Мертвый романтик

Зайчик замер, припав к заснеженной ветке у самой дороги. Человеческие мысли Антона о поисках по всему поселку казались теперь медленными и глупыми. Маска давала иное зрение: мир состоял из запахов, вибраций и следов. План созрел мгновенно: в таком маленьком селе, как это, единственное место, где чужак на огромной черной машине не будет торчать посреди улицы как бельмо на глазу, но при этом сможет контролировать главный выезд и видеть всех прохожих — это старая заброшенная лесопилка на окраине. Оттуда открывается идеальный вид на дорогу к дому Петровых и на путь, по которому дети возвращаются из школы. Зайчик сорвался с места. Он не пошел по обочине, а понесся сквозь чащу, параллельно дорожному полотну. Его движения были неестественно быстрыми, он перепрыгивал через поваленные стволы, почти не касаясь лапами снега. Ветер свистел в прорезях маски, а кровь пела песню охоты. Спустя десять минут он затормозил, зарывшись когтями в сугроб. Впереди, за покосившимся забором лесопилки, виднелся темный силуэт. Черный «БМВ» стоял в тени полуразрушенного навеса для бревен. Двигатель был выключен, но из выхлопной трубы всё еще поднимался едва заметный сизый дымок. Машина выглядела здесь как инопланетный корабль — холодная, хищная и абсолютно чужая этому заснеженному краю. Зайчик бесшумно взобрался на крышу полусгнившего сарая, откуда открывался вид прямо на лобовое стекло. Внутри, в полумраке салона, горел огонек сигареты. Человек с «заячьей губой» сидел неподвижно, его тяжелый взгляд был устремлен на дорогу. Рядом с ним на пассажирском сиденье лежал какой-то длинный предмет, завернутый в темную ткань. Бандит ждал. Он ждал, когда стихнет дневная суета, чтобы закончить дело, ради которого приехал. Он еще не знал, что из охотника он превратился в «угощение». Зайчик не шевелился. Он впитывал запах врага — запах дорогого табака, оружейного масла и городской злобы. Сердце под маской билось ровно. Пока что — только наблюдение. Нужно дождаться момента, когда солнце начнет клониться к горизонту, а тени Леса станут достаточно длинными, чтобы схватить свою жертву за горло. Зайчик замер на крыше сарая, превратившись в неподвижное белое пятно на фоне серого неба. В тишине лесопилки внезапно раздался резкий, дребезжащий звук — в салоне «БМВ» вспыхнул экран телефона. Бандит нехотя выплюнул окурок в снег и поднес трубку к уху. — Да, — голос «заячьей губы» был сухим и низким. — Слушаю, Граф. В трубке что-то заскрипело. Голос бывшего начальника ОПГ, человека, который когда-то распоряжался жизнями сотен людей в Москве, доносился даже до чутких ушей Зайчика. — Нашел его, — доложил бандит, потирая шрам на губе. — Сидит в своей дыре, носа не кажет. Тут глухомань такая, что волки срать боятся. Пока ничего не предпринимал, жду сумерек. Чтобы без лишнего шума... Да, Борис здесь. На том конце провода что-то спросили, и бандит коротко хохотнул — звук был похож на хруст костей. — Дети? Да, видел щенков. Сын у него — какой-то пришибленный очкарик, в школе ошивается. И дочка мелкая, «Снежинка», как ты и говорил. Красивая девчонка... — он сделал паузу, и в его голосе проскользнула сальная, мерзкая интонация. — Понимаю, Граф. Сначала папашу заставим смотреть, а потом... Ну, кодекс кодексом, а для профилактики можно и припугнуть. Если Борис не вспомнит, куда дел общак, детишкам придется быстро повзрослеть. Или наоборот — навсегда остаться маленькими. Зайчик почувствовал, как мир перед глазами наливается багровым. Эти слова про Олю, произнесенные этим гнилым ртом, подействовали как электрический разряд. Кодекс? Запрет трогать детей? Для этих тварей не было ничего святого. «Он назвал её... щенком? — голос Зайчика в голове Антона превратился в оглушительный рев. — Он думает, что может смотреть на неё своими грязными глазами? Он думает, что она — разменная монета?!» Под маской лицо Антона исказилось в такой гримасе ярости, что, если бы маска была живой кожей, она бы лопнула. Пальцы, вцепившиеся в край гнилой доски на крыше, с хрустом вошли в дерево, вырывая щепки. Ярость больше не была просто чувством. Она стала осязаемой, тяжелой, как свинец. Зайчик больше не хотел просто «сдать» бандита Лесу. Он хотел видеть, как Лес будет ломать его медленно, косточку за косточкой. — Ну всё, Граф, отбой. Пора готовить инструменты, — бандит бросил телефон на сиденье и начал разворачивать темную ткань, в которой лежал вороненый ствол с глушителем. Зайчик бесшумно соскользнул с крыши в снег. Гнев вытеснил последние остатки человеческого страха. Теперь он не просто приманка. Он — проводник в ад. Зайчик не просто спрыгнул — он обрушился с крыши, словно сорвавшийся пласт мокрого снега. Приземление было мягким, пружинистым, на четыре точки. Гнев внутри Антона достиг той точки кипения, когда холодная маска стала мешать дышать. Одним резким движением он сдвинул маску на бок головы. Теперь его лицо — бледное, с лихорадочно блестящими глазами и плотно сжатыми губами — было открыто ледяному ветру. В этом лице уже не осталось ничего от запуганного школьника, только дикая, первобытная решимость. Бандит в салоне «БМВ» как раз вставлял магазин в пистолет. Движение снаружи заставило его вскинуть голову. Его глаза, привыкшие к городскому бетону, не сразу опознали фигуру в сумерках лесопилки. Антон намеренно встал так, чтобы попасть в полосу света от лобового стекла. Он замер на секунду, глядя прямо в глаза убийце — в глаза человека, который только что называл его сестру «щенком». Взгляд Антона был настолько тяжелым и ненормальным, что бандит на мгновение опешил. — Это еще что за чертовщина... — пробормотал «заячья губа», хватаясь за ручку двери. В ту же секунду Антон сорвался с места. Он не побежал как человек — он рванул ломаным, зигзагообразным бегом, то пропадая в тенях штабелей бревен, то снова мелькая серым пятном. Он бежал в сторону самой густой части леса, туда, где тропинка круто уходила вниз, к замерзшему оврагу. — Эй! Стоять, урод! — взревел бандит, распахивая дверь. Он узнал его. Сын Бориса. Тот самый «очкарик», который должен был сидеть дома под замком. В голове наемника быстро прокрутился сценарий: поймать пацана сейчас — значит получить идеальный рычаг давления на отца. Борис выйдет сам и отдаст всё, лишь бы сына не пустили на фарш. Бандит выскочил из машины, даже не заглушив мотор. Свет фар продолжал резать пустоту лесопилки, а «заячья губа», тяжело дыша и проваливаясь в глубокий снег, бросился вдогонку за подростком. — Стой, кому сказал! Пристрелю! — крикнул он вслед уходящей в лес тени. Но Антон не оборачивался. Он чувствовал за спиной тяжелый топот и хриплое дыхание преследователя. Каждая клеточка его тела пела от предвкушения. Он вел «старого козла» прямо на разделочный стол Хозяина. Маска на боку головы слегка покачивалась в такт бегу, словно шепча: «Ближе... еще немного ближе...» Антон почувствовал, как за спиной хрустят ветки под тяжелыми сапогами наемника. Дикий ритм Зайчика всё еще требовал бега, но разум — холодный и расчетливый — скомандовал: «Пора». Он резко замедлил шаг, когда впереди показалась открытая площадка, залитая мертвенным светом зимнего неба. У самого края оврага Антон пошатнулся, картинно взмахнул руками и повалился на колени, загребая ладонями холодный снег. Он судорожно, со свистом втягивал воздух, плечи его мелко дрожали. Маска, сдвинутая на бок, едва заметно покачивалась, но бандит, вылетающий из зарослей, видел только спину перепуганного мальчишки. — Всё... приплыл, щенок? — хрипло выдохнул «заячья губа», останавливаясь в пяти шагах. Его лицо было багровым от бега, шрам на губе дергался. Он крепко сжимал пистолет, но ствол пока смотрел в землю — он не хотел убивать «товар» раньше времени. — Пожалуйста... не надо... — Антон обернулся, его лицо было искажено гримасой ужаса, глаза широко распахнуты и полны слез (он заставил себя выдавить их от перенапряжения). — Я ничего не скажу... я просто гулял... папа... папа даст вам всё, что хотите! Он попятился на коленях назад, к самой кромке обрыва, за которым начиналась непроглядная тьма ельника. — Папа даст, это ты верно подметил, — бандит осклабился, делая шаг вперед. Снег под его весом предательски скрипнул. — Только папа твой — крыса. А крыс надо учить через самое больное. Вставай, очкарик. Пойдешь со мной, будешь у нас почетным гостем. Наемник убрал пистолет за пояс и потянулся к Антону своей огромной, пахнущей табаком рукой. Он уже видел себя победителем, представлял, как Граф похвалит его за инициативу. Антон замер. Дрожь в его теле внезапно прекратилась. Прямо за спиной бандита, в тенях деревьев, вспыхнули два янтарных огонька. Потом еще два. И еще. Лес за спиной «заячьей губы» перестал быть просто лесом — он задышал. — Знаешь... — голос Антона внезапно стал ровным, лишенным всякого страха. — Мой папа и правда совершил много ошибок. Но самая большая твоя ошибка — это то, что ты пришел сюда за моей сестрой. Антон медленно поднял руку и вернул маску Зайчика на лицо. — Угощайтесь, ребята, — негромко произнес он, глядя прямо за плечо бандита. — Это — за Олю. Из темноты, словно сами тени обрели плоть, начали выходить они. Сначала бесшумно, как падающий снег, показалась Алиса. Она шла пританцовывая, и её рыжий хвост нетерпеливо бил по сугробам. — Посмотрите-ка, мальчики, какое крупное приношение! — пропела она, облизываясь. — Зайчик не обманул, угощение пахнет страхом и старым железом. Бандит резко обернулся, его рука дернулась к пистолету, но он застыл. Из-за вековых елей, переваливаясь, вышел Медвежутка. Он казался огромной горой нечесаного меха. Зверь лениво зевнул, обнажая желтые клыки, и почесал бок о ствол березы, отчего та жалобно заскрипела. — Слишком... много... одежды... — пробасил Медвежутка низким, тягучим голосом. — Долго чистить... я устал... Хочу мягкое... С ветки над головой наемника послышалось тяжелое хлопанье крыльев. Совушка приземлилась на низкий сук, её огромные стеклянные глаза не мигая уставились на человека. Она забавно повернула голову на сто восемьдесят градусов. — Ух-ух... Какое гнилое сердце внутри, — ухнула она, щелкая клювом. — Слышу, как оно колотится... Ух! Как мышка в капкане. Нам всё видно, всё слышно... Ух, грешник! Из кустов, припав к самой земле, выскочил Волчик. Он двигался резкими, рваными рывками, его когти скрежетали по льду. Он не говорил — он только утробно рычал, и этот звук вибрировал в самом позвоночнике бандита. Шерсть на загривке Волчика стояла дыбом, а из пасти капала вязкая слюна. — Что это за... ряженые?! — закричал бандит, вскидывая ствол, но его голос сорвался на визг. — А ну назад! Перестреляю всех! И тут лес замолчал. Даже ветер стих. Деревья расступились, и из непроглядной чащи вышел Он. Хозяин Леса возвышался над всеми, его рога переплетались с ветвями деревьев, а вместо лица была бездонная тьма. Его присутствие давило, заставляя колени подгибаться. Он не произнес ни слова, но само его дыхание обдало бандита запахом вечного хлада и тлена. — Поиграйте, — прошелестел голос Алисы, — Хозяин разрешает. Но не портите шкурку раньше времени! Звери начали сужать кольцо. Волчик с рычанием сделал ложный выпад, заставив наемника выстрелить в пустоту. Медвежутка лениво махнул лапой, просто сбивая человека с ног, как назойливую муху. Совушка пикировала сверху, впиваясь когтями в плечи и ухая прямо в ухо: «Ух! Ух! Смертный час!». Бандит ползал на четвереньках по снегу, паля во все стороны, но пули просто исчезали в телах лесных духов, не причиняя им вреда. Антон стоял на краю оврага в маске Зайчика, неподвижный и холодный. Он смотрел, как «заячья губа», который еще час назад угрожал его сестре, теперь скулит и молит о пощаде, утопая в черном снегу и окруженный кошмарами. — Помнишь, как ты называл мою сестру? — негромко спросил Зайчик сквозь маску. — Теперь ты — еда. А еда не разговаривает. Бандит, окончательно сломленный и прижатый к ледяной земле тушей лениво сопящего Медвежутки, понял, что пули здесь бессильны. Его пальцы, перепачканные в снегу и собственной крови, судорожно вцепились в нательный крестик. — Господи, помилуй... Отче наш, иже еси на небесех... — его голос сорвался на хриплый плач. Он зажмурился, шепча обрывки молитв, которые не вспоминал десятилетиями. — Спаси и сохрани... не надо, умоляю... Звери замерли на мгновение, прислушиваясь к звукам, которые были им чужды. Алиса звонко и издевательски рассмеялась, прикрыв рот ладошкой. — Поздно звать того, кто не заходит в этот Лес! — выкрикнула она. Зайчик сделал непроизвольный шаг вперед. Запах теплой, живой крови ударил в ноздри сквозь прорези маски, пробуждая внутри первобытный, нечеловеческий голод. Желудок скрутило спазмом, а зубы заныли, требуя впиться в податливую плоть. В голове зашумело: «Возьми свою долю! Ты заслужил! Ты охотник!» Но перед глазами всплыло лицо Оли, её слезы и обещание, которое он дал сам себе. Антон стиснул зубы так, что послышался хруст. Неимоверным усилием воли он заставил себя остановиться, вминая пятки в снег. — Нет... — прорычал он, и этот рык был адресован его собственной звериной сути. — Я не буду... Совушка, сидевшая на ветке прямо над ним, плавно спикировала вниз. Она приземлилась рядом с Антоном, колыхаясь всем телом и глядя на него своими огромными, желтыми, как луны, глазами. Она склонила голову набок, почти касаясь клювом его плеча. — Ух-ух... Что же ты, маленький храбрец? — её голос тянулся, словно густая смола. — Ух-х-х... Посмотри, какое жи-и-ирное угощение... Сочное... Ух-х... Разве ты не хочешь попробовать кусочек? Ух-х-х... Стань частью стаи... Ух-х-х-хо-хо... Раздели с нами тра-а-апезу... Мы так долго жда-а-али тебя... Ух-х-х! Она щелкнула клювом прямо перед его маской, обдав запахом старых перьев. В этот момент Волчик, не в силах больше ждать, издал короткий, победный рык и первым впился в плечо вопящего бандита. Молитва наемника прервалась захлебывающимся криком. Медвежутка нехотя поднялся и лениво протянул лапу к добыче, а Алиса, сверкнув глазами, бросилась вперед, словно рыжая молния. Пир начался. Зайчик стоял в паре метров от этого кровавого клубка. Он видел, как в сумерках Леса разрывают на части того, кто хотел принести горе в его дом. Совушка продолжала кружить рядом, ухая и подталкивая его крылом к общему кругу, заманивая своим жутким, монотонным голосом. Зайчик стоял неподвижно, пока Совушка продолжала кружить вокруг, обдавая его запахом тлена и шелестом перьев. Её уханье становилось всё более навязчивым, почти гипнотическим. Но в какой-то момент Антон почувствовал, как внутри него вскипает не звериный голод, а человеческое отвращение — чистое и острое, как скальпель. — Мне отвратительна сама мысль об этом! — выплюнул он, резко вытянув руку и указывая пальцем прямо в стеклянные глаза Совушки. — Я не стану монстром снова. Совушка отпрянула, обиженно щелкнув клювом и затрепетав крыльями. Её «ух-ух» превратилось в недовольное шипение. — И если я узнаю, что ты приходила сегодня к моей сестре ночью, — голос Зайчика зазвучал низко и угрожающе, — я точно четвертую тебя, курица. Слышишь? Перья в клочья разлетятся. Он развернулся к самому центру тьмы — к Хозяину Леса, который возвышался над кровавым пиршеством, словно древний изваяние. Звери на мгновение замерли, отрываясь от добычи. Волчик оскалил окровавленную пасть, Медвежутка лениво повернул голову. — Долг уплачен! — крикнул Антон, и его голос эхом разнесся по оврагу, заставляя снег осыпаться с веток. — Теперь очередь нести угощение Волчика или Медвежутки. Ко мне больше нет никаких долгов! Понял?! Хозяин Леса не пошевелился, но тьма в его глазницах словно стала глубже, признавая правоту охотника. Сделка была честной. Лес получил силу, Лес получил кровь. Зайчик принес больше, чем от него ждали. — Я ухожу, — бросил он напоследок. Антон развернулся спиной к оврагу, к чавкающим звукам и безумному смеху Алисы. Он шел по своим собственным следам, чувствуя, как с каждым шагом маска на лице становится всё тяжелее, превращаясь из защиты в обузу. Гул в голове стихал. На выходе из леса он сорвал маску и бессильно опустился на колени. Его стошнило желчью на девственно белый снег. Руки дрожали, а перед глазами всё еще стоял умирающий бандит с крестиком в руках. На часах было 15:45. Он успел. Вова Матюхин сейчас, наверное, уже подходил к дому, даже не подозревая, что смерть прошла в паре метров от него и выбрала другую цель. Черный «БМВ» на лесопилке больше никогда не заведется. Антон поднялся, вытирая рот снегом. Ему нужно было вернуться домой, пока родители не заметили его отсутствие. Нужно было обнять Олю и убедиться, что в её снах больше нет Совы. Антон двигался на автопилоте, подгоняемый лишь остатками адреналина и страхом быть обнаруженным родителями. Он обогнул дом с тыльной стороны, где сугробы были по пояс. Сил почти не осталось, но вид родных стен придавал решимости. Под окном своей комнаты он нашел старую лестницу, приставленную к стене еще с осени. Ступеньки жалобно скрипели под его весом, и каждый звук казался Антону громом среди ясной ночи. Добравшись до подоконника, он аккуратно поддел задвижку — к счастью, она была неплотно закрыта. Проскользнув внутрь, он первым делом запер окно и прислушался. Внизу, в гостиной, всё еще слышался низкий бубнеж отца и сдавленные всхлипы матери. Ссора перешла в стадию тяжелого, вязкого изнеможения. О нем пока не вспомнили. Антон скинул куртку прямо на пол. Его валенки были полны снега, а штаны промокли насквозь, но ему было плевать. Он на цыпочках прокрался в комнату сестры. Оля спала. Её дыхание было ровным, а на бледных щеках проступил едва заметный румянец. Кошмары отступили. Антон бессильно опустился на ковер подле её кровати, привалившись спиной к деревянному каркасу. Мышцы ног горели после лесного спринта и акробатики на лестнице. Сердце всё еще колотилось о ребра, как пойманная птица. Он прикрыл глаза, чувствуя, как комната медленно плывет перед глазами. В кулаке он всё еще сжимал маску Зайчика — холодную, безжизненную пластмассу, которая еще полчаса назад была его лицом. «Всё закончилось», — пронеслось в голове. — «Его больше нет. И Оля в безопасности». Он сидел в полумраке, слушая тиканье настенных часов и мирное сопение сестры. Голод в животе сменился пустотой, а ярость — ледяным спокойствием. Он победил Лес его же методами, не став его частью. По крайней мере, ему хотелось в это верить. Дверь в детскую приоткрылась с тихим скрипом. В проеме показался темный силуэт отца. Борис выглядел раздавленным: плечи опущены, волосы всклокочены, а в руке он до сих пор сжимал тяжелый кухонный нож, который, видимо, прихватил для самообороны. Увидев Антона, сидящего на полу у кровати Оли, отец замер. В его взгляде промелькнуло мимолетное облегчение, смешанное с виной. Он увидел именно то, что приказал: верного сына, который ни на шаг не отошел от сестры, пока в доме бушевала буря. — Ты молодец, Тош... — шепотом произнес Борис, проходя в комнату и пряча нож за спину, словно стыдясь его. — Сидишь... охраняешь. Он подошел ближе и положил тяжелую ладонь на плечо Антона. Рука отца дрожала. Антон поднял голову, глядя на него снизу вверх. Сейчас, после всего увиденного в лесу, ложь отца казалась ему прозрачной, как тонкий лед. — Пап, та машина... она уехала? — тихо спросил Антон, проверяя его. Борис отвел взгляд, судорожно сглотнув. — Да. Уехала. Я же говорил — просто ошиблись адресом, заблудились городские. Ты же знаешь, какие сейчас навигаторы, заведут в глушь... — он попытался изобразить подобие улыбки, но вышла лишь болезненная гримаса. — Мы с мамой просто повздорили из-за переезда, нервы сдали. Не бери в голову. Всё под контролем, слышишь? Никто к нам не придет. Он лгал так отчаянно, что Антону на мгновение стало его жаль. Отец не знал, что «городские» уже никогда не найдут дорогу назад. Не знал, что его сын только что скормил его прошлое древнему злу. — Иди к себе, сынок, — Борис легонько подтолкнул его к выходу. — Ты бледный совсем, вон как напугался. Ложись, отдохни. Я сам посижу с Олей. Теперь всё будет тихо. Обещаю. Антон медленно поднялся. Колени подогнулись от усталости, но он нашел в себе силы кивнуть. Он прошел мимо отца, чувствуя исходящий от него запах пота и страха, и вышел в коридор. Зайдя в свою комнату, Антон не зажег свет. Он подошел к окну и посмотрел в сторону леса. Там, в непроглядной тьме, затаились те, кто сегодня помог ему. Долгов не осталось, но цена была высока. Он лег на кровать прямо в одежде, натянув одеяло до самого подбородка. Тишина дома теперь казалась не пугающей, а мертвой. Сон пришел внезапно, тяжелый и липкий, как холодный туман. Антон открыл глаза и обнаружил себя стоящим на крыльце школы. Но это была не та школа, которую он оставил днем. Здание выглядело так, словно его грызло гигантское чудовище: кирпичная кладка осыпалась, окна были выбиты, а в пустых проемах гулял ледяной ветер, похожий на чей-то хриплый вздох. Поселок вымер. Тишина стояла такая абсолютная, что Антон слышал биение собственного сердца, эхом отдающееся в пустых улицах. Он пошел вперед, проваливаясь в серый, грязный снег. У домов, мимо которых он проходил, зияли огромные дыры в стенах, будто что-то огромное и голодное выламывало бревна, чтобы добраться до тех, кто прятался внутри. На снегу — то тут, то там — виднелись огромные, черные в лунном свете пятна разлитой крови. Она не замерзала, она дымилась. — Папа? Оля? — позвал он, но голос прозвучал как шелест сухой листвы. Он остановился у своего дома. Забор был повален, а входная дверь сорвана с петель. Антон посмотрел вниз и замер. Весь снег вокруг него был усеян обрывками одежды — знакомой одежды. Вот синий лоскут от маминого халата, вот пуговица с папиного пиджака... а вот маленькая розовая ленточка Оли. В ужасе он поднял руки к лицу и вскрикнул, отпрянув. Его ладони были по локоть в темной, густой крови. Под ногтями застряли куски сырого мяса, а на пальцах остались следы чьих-то волос. Во рту стоял невыносимый, приторно-металлический вкус. — Я их всех съел?.. — прошептал он, и его голос сорвался на всхлип. — Неужели я их всех съел?! В этот момент из пустого оконного проема его комнаты высунулась Алиса. Она не была похожа на девочку — это была длинная, суставчатая тень с маской лисы вместо головы. — Ух-ух, какой ты был голодный, Зайчик, — проскрежетала она голосом Совушки. — Мы же говорили... Лес не терпит пустоты. Если не ешь чужих — ешь своих. Антон закричал, пытаясь соскрести кровь с рук, но она въедалась в кожу, просачиваясь в вены, становясь частью него самого. Антон подскочил на кровати, обливаясь холодным потом. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь замерзшее стекло. Его руки... он судорожно схватил себя за ладони. Чистые. Обычные руки подростка. Но вкус крови во рту не исчезал еще несколько долгих, мучительных секунд. За столом пахло домашним уютом: горячими оладьями, домашним вареньем и крепким чаем. Борис сидел во главе стола, его движения были медленными, почти заторможенными, но он старался улыбаться Оле. Карина всё еще выглядела напряженной, её пальцы нервно перебирали край скатерти, а взгляд то и дело соскальзывал к зашторенному окну. Антон понимал: если он сейчас не вмешается, тишина снова станет удушающей. — Мам, ты знаешь, в этой школе всё совсем не так, как в Москве, — начал он врать матери, подвигая к себе тарелку. — У нас там учитель физкультуры — такой суровый дядька, кажется, он вместо завтрака пьёт тормозную жидкость. Он посмотрел на мои очки и спросил, не собираю ли я в них телескоп, чтобы подглядывать за инопланетянами в лесу. Говорит: «Петров, если увидишь зеленых человечков — докладывай по форме!». Карина сначала удивленно моргнула, а потом в первый раз за весь вечер искренне рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Ну и ну, — улыбнулась она, и морщинка тревоги на её лбу наконец разгладилась. — Главное, чтобы ты сам в этих очках не заблудился. Оля весело застучала ложкой по кружке: — Тоша — звездочет! Тоша — звездочет! Атмосфера за столом заметно потеплела. Даже Борис расслабил плечи и с благодарностью посмотрел на сына. — Ну а если серьезно, Антош, — Карина отпила чаю и внимательно посмотрела на него, — как прошел твой первый настоящий учебный день? Расскажи. Нашел с кем-нибудь общий язык? Учителя не слишком придирчивые? Антон на мгновение замялся. В голове пронеслись кадры: избиение в раздевалке, угрозы Пятифана, Полина со своей скрипкой и Катя со своими сплетнями. И, конечно, черный «БМВ» у ворот. — Всё нормально, мам, — мягко ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ребята разные, есть задиры, но есть и вполне адекватные. Одна девочка, Полина, очень красиво играет на скрипке. А староста класса, Катя, кажется, знает про всех абсолютно всё. Так что я под надежным присмотром. Учителя строгие, но справедливые. Думаю, я втянусь. — Вот видишь, Карин, — негромко вставил Борис, — а ты переживала. Дети адаптируются быстрее нас. Всё будет хорошо. Здесь тихая жизнь, спокойная... Антон опустил глаза в тарелку. «Тихая жизнь», — повторил он про себя. Вспомнился хруст костей в овраге и немигающий взгляд Хозяина Леса. Но сейчас, видя спокойствие на лицах матери и сестры, он понимал, что всё сделал правильно. Антон опустил взгляд в тарелку, где пар от горячих оладушек лениво поднимался вверх, затуманивая стекла очков. Шум разговоров матери с Олей внезапно стал глухим, словно он оказался под толщей воды. Стук вилок о фарфор, тиканье часов, тяжелое дыхание отца — всё это отошло на второй план, освобождая место для другого голоса. Этот голос не звучал в ушах. Он вибрировал где-то в основании черепа, там, где еще недавно плотно прилегала маска. — Мы всё сделали правильно, Антон... Оно стоило того... — густой, бархатистый шепот Зайчика заполнил его сознание. Голос был спокойным, почти ласковым, лишенным той дикой ярости, что кипела в овраге. — И то, что ты не пошел и не стал есть человечину... это тоже правильно. Я горжусь нами. Ты удержал нас на краю. Антон невольно сжал вилку чуть сильнее. Его пальцы побелели. «Я едва не сорвался», — подумал он, глядя на золотистую корочку оладушка, которая в тусклом свете лампы подозрительно напоминала запеченную плоть. — «Я чувствовал, как зубы ныли...» — Но ты не сделал этого, — отрезал Зайчик. — Помни, я всегда буду на твоей стороне. Даже когда весь мир обернется лесом, я буду твоими глазами во тьме. Твоими клыками, если придется. Мы теперь одно целое, как бы ты ни прятал меня под кровать. «Как ты думаешь...» — мысленно спросил Антон, и его внутренний голос дрогнул. — «Они сдержат свое слово? Они больше не будут похищать детей? Вова... и другие... они в безопасности?» В голове раздался тихий, горький смешок, похожий на хруст сломанной ветки. — Навряд ли, Антон... — Зайчик вздохнул внутри его мыслей. — Они не те добрые духи из сказок, которые танцуют на полянах. Они древние, они голодные, они — сам этот Лес. Скорее всего, они продолжат их есть. Для них человеческая жизнь — лишь искра, которая согревает их холодную кровь. Антон почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Но не бойся, — продолжил голос. — По крайней мере, у нас есть отсрочка. Пару-тройку дней они будут сыты. Тот толстяк в черном был полон злобы, а такая добыча долго переваривается. Мы купили это время. А теперь... Антон почувствовал, как его собственный желудок внезапно скрутило от резкого, почти болезненного спазма. Голод вернулся — настоящий, человеческий, но такой же неистовый, как у зверя. — ...теперь давай кушай, — прошептал Зайчик, и в его тоне проскользнула хищная нотка. — А то я ведь, как и ты, чувствую этот ужасный голод. Тебе нужны силы. Нам обоим они понадобятся. Антон моргнул, и мир снова обрел четкость. Мама всё еще улыбалась, Оля доедала свое варенье. Он медленно отрезал кусок оладушка и отправил его в рот. Вкус был божественным, но в глубине души он всё еще чувствовал тот металлический привкус, который не смыть никаким чаем. Он ел быстро, почти жадно, ловя на себе удивленный взгляд отца. Тишину прервал настойчивый, но знакомый стук в дверь. Борис вздрогнул, его рука инстинктивно сжала спинку стула, но, увидев в окне знакомую шапку-ушанку, он заметно расслабился. На пороге стоял Игорь. Снег налип на его старую куртку, нос покраснел от мороза, но глаза по-прежнему бегали с привычной хитринкой. С тех пор как Антон уговорил родителей приютить друга, чтобы тот не жил со своими вечно пьяными родителями, Бяша стал в доме Петровых почти родным. — О, живой! — выдохнул Борис, пропуская парня внутрь. — Где ж тебя носило-то весь день? Мы тут уже начали думать, не в лесу ли ты заплутал. — Да я это... Ромке помогал, дядь Борь, — пробасил Бяша, стягивая варежки. — У него там в пристройке у деда Харитона дел невпроворот, на. Пока дрова покололи, пока снег убрали... Ну и гуляли просто, по поселку шарились. Нас потом Полина ужином накормила, так что я сыт как удав, на. Дед Харитон тоже с нами сидел, байки травил. Бяша старался говорить буднично, но Антон заметил, как друг украдкой бросил на него быстрый, странный взгляд. — Тёть Карин, — Игорь неловко переступил с ноги на ногу, — я это... могу ванную занять? Оттаять охота, на. Карина всплеснула руками, глядя на него с мягким укором: — Игорёша, ну что за вопросы? Конечно, иди! Полотенце чистое на полке, ты же знаешь. И не спрашивай больше, ты здесь не в гостях. Бяша благодарно кивнул и шмыгнул в сторону ванной. В коридоре зашумела вода. Борис тем временем снова вернулся к окну. Он отодвинул занавеску и долго всматривался в пустую улицу. Фонарь у калитки раскачивался на ветру, отбрасывая длинные, мечущиеся тени на забор. Дорога была пуста. Только снег, бесконечный белый снег.