь затопить жжением в горле ледяной ком страха. Минджи медленнее, наблюдая за ней. Алкоголь ударил в голову почти мгновенно, наложившись на предыдущую дозу. Мир снова заиграл красками, но теперь они были ядовитыми, слишком яркими. Звуки громкими, но приглушёнными, как из-под воды. Страх отступил, но не исчез. Он затаился где-то на дне сознания, тяжёлый и липкий. Они шутили, смеялись над инструктором, над чьими-то неудачными танцами. Дани рассказывала какую-то невероятную историю про белку, укравшую чей-то бутерброд. Хэрин вставляла циничные комментарии. Минджи сидела, обняв Ханни за плечи, и её рука была тёплой и тяжёлой, якорем в этом пьяном, пляшущем мире. Ханни прижималась к ней, чувствуя, как через тонкую ткань рубашки передаётся тепло её тела, и пыталась убедить себя, что это - единственная реальность. Та, в окне, была просто галлюцинацией. Побочным эффектом алкоголя, птср и усталости. Неправдой. Но где-то внутри, в самом тёмном уголке, она уже знала: это нечто более ужасающее, чем галлюцинация или посттравматика. Она сходит с ума. Минджи наклонилась к её уху. Её губы коснулись кожи, посылая по спине не только привычный трепет, но и щемящее предчувствие. - Всё ещё страшно? - прошептала она так тихо, что только Ханни могла услышать. Ханни покачала головой, глядя на свои руки, сжатые в стаканчике. - Нет. Ты же здесь. Не хочу думать об этом. - Тогда... - дыхание Минджи стало чуть чаще. - Выйдем? Нас... тут слишком много. И этот инструктор своим тверком начинает угрожать моей психической стабильности больше, чем любой алгоритмический баг. В её голосе, помимо лёгкой насмешки, звучало что-то новое. Низкое, тёплое, многообещающее. Это был не просто вопрос. Это было предложение. Побег. Не из зала, а из этого шума, этих глаз, этой давящей веселости. Побег в их собственный, приватный мирок, где есть только они. Туда, где, как ей отчаянно хотелось верить, трещины реальности не доберутся. Страх, тот глубокий, чёрный ужас от увиденного в окне, отступил окончательно, сменившись другим, острым и сладким, ожиданием. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Минджи улыбнулась той самой, редкой, сокровенной улыбкой, которая была предназначена только для неё. Она взяла Ханни за руку, их пальцы сплелись в знакомом, крепком замке. - Идём, - просто сказала Минджи, и её голос звучал как приказ, как обещание, как начало чего-то, что не должно было закончиться. Никогда. И они пошли, оставив за спиной свет, музыку, смех Дани и заинтересованный взгляд Хэрин. Шли прочь от треснувшего зеркала реальности, в тёмный, тёплый коридор ночи Астреи, держась за руки так крепко, как будто от этого зависело всё. Ночь встретила их густым, тёплым воздухом, пахнущим влажной землёй и цветущим жасмином. Гул музыки из лоджа быстро сменился тишиной, нарушаемой лишь стрекотанием цикад и далёким, убаюкивающим шумом реки. Они шли, не отпуская рук, по тропинке, ведущей вглубь сада, к опушке леса, туда, где свет фонарей почти не достигал. - Знаешь, - сказала Минджи, и её голос в тишине звучал особенно звучно, - я должна признать определённые достоинства этого примитивного нейротоксина. Он эффективно подавляет излишнюю активность префронтальной коры, отвечающей за оценку рисков и социальные табу. Проще говоря, даёт смелости. На что в трезвом уме я бы, возможно, не решилась. - На что? - спросила Ханни, чувствуя, как под её ладонью, лежащей на руке Минджи, напряглись мышцы. Вместо ответа Минджи остановилась. Они были в маленькой, скрытой от посторонних глаз беседке, увитой диким виноградом. Лунный свет, пробиваясь сквозь листву, рисовал на её лице причудливые узоры. - На это, - Минджи повернулась к ней, и её глаза в полумраке казались бездонными. - Когда всё это закончится... когда мы уедем из этой картонной Астреи... переезжай ко мне. Ханни замерла. Воздух перестал поступать в лёгкие. - Я знаю, это звучит... поспешно. Иррационально. Алгоритмически неоптимально, - Минджи говорила быстро, как будто боялась, что её перебьют или что она передумает. - Мы не изучили все переменные. Не провели стресс-тест совместного проживания. Но я... - она сделала паузу, и впервые за всё время Ханни услышала в её голосе неуверенность, почти робость. - Я провела анализ. Глубокий, всесторонний. И все данные, все паттерны указывают на одну аномалию. Я влюбилась в тебя, Ханни. Это невыгодно, нелогично и полностью выходит за рамки моей операционной системы. Но это факт. Самый важный из всех, что у меня есть. Сердце Ханни забилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. В глазах потемнело от нахлынувшей волны чувств. Она вспомнила их первый спор, тот, у искусственного костра, затем второй, в столовой. - Постой, - прошептала она, и в её голосе прозвучала слабая, счастливая насмешка. - А как же твоя теория? Всё сводится к выгоде и химии. Любовь... это просто расчёт на повышение шансов на выживание. Ты сама так говорила. Минджи хмыкнула, но не отстранилась. Наоборот, сделала шаг ближе. - Данные обновились, - тихо парировала она. - В ходе эксперимента были получены неучтённые результаты. Оказалось, что есть переменные, которые не вписываются в старую модель. Сила притяжения, которая не зависит от массы. Энергия, которая возникает из ничего. Чувство... которое сильнее любой логики, любой физики. Сильнее, пожалуй, даже всех вселенных, вместе взятых. Они стояли так близко, что Ханни чувствовала тепло её дыхания. - Значит, твоя безупречная вселенная дала сбой? - спросила она, уже не шутя, а всерьёз. - Нет, - Минджи покачала головой. Её руки поднялись, мягко легли на плечи Ханни. - Она наконец-то начала работать правильно. Просто... по другим законам. По нашим. Так что... что скажешь? Будешь нарушать со мной законы термодинамики и общепринятой морали, поселившись на одной территории? Ханни не ответила сразу. Она обняла её за талию, прижалась лбом к её плечу. - Да, - выдохнула она. Это было единственное нужное слово. И тогда плотины прорвало. Они начали строить воздушные замки, но такие детальные, такие живые, что казалось, вот-вот, и они воплотятся. - У нас будет собака, - сказала Ханни, глядя куда-то поверх её плеча в звёздное небо Астреи. - Большая, лохматая и глупая. Чтобы путаться под ногами, когда ты будешь кодить, а я читать. - Согласна. Но только если мы внедрим ей чип с GPS и разработаем систему автокормления по расписанию, - парировала Минджи, но в её голосе звучало столько нежности, что все её технократические идеи казались любовными признаниями. - Дом. Не в городе. Чтобы из окна было видно лес. Или море. - С системой Умный дом, экологичным отоплением и собственной серверной, - дополнила Минджи. - И библиотекой. С настоящими книгами, которые пахнут бумагой, а не пластиком. - А ещё... - Ханни замолчала, вдруг застеснявшись. - Я... я иногда думаю о ребёнке. Когда-нибудь. Далеко не сейчас. Минджи замерла. Её пальцы на плечах Ханни слегка сжались. - Ребёнок, - повторила она, и в её голосе не было насмешки или отказа. Была глубокая, почти испуганная задумчивость. - Это... самый сложный, непредсказуемый и ресурсоёмкий проект из всех возможных. Но... - она вздохнула, и этот вздох был тёплым и смиренным. - Судя по тому, как ты справляешься со мной, с моими тараканами и вечными спорами... у тебя получится. У нас получится. Мы будем... хорошими матерями. Странными, но хорошими. Это было больше, чем Ханни могла когда-либо надеяться услышать. Она подняла голову и увидела в её глазах не страх, а решимость. Готовность идти на этот риск, самый большой из всех. Больше слов не было нужно. Ханни потянулась и поцеловала её. Сначала нежно, благодарно. Но очень быстро нежность переросла во что-то иное. В жгучую, долго сдерживаемую страсть, которая клокотала под поверхностью всех их споров, всех взглядов, всех долгих прикосновений. Минджи ответила с той же силой, её губы стали требовательными, жадными. Она развернула Ханни и мягко, но неумолимо прижала её спиной к стволу старого клёна. Кора была шершавой даже через ткань платья. Поцелуй переместился на шею, и Ханни вздохнула от неожиданного, острого удовольствия, когда губы Минджи нашли чувствительное место под ухом. Её руки скользнули вниз, обхватили бёдра Ханни, прижимая её к себе так, что между ними не оставалось и намёка на пространство. А затем одна ладонь поднялась, скользнула по боку, робко, почти вопросительно коснулась груди поверх тонкой ткани платья, сжала. Ханни выдохнула, и этот выдох превратился в стон. Всё её тело вспыхнуло, отозвалось на это прикосновение мучительной, сладкой волной. Страх, тени, больница - всё растворилось, сгорело в этом пожаре. Осталась только жажда. Жажда большего. Близости, которая стирала все границы, доказывала реальность этого момента, этой женщины, этих чувств раз и навсегда. - Минджи, - прошептала она, её голос был хриплым от желания. - Пойдём... Пойдём ко мне. В комнату. Сейчас. Минджи оторвалась, её дыхание было неровным, губы влажными и покусанными. В её глазах бушевала настоящая буря - азарт, нежность, та самая, животная потребность, которую она так тщательно скрывала под маской логики. - Даниэль, - коротко выдохнула она, как будто пытаясь вспомнить, кто это. - На танцах. До утра, - быстро ответила Ханни, её пальцы впивались в ткань её рубашки. - Пожалуйста. Это было всё, что нужно было сказать. Минджи взяла её за руку, и на этот раз уже не пошла, а почти побежала, увлекая за собой обратно к огням коттеджей. Их шаги гулко отдавались по деревянным мосткам. Они не встречали никого - все были на танцах. Мир Астреи подарил им эту иллюзию полного уединения, эту бесценную отсрочку. Минджи толкнула дверь коттеджа, они ворвались внутрь, в темноту, нарушаемую только ночником у кровати Дани. Воздух пахло её духами - сладкими и цветочными. Их собственная, пьяная, стремительная близость казалась здесь инородным, запретным телом. Они стояли посреди комнаты, тяжело дыша, глядя друг на друга в полумраке. И в этом взгляде не было уже ни шуток, ни споров. Было обоюдное, безмолвное понимание. Они обе знали, для чего пришли сюда. И обе были готовы перейти ту последнюю границу, за которой нет пути назад. Ни в этой вселенной, ни, возможно, ни в какой другой. Минджи сделала шаг вперёд. И Ханни встретила её, уже не как философ, не как подруга, а как женщина, отчаянно влюблённая и жаждущая доказательств. Любых. Даже таких. --- Тёмная комната перестала быть просто помещением. Она стала вселенной, где гравитация определялась прикосновениями, а время текло в такт прерывистому дыханию. Их одежда - неловкие, мешающие слои реальности Астреи - оказалась на полу, сброшенная торопливыми, дрожащими руками. Платье Ханни, рубашка и джинсы Минджи. Теперь между ними оставалась только кожа, горячая, влажная от волнения и ночной жары. Они опустились на узкую односпальную кровать Ханни, и Минджи, скользнув губами по её ключице, хрипло пробормотала. - Лагерная экономия на всём. Кровати как для заключённых. У меня в квартире... - она прервалась, чтобы поймать губами затвердевший от возбуждения сосок Ханни, заставив её выгнуться от внезапной волны наслаждения, - широкая. Очень. На ней мы могли бы делать это снова. И снова. Без риска свалиться. Ханни не могла говорить. Она могла только чувствовать. Губы Минджи, её язык, её зубы - всё исследовало, покоряло, требовало. Её собственная рука скользнула вверх, наткнулась на хлопковый лифчик Минджи, и, найдя застёжку, освободила её грудь. Она была красивая, изящная, с тёмными, чувствительными сосками, уже твёрдыми от желания. Ханни привстала на локтях, прикоснулась, затем поцеловала, впиваясь в этот новый, интимный вкус, в сдавленный стон, который вырвался из груди нависшей над ней Минджи. Комплименты лились беспорядочно, смешиваясь со стонами. - Ты такая красивая... - выдохнула Минджи, глядя на неё сверху, пожирая глазами её тело. Глаза Минджи в полумраке были почти чёрными. - Твои руки... - простонала в ответ Ханни, когда длинные, ловкие пальцы программистки скользнули по её животу, ниже, к самому центру жаждущего трепета. И вот эти пальцы - те самые, что так уверенно стучали по клавиатуре, спорили, жестикулировали - нашли её. Сначала осторожно, исследуя, даря мучительные, нежные ласки. Потом увереннее. И когда один, а затем два пальца мягко, но настойчиво вошли в неё, Ханни вскрикнула. Боль была короткой, острой, пронзительной - печать перехода последней девственной границы в этом, принадлежащем им, интимном мире. Минджи замерла, прижавшись лбом к её виску, шепча что-то успокаивающее, бессвязное. А потом боль сменилась. Растворилась в нарастающем, тягучем, невероятном удовольствии, которое начало разливаться из точки их соединения по всему телу, к кончикам пальцев, в самые потаённые уголки сознания. Ханни стонала, её бедра сами двигались навстречу этим уверенным, сводящим с ума толчкам. Она вцепилась в чёрные волосы Минджи, прижимая её лицо к своей груди, теряя ощущение, где заканчивается её тело и начинается тело любимой. Волна нарастала, сжимая всё внутри, она поцеловала Минджи, укусила за пухлую губу, и, когда пик наконец накрыл её, это было похоже на громкий, яркий взрыв, на короткое замыкание всех систем. Мир поблёк, осталась только пульсация внизу живота и влажное дыхание Минджи на её коже. И чувства, что заволокли собой всё вокруг. И тогда, на гребне этой разрядки, Ханни нашла силы, которых сама от себя не ждала. Она перевернула Минджи на спину, удивив ту своей внезапной силой. Минджи ахнула, но протеста не было. В её взгляде читалось лишь тёплое, влажное удивление и ожидание. Теперь Ханни наслаждалась доминированием. Её поцелуи, уже наученные опытом только что пережитого, стали смелее. Она целовала её губы, шею, грудь, живот, оставляя влажные следы на оливковой коже. Она спустилась ниже, к дрожащим бёдрам, туда, где Минджи уже была открыта, влажна и невероятно прекрасна. Ханни не было страшно. Было благоговение. И жажда. - Ты... совершенна, - прошептала она, прежде чем её язык коснулся её. - Каждая линия, каждый изгиб... это высшая математика красоты. Минджи вздохнула, её пальцы впились в простыни. - Ханни... сейчас... я готова согласиться с любым твоим философским... ах!... утверждением... Ощущения были новыми, оглушающими. Вкус, запах, сама текстура - всё сливалось в головокружительную симфонию. Ханни ласкала её, училась по её стонам, по вздрагиванию тела. А потом её собственные пальцы, дрожащие от предвкушения, нашли путь внутрь. Минджи резко вдохнула, её тело напряглось от непривычного вторжения, её лица на миг коснулось болезненное выражение. Ханни замерла, целуя внутреннюю сторону её бедра, шепча слова любви, обещания. Она поднялась, продолжая двигаться в ней, поцеловала Минджи в губы, в их уголки, в щеки, нос... И постепенно, мышцы расслабились, впустив её глубже. Минджи выдохнула, и этот выдох превратился в долгий, дрожащий стон. Движения Ханни были неуверенными сначала, но быстро нашли свой ритм. Она двигалась внутри неё, набирая темп, что заставляло Минджи выгибаться и хрипло стонать её имя. Это было невероятно - чувствовать её изнутри, ощущать, как она сжимается вокруг её пальцев, как её стенки - горячие, шелковистые - принимают её. - Боже... как же это... приятно, - выдыхала Ханни, целуя Минджи снова и снова, пока её пальцы набирали скорость. - Чувствовать тебя так... слышать тебя... Минджи не могла уже говорить связно. Её ноги обвились вокруг талии Ханни, руки сжали её плечи. Её тело стало аркой, напряжённой тетивой, готовой сорваться. И когда это наконец случилось, это было тише, чем у Ханни, но глубже. Долгая, вибрирующая серия спазмов, которые сжимали пальцы Ханни, волна за волной. Ханни чувствовала её каждой клеткой своего существа, и этого ощущения, этого безмолвного крика Минджи, было достаточно, чтобы её голова закружилась от удовольствия. Они менялись местами, боролись за лидерство снова. И ещё раз. Изучая друг друга ртами, руками, всем телом. Знакомясь так, как никогда и ни с кем не были знакомы. Открывая новые точки, новые звуки, новые грани наслаждения. Каждая минута в этой узкой кровати была одновременно и бегством, и утверждением. Они создавали свою собственную вселенную из прикосновений и стонов, где не было места страху, боли или сомнениям. Их остановили звуки. Сначала отдалённый, пьяный смех за окном. Потом шаги по деревянному настилу. Голоса, приближающиеся к коттеджу. Даниэль, звонкая и радостная, и сдержанное ворчание Хэрин. Они возвращались. В темноте комнаты, залитой лунным светом, две фигуры на кровати замерли. Дыхание, ещё секунду назад учащённое и громкое, резко затихло. Реальность - чужая, грубая и нежеланная - постучалась в их хрупкий, самодельный рай. Ворвавшиеся в комнату звуки действовали как ледяной душ. Паника – острая, животная и при этом смешная – вспыхнула между ними яркой искрой. Их глаза встретились в полумраке: у Ханни – круглые от ужаса, у Минджи – мгновенно протрезвевшие и оценивающие. Но даже в этой панике задержавшийся взгляд был теплым, почти нежным, полным только что пережитого и мгновенно ставшего бесценным. Они метнулись, как ошпаренные, в темноте нащупывая разбросанную одежду. Ханни натянула платье наизнанку и, лишь через секунду, ругаясь проклятиями, исправила оплошность. Минджи, прыгая на одной ноге, пыталась всунуть вторую ногу в узкую джинсовую штанину, бормоча что-то несвязное о "неоптимальном распределении времени". – Если они нас застукают, я никогда не переживу этого стыда, – прошипела Ханни, безуспешно пытаясь пригладить растрепанные волосы, которые были влажными у висков. Ее пальцы дрожали, но не только от спешки. – Переживешь, – отмахнулась Минджи, наконец попавшая ногой в штанину джинс. Она поймала взгляд Ханни, и уголок ее рта дрогнул в едва заметной, смущенно-торжествующей ухмылке. – Но наслушаешься шуток про междисциплинарное сотрудничество до конца смены. Одеяло! Они синхронно набросились на смятую простыню, отчаянно пытаясь ее расправить. Пальцы их ненадолго встретились среди складок ткани, и Минджи быстро, почти украдкой, сжала ладонь Ханни, прежде чем схватить уголок покрывала. Это короткое прикосновение – обжигающее и ободряющее – заставило сердце Ханни сделать новый кульбит, уже отличный от паники. Но было поздно. Дверь с грохотом распахнулась, впустив в комнату волну свежего ночного воздуха, смеха и света из коридора. – ...и я говорю, что это был не енот, а ты, в темноте и с тремя стаканами того пойла! – звонко хохотала Даниэль, вваливаясь внутрь. Она замерла на пороге, как вкопанная. Её сияющий взгляд скользнул с раскрасневшейся, запыхавшейся Ханни к Минджи, которая как раз заканчивала застегивать ширинку своих джинс и пыталась незаметно смахнуть с губ следы розовой помады Ханни, ведь у неё самой была нюдовая, и все знают - она не любит розовый. Следом взгляд Дани упал на отчаянно взъерошенную постель, а затем вернулся к их лицам. На ее губах расцвела медленная, понимающая, восторженная ухмылка. – Ну-ну-ну, – протянула она, скрестив руки на груди. – А чем это вы, девочки, тут таким... интенсивным занимались? Сбором данных о структурной целостности лагерного белья? Из-за ее плеча появилась Хэрин. Она одним беглым, оценивающим взглядом сканера окинула сцену: растрепанные волосы, горящие щеки, не до конца заправленную рубашку Минджи, заляпанную травой с поляны, агонию на лице Ханни, одинокий носок под кроватью. Ее темные глаза сузились. – Очевидно, трахались, – констатировала она ледяным, безэмоциональным тоном, будто зачитывала диагноз из медицинского справочника. – Со всеми вытекающими биологическими и статистическими последствиями. Ханни издала звук, средний между смешком и стоном, и отчаянно отвернулась к окну, делая вид, что ее невероятно интересует предрассветный мрак. Ее уши горели огнем. Минджи же, напротив, выпрямилась во весь рост, пытаясь восстановить хоть тень своего обычного, саркастичного достоинства, но растрепанные волосы и распухшие, чуть покусанные губы сильно мешали созданию образа непогрешимого логика. – Кан Хэрин! – рявкнула она, но тут же перешла на более спокойный, язвительный тон. – Твое воспитание, как всегда, на уровне канализационного люка. Можно выражаться элегантнее. Например, "занимались совместным исследованием физиологических реакций в условиях повышенной эмоциональной и тактильной стимуляции". – Ага, совместным и очень стимулирующим, судя по виду постели, – фыркнула Даниэль, уже невозмутимо шагая к своей кровати. Она сбросила туфли и с довольным видом устроилась на идеально заправленном покрывале, поглаживая его, как драгоценность. – Главное, что мое святилище не осквернено. Делайте, что хотите, но в рамках своей территории. Хотя, честно, я поражена вашей смелостью. На этих кроватях даже одной спать неудобно, не то что... ну, вы поняли. – Она бросила им лукавый взгляд. – Должно быть, очень... вдохновляюще тесно. Ханни прошептала что-то нечленораздельное, пряча лицо в ладонях. Минджи же села на край кровати рядом с ней и, делая вид, что проверяет застежку на своих кроссовках, легонько ткнула ее коленом в бок, словно говоря: "Держись, мы в этом дерьме вместе". Это крошечное, тайное взаимодействие заставило Ханни улыбнуться сквозь пальцы. – Кстати.. – Дани наклонилась и с торжествующим видом вытащила из-из пазухи пиджака полупустую бутылку того самого можжевелового дистиллята. – Продолжение банкета? Наше скромное общество явно нуждается в дополнительной... релаксации. Ханни, наконец обернувшись, удивленно выдохнула. – Откуда?! Я думала, все закончилось на танцах! Хэрин, все еще стоявшая в дверях как темный страж, пожала плечами, отводя взгляд к потолку. – Тот парень-дистиллятор из дальнего отряда. Обнаружил у себя скрытые запасы. Не устоял перед настойчивым обаянием Дани и ее двадцатиминутной лекцией о социальной важности неформального межотрядного взаимодействия. – Она сделала паузу и добавила настолько тихо и невнятно, что можно было и не расслышать: – Хотя, кто, в принципе, перед ней устоит... Но Дани расслышала. Ее брови поползли вверх, а на лице появилось выражение преувеличенного, театрального изумления. – Даже ты, о мрачная повелительница грибов и цинизма, признаешь силу моего обаяния? – спросила она, прикладывая руку к груди. Хэрин резко кашлянула, сделала вид, что поправляет несуществующую пылинку на рукаве водолазки, и молча прошла в комнату, уставившись в пол. Легкая, но заметная краска выступила у нее на скулах. В комнате повисло короткое, напряженное, но смешное молчание, пронизанное невысказанным и всеобщим неловким весельем. И тут Ханни, все еще пылая от смущения, но ободренная алкоголем, общей абсурдностью ситуации и теплым коленом Минджи, прижатым к ее бедру, не выдержала. – Ох, да прекратите этот танец с бубнами! – выпалила она, жестом указывая на обеих. – Между вами искры летят так, что можно альтернативную энергетику запускать! Мы же все видим! Вы спорите, как старые супруги. Она делает вид, что терпеть тебя не может, хотя сама смотрит тебе вслед, раскрыв рот, - она указала на Хэрин, - а ты за ней ходишь, как преданный, хотя и болтливый, пес! - Она кивнула на Дани. Даниэль и Хэрин переглянулись. Молча. Слишком долго. В этом взгляде было что-то сложное: привычное раздражение Хэрин, смешанное с чем-то более мягким, почти растерянным, и обычная восторженность Дани, приправленная внезапной ноткой неуверенности и... надежды? Первой сдалась Дани. Она фыркнула и махнула рукой, но щеки ее тоже порозовели. – Ой, да ладно тебе, Ханни! Не проецируй свой только что обретенный сексуальный блаженный шок на всех вокруг. Это просто... профессиональная симпатия. Хэрин знает все о микоризе и симбиозе, а я о миграционных паттернах бабочек. Это же почти романтично. В биологическом смысле. Практически. Хэрин ничего не сказала. Она просто молча, с видом человека, идущего на эшафот, прошла к своему креслу, игнорируя смеющиеся глаза Минджи, упала в него и уставилась на бутылку в руках у Дани, как на главную причину всех своих жизненных проблем. – И что, эту отраву, способную свести с ума даже нашу местную кибернетическую принцессу, – кивок в сторону Минджи, – продолжим пить? Или есть идеи поинтереснее? Мне наскучили ваши темы. – спросила она, яростно меняя направление разговора. – А давайте! И сыграем в правда или действие! – внезапно, с искрящимся энтузиазмом предложила Дани, видимо, решив загнать неловкость вглубь самым проверенным способом. – Последние часы перед рассветом. Идеальное время для необратимых решений и глупостей, о которых потом будем жалеть только наполовину. Минджи, уже окончательно оправившаяся, развалилась на кровати Ханни, подперев голову рукой. Она закинула ногу на ногу, и ее босые пальцы легонько пощекотали лодыжку Ханни. Ее глаза блестели азартом и той особой, томной расслабленностью, которая бывает только после серьезной физической и эмоциональной встряски. – Поддерживаю гипотезу. Введение элемента случайности, принудительной откровенности и тактильного унижения может стать любопытным социологическим экспериментом. Фиксирую начало протокола. Игра началась. Первые раунды были относительно невинными. Правда для Хэрин от Дани: "Ты когда-нибудь плакала над книгой?" Хэрин, покраснев, буркнула: "Нет. Но Цветы для Элджернона вызвали нехарактерную влажность в помещении и локальную аллергию на пыльцу". Все фыркнули. Действие для Дани от Хэрин: "Изобрази свою лучшую подругу, встретившую единорога". Дани с таким драматизмом и визгами изобразила Ханни, - что та с возмущением отрицала, - что даже Минджи подавилась смехом. Правда для Минджи от Ханни, спрошенная тихо, с улыбкой: "Тебе правда понравилось?" Минджи, не смутившись, посмотрела ей прямо в глаза и четко ответила: "Собранные данные превзошли все ожидания и требуют многочисленных повторных экспериментов. Так что да". Ханни чуть не провалилась сквозь кровать от счастья и смущения одновременно. Они пили разбавленный соком самодельный алкоголь, и напряжение первых минут полностью растянулось в странную, теплую, почти сюрреалистичную атмосферу. Свет за окном постепенно менялся с угольно-черного на темно-синий, затем на пепельно-серый, размывая границы между ночью и утром. Роса затягивала стекла призрачными узорами. И вот очередь снова дошла до Минджи. Она медленно обвела взглядом всех, и ее взгляд, этот острый, сканирующий взгляд, остановился на Даниэль. На ее губах играла та самая, хитрая, чуть опасная ухмылка, которую она обычно приберегала для самых изощренных споров с Ханни. – Дани. Действие. – О-о-о, – протянула Дани, но в ее глазах вспыхнул азартный огонек, смешанный с легкой тревогой. – Чувствую приближение чего-то унизительно-веселого. Давай свое чудовищное задание, кибертиранша. Я готова. Минджи выдержала театральную паузу, наслаждаясь моментом и всеобщим вниманием. Она перевела взгляд на Хэрин, которая сидела, как истукан, уставившись в пустоту, но каждое ее ухо, казалось, было напряжено до предела. Рассвет уже золотил края самых высоких облаков за окном, окрашивая комнату в мягкие, акварельные тона и отбрасывая длинные тени. – Поцелуй Хэрин. По-настоящему. Не в щеку. Не в лоб. С вовлечением. Минимум пять секунд. Хронометрирую. В комнате стало тихо настолько, что было слышно, как за окном просыпается первая птица. Даниэль замерла с открытым ртом, из которого наконец вырвалось: "Вау". Хэрин, сидевшая в кресле, медленно, очень медленно подняла голову. Ее лицо было маской спокойствия, вырезанной из мрамора, но кончики ушей и шея под воротником темной водолазки заметно порозовели. Ее пальцы вцепились в подлокотники так, что костяшки побелели. – Минджи, это жестоко даже для тебя! – зашипела Ханни, но не могла сдержать широкой, непослушной улыбки. Ее собственная рука нашла под одеялом руку Минджи и сжала ее. – Правила есть правила, – невозмутимо парировала Минджи, не отрывая взгляда от своей жертвы. – Или ты отказываешься, Дани? Признавая свое поражение перед лицом... эмпирического исследования биологической совместимости? Трусишь? Это был вызов. Чистой воды. И вызов, брошенный именно в том тоне, на который Дани не могла не ответить. Она встряхнула каштановыми волосами, сбросила с себя плед, поднялась и, не сводя с Хэрин вызывающего, игривого взгляда, сделала несколько театральных, преувеличенно медленных шагов через комнату. Хэрин не двигалась, только следила за ней взглядом, полным немого, леденящего предупреждения и чего-то еще, что могло быть паникой или... ожиданием. – Ну что, мисс "очевидно, трахались", – прошептала Дани, останавливаясь в сантиметре от ее кресла и склоняясь так, что их лица оказались на одном уровне. – Принимаете научный вызов? Готовы предоставить данные для анализа? Хэрин молчала. Только ее глаза, темные и бездонные, были прикованы к губам Дани. Комната затаила дыхание. Ханни прикрыла рот ладонью. Минджи слегка приподняла бровь, ее взгляд был сосредоточен и аналитичен, как будто она наблюдала за решающим экспериментом. Дани наклонилась еще на сантиметр. Рассветный свет, пробивавшийся сквозь запотевшее окно, падал на ее профиль, освещая длинные ресницы и делая ее обычно жизнерадостное лицо внезапно серьезным и невероятно красивым. И в этот самый миг, когда их губы соприкоснулись, а в комнате не было слышно даже биения сердец, первый настоящий, режущий луч солнца, пробив дымку, ударил прямо в окно, залив все вокруг ослепительным, жидким золотом. Он окутал их фигуры, смазал контуры, превратил момент в сверкающую, застывшую фотографию - безумной ночи, уступающей рассвету, и чего-то нового, робкого и неотвратимого, что висело в воздухе между четырьмя девушками в этой маленькой, тесной, пахнущей любовью, страхом и дешевым алкоголем комнате.