Мертвый романтик

Тишину дома внезапно прорезал резкий, дребезжащий звон домашнего телефона, стоящего на тумбочке в коридоре. Все вздрогнули — в последнее время каждый звонок казался предвестником беды. Но Оля, чьи страхи развеялись после сна, среагировала первой. — Я возьму! Я возьму! — выкрикнула она, спрыгивая со стула и несясь в коридор. Борис проводил её настороженным взглядом, но не двинулся с места. Из коридора послышался тонкий голосок сестры: — Алло? Да, это Оля... Ой, привет, Катя! Сейчас позову. ТОША-А-А! Тебя «королева школы» спрашивает! Оля вернулась в столовую, хитро поглядывая на брата и забавно шевеля бровями. Антон, чувствуя, как лицо обдает жаром (то ли от оладушек, то ли от неловкости), поднялся и вышел в коридор. Из ванной доносился шум воды и приглушенное пение Бяши — тот явно расслабился. Антон поднес трубку к уху. — Алло? — Ну привет, Петров, — раздался в трубке звонкий, уверенный голос Кати Смирновой. В нем чувствовалась привычная властность, но сейчас к ней примешивалась странная, кокетливая хрипотца. — Я уж думала, ты там под одеялом спрятался от страха после своего первого дня. — Да нет, Катя... просто ужинал, — ответил Антон, прислонившись спиной к стене. После клыков Волчика и рыка Хозяина Леса допрос Кати казался почти милым. — Ужинал он, подумайте только... — Катя усмехнулась, и Антон почти физически почувствовал, как она накручивает телефонный провод на палец. — Слушай, Антош... Ты сегодня в школе выглядел таким... загадочным. Прямо герой из какого-то нуарного кино. Мне даже понравилось, как ты Пятифану не побоялся ответить. Она сделала паузу, и её голос стал тише, доверительнее: — Скажи-ка мне, какие у тебя планы на завтра? После уроков. Может, прогуляемся? Поселок маленький, но я знаю пару мест, где нас никто не подслушает... Ну, кроме сорок. Антон почувствовал, как Зайчик внутри него насмешливо фыркнул. «Гулять после уроков?» — после того, что он сотворил в овраге, обычное свидание с Катей казалось чем-то из другой вселенной. Но в этом был и какой-то спасательный круг — шанс вернуться к нормальной человеческой жизни. Разговаривая с Катей, Антон почувствовал странный зуд в пальцах. Его взгляд упал на небольшой листок бумаги, прикрепленный магнитом к тумбочке — кажется, мама записывала там номер почты или список продуктов. Рядом лежал остро заточенный карандаш. Пока Катя что-то щебетала на том конце провода, рука Антона сама собой потянулась к грифелю. После пережитого в лесу его штрихи стали другими — более уверенными, резкими, почти живыми. На бумаге быстро начал проступать силуэт: вот изящный изгиб шеи, вот копна волос, а вот — телефонная трубка, прижатая к тонкой щеке. Он рисовал Катю такой, какой представлял её сейчас: с торжествующей улыбкой и хитрым прищуром. — Да, я буду свободен, — произнес Антон, и сам удивился тому, как низко и уверенно прозвучал его голос. — Как раз заодно обсудим темы, в которых я... ну, скажем так, мало что знаю. Например, некоторые... внеклассные дисциплины. Хе-хе. На том конце провода повисла секундная тишина — Катя явно не ожидала от «очкарика-тихони» такого выпада. А потом трубка буквально взорвалась её звонким, наполовину возмущенным, наполовину восторженным смехом. — Антон!! — выкрикнула она, и он почти увидел, как она топнула ножкой. — Ну ты и наглец! Я маме такое про тебя расскажу — вовек не отмоешься! Да-да-да! Ишь, какой смелый нашелся! Она продолжала смеяться, и в этом смехе не было злобы — только азарт охотницы, которая вдруг обнаружила, что её добыча умеет кусаться. — Завтра у ворот, Петров. И не вздумай опоздать, — Катя бросила трубку, оставив в ухе Антона лишь короткие гудки. Он положил трубку на рычаг и посмотрел на свой рисунок. Катя на бумаге смотрела на него с вызовом. Антон аккуратно сложил листок и спрятал в карман брюк. — Ого-о-о... — Оля, которая всё это время «совершенно случайно» поправляла колготки в двух шагах от него, вытаращила глаза. — «Внеклассные дисциплины»? Тоша, ты что, влюбился в Катьку-сплетницу? Я всё видела! — Иди уже, «увидела» она, — Антон легонько щелкнул её по носу, но на душе было непривычно легко. Шум воды в ванной стих. Бяша, кажется, закончил свои водные процедуры и теперь громко сопел, сражаясь с полотенцем. Борис у окна наконец-то задернул тяжелые шторы, отрезая дом от ночного леса. Бяша вышел из ванной, окутанный облаком пара, раскрасневшийся и непривычно чистый. Его мокрые волосы смешно торчали в разные стороны, а на лице блуждала блаженная улыбка человека, который наконец-то почувствовал себя в безопасности и тепле. — Ух, на! Словно заново родился, Антоха, — выдохнул он, вытирая уши краем полотенца. — Твоя мамка — золотой человек, на. Полотенце пахнет цветами какими-то, а не перегаром и старым тряпьем. Антон улыбнулся и похлопал по свободному стулу рядом с собой. — Давай, «новорожденный», садись. Нам еще с учебой расправиться надо, а то завтра на уроках будем как совы глазами хлопать. А у меня завтра... планы. Бяша состроил понимающую мину, подмигнув, и нехотя плюхнулся на стул. Перед ребятами на столе лежали раскрытые тетради и учебники. Лампа под зеленым абажуром уютно освещала небольшой пятачок пространства, создавая иллюзию абсолютного покоя. — Так, математика, — Антон подвинул учебник к середине. — Всего пара примеров на деление в столбик с остатком. Смотри, Игорь, тут главное — не запутаться в разрядах. Антон начал быстро писать цифры, объясняя Бяше логику решения. Тот хмурился, шевелил губами и сосредоточенно сопел, стараясь вникнуть. После того, что Антон видел сегодня в лесу — как ломается реальность и как древние духи рвут плоть — эти мелкие цифры казались чем-то невероятно хрупким и в то же время важным. Это был якорь, удерживающий его в мире нормальных людей. — А, понял, на! — радостно воскликнул Бяша, выхватывая карандаш. — Тут мы, значит, сносим шестерку, и получается... сорок два? Так, на? — Точно, — подтвердил Антон, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. — Пиши ответ и переходим ко второму. Пока Бяша старательно выводил цифры, высунув кончик языка от усердия, Антон на мгновение задумался. Математика была логичной. В ней всё подчинялось правилам. В лесу правил не было — только голод и сделки. «Держись за это, — шепнул голос Зайчика где-то в глубине подсознания. — Цифры не предадут». — Готово, на! — Бяша с победным видом захлопнул учебник по математике. — Расщелкали как орехи. Теперь что там? Русский? Сочинение? Он тяжело вздохнул, глядя на чистый лист бумаги. — «Как я провел Новый год»... Ну и тема, на. Что я там напишу? Как батя с мамкой под елочкой из горла хлестали, а я в сарае прятался, чтоб под горячую руку не попасть? Или как мы с Ромкой петарды в сугробы совали? Антон прикусил губу. Его собственный Новый год тоже был далек от сказки, но сейчас нужно было придумать что-то светлое. Для учителя, для мамы... и для самих себя. — Придумаем, Бяша. Напишем про снег, про то, как мы все вместе здесь, — Антон подвинул к нему чистый лист. — Пиши: «Этот Новый год стал для меня началом новой жизни...» Бяша, воодушевленный первыми успехами в математике, низко склонился над тетрадью. Он то и дело грыз колпачок ручки, шептал что-то нечленораздельное про «снежки, на» и «ёлку в пристройке», и его рука старательно выводила буквы, которые то и дело норовили вылезти за поля. Антон открыл чистую страницу. Глядя на девственную белизну листа, он почувствовал, как мысли сами складываются в стройные ряды. После крови и тьмы оврага, после холодного шепота Зайчика, ему отчаянно хотелось зафиксировать на бумаге что-то светлое. Что-то, что удержит его в человеческом обличье. Он придвинул лампу ближе и начал писать. Его почерк был ровным и стремительным. «Этот Новый год стал для меня не просто сменой дат в календаре. Он стал чертой, разделившей мою жизнь на "до" и "после". Раньше я думал, что дом — это просто место, где ты спишь. Но здесь, в этом заснеженном поселке, я нашел гораздо больше. Я благодарен судьбе за шанс встретить этот праздник в кругу людей, которые стали для меня всем. Моя семья, которая, несмотря на все бури, остается моим главным причалом. Мой друг Игорь — человек с огромным сердцем, который нашел в нашем доме свое спасение, а я в нем — брата, которого у меня никогда не было. Я благодарен за знакомство с Катей и её мамой, Лилией Павловной. Их тепло и внимание помогли мне почувствовать, что я не одинок в этом холодном краю. В этих людях я обрел силу двигаться дальше. > Теперь я знаю: не нужно бояться тьмы за окном или того, что когда-нибудь всё это закончится. Ведь важен не финал, а тот свет, который мы зажигаем друг для друга здесь и сейчас. Я больше не боюсь смотреть вперед, потому что я больше не один». Антон поставил точку и отложил ручку. На мгновение ему показалось, что слова на бумаге начали едва заметно светиться. Это было его заклинание против леса. Его личный манифест. — Слышь, Антоха, на... — Бяша оторвался от своего текста, вытирая лоб рукавом. — Глянь, нормально вышло? Я тут написал, что «Новый год — это когда не бьют, на, и когда новогодние вкусности пахнут домом». Не слишком... это... ну, по-детски? Антон перечитал неровные строчки друга. В них было столько боли и надежды, что у него защипало в глазах. — Это лучшее сочинение, которое я видел, Бяша, — искренне сказал Антон. — Лилия Павловна точно оценит. Бяша, шумно зевнув напоследок, повалился на свою раскладушку и почти мгновенно засопел, уткнувшись носом в подушку. Его мерное дыхание быстро переросло в тихий храп, ставший для Антона своеобразной колыбельной, подтверждающей, что в комнате наконец-то воцарился покой. Антон же, чувствуя, как дневная усталость свинцом наливает веки, решил не ложиться сразу. Ему нужно было смыть с себя остатки этого бесконечного дня, хотя бы символически. Он тихо прокрался в ванную, стараясь не наступать на те половицы, которые, как он уже знал, предательски скрипели. В зеркале над раковиной на него смотрел всё тот же бледный подросток в очках, но взгляд его стал тяжелее, словно за стёклами спряталась мудрость старика. Антон тщательно почистил зубы, а затем долго плескал в лицо ледяной водой, пытаясь изгнать из памяти вкус крови и шёпот Зайчика. После ванной он заглянул в туалет и, убедившись, что в доме всё тихо, решил спуститься на кухню. Жажда мучила его так сильно, будто он пробежал не через лес, а через пустыню. На кухне царил полумрак, разбавляемый лишь тусклым светом от индикатора на электроплите. Антон нащупал на столе графин, налил полный стакан воды и выпил его залпом, чувствуя, как живительная влага остужает пересохшее горло. Он уже собирался поставить стакан на место, когда взгляд его невольно упал на настенные часы над дверью. Стрелки застыли на отметке 21:23. В этот момент тишину дома прорезал звук, от которого сердце Антона пропустило удар. Это была флейта. Тонкая, пронзительная и невероятно мелодичная трель донеслась со стороны улицы, просачиваясь сквозь щели в оконных рамах. Звук был неестественно чистым, он не походил на свист ветра или скрип старых деревьев. Мелодия лилась плавно, то взлетая к высоким нотам, от которых закладывало уши, то опускаясь до едва слышного шепота. Она звала, манила и одновременно предупреждала о чем-то, чего Антон еще не мог понять. Он замер у кухонного окна, боясь даже вздохнуть. За стеклом, в густой синеве январской ночи, лес казался огромным спящим зверем. Флейта продолжала играть, и в её звуках Антону почудилось торжество. Сделка была закрыта, долги уплачены, но Лес не собирался оставлять его в покое. Музыка словно сплетала невидимую паутину вокруг дома, напоминая, что за пределами этих стен всё еще правит Хозяин, и его свита никогда не спит. Антон осторожно отодвинул край шторы и посмотрел на опушку. Ему показалось, что среди темных стволов мелькнул чей-то силуэт — высокий, неестественно тонкий, с длинными пальцами, перебирающими невидимые лады. Флейта зазвучала громче, исполняя финальный аккорд, и внезапно оборвалась, оставив после себя оглушительную тишину. В этой тишине Антон отчетливо услышал, как в коридоре наверху снова скрипнула половица, хотя Бяша должен был крепко спать. Внезапно краем глаза, там, где кухонный дверной проем переходил в густую тень коридора, Антон уловил резкое, неестественное движение. Что-то серое, низкое, передвигающееся на четырех конечностях, стремительно метнулось из глубины дома со стороны лестницы к выходу. Звук был едва уловим — лишь мягкий хлопок ладоней (или лап?) по старому линолеуму и шелест ткани. Антон резко обернулся, выронив стакан. Тот не разбился, лишь глухо покатился по полу, расплескивая остатки воды. Коридор был пуст. Тишина в доме стала такой плотной, что в ушах начал нарастать тонкий, противный звон. Бяша храпел наверху, родители не подавали признаков жизни. Никого. Просто игра воображения, порожденная страхом и усталостью? Или Лес уже просочился внутрь, под кожу этого старого дома? Дрожащими руками Антон снова вцепился в подоконник и вернул взгляд к лесу. Там, далеко за забором, на заснеженной поляне, вновь запела флейта. Мелодия стала быстрее, яростнее. Тучи, тяжелые и грязные, словно вата, пропитанная сажей, окончательно скрыли бледный лик луны. Свет погас, оставив лишь призрачные очертания. В этом полумраке на краю леса виднелись силуэты. Их было много — меньше, чем во время пира в овраге. Они двигались в диком, ломаном ритме: кто-то прыгал, кто-то кружился, кто-то замирал в нелепых позах. Было невозможно разобрать, играют они, празднуют или готовятся к нападению. — Не иди туда, — голос Зайчика в голове прозвучал резко, как удар хлыста. В нем больше не было ласки, только концентрированная, животная тревога. — Эти сволочи... я уверен, они что-то задумали. Видишь, как они скачут? Это не просто так. «Ты думаешь, они пришли сюда не просто так?» — мысленно отозвался Антон, чувствуя, как пот катится по виску. — «Они же получили свою плату. Долг закрыт, они сами это признали». — Антон, они ебнутые, — Зайчик почти выплюнул эти слова, и Антону показалось, что он чувствует на языке привкус горечи. — Им только дай пожрать чего, они о законах не слышали. Не нравится мне, что они именно тут танцуют. Прямо под нашими окнами. Словно... словно они помечают территорию. Словно это уже не наш двор, а их разделочная доска. Силуэты на поляне на мгновение замерли, и Антону почудилось, что десятки невидимых глаз одновременно повернулись в сторону его окна. Музыка флейты сорвалась на высокий, торжествующий вскрик и затихла, оставив Антона наедине с его страхом и мерно тикающими часами, которые неумолимо шли вперед. Антон медленно отстранился от окна, стараясь не смотреть больше в сторону поляны, где в вязкой темноте растворялись тени лесных жителей. Ноги казались налитыми свинцом, а пальцы, всё еще сжимавшие край подоконника, разжимались с трудом. Он осторожно поднял пустой стакан, поставил его на стол и, стараясь не шуметь, двинулся к лестнице, ведущей на второй этаж. Каждый шаг по скрипучим ступеням отдавался в висках гулкой пульсацией. — Давай, Антош, иди уже спать, — голос Зайчика в сознании стал мягче, лишившись недавней тревоги. — День был долгий, вымотались мы знатно. Сюда они навряд ли сунутся, по крайней мере, сегодня. Так, чисто лицом поторговали перед тобой, напомнили, кто в лесу хозяин. Пыль в глаза пускают, пугают почём зря... Антон проскользнул в свою комнату. Бяша на раскладушке издал какой-то нечленораздельный хрип, перевернулся на другой бок и снова затих, погрузившись в глубокий сон. В комнате пахло остывающим чаем и немного — мокрой одеждой. Антон стянул с себя штаны и свитер, оставшись в одном белье, и нырнул под тяжелое, колючее одеяло. Холод постели поначалу заставил его вздрогнуть, но постепенно собственное тепло начало согревать пространство вокруг тела. — А завтра еще школа, — Зайчик вдруг издал короткий, ехидный смешок, который заставил Антона невольно улыбнуться в темноту подушки. — И свиданка с нашей королевой сплетен. Хе-хе. Ты уж там не подкачай, герой-звездочёт. А то Катька девка острая на язык, раскусит твою заячью душу в два счета, если будешь мямлить про внеклассные дисциплины. «Замолчи уже,» — беззлобно подумал Антон, чувствуя, как веки становятся невыносимо тяжелыми. Образ Кати с телефонной трубкой на мгновение вытеснил из головы жуткие силуэты на поляне. — «Нам обоим нужно отдохнуть». — Эххх... Олю и родных сберегли, это главное, — голос внутреннего спутника стал совсем тихим, обволакивающим. — Давай, спи спокойно, зайчик... Хмфф... Зайчик сладко и протяжно зевнул, и этот звук стал последним, что Антон осознал перед тем, как окончательно провалиться в глубокую, черную бездну сна. Больше не было ни флейты, ни крови, ни страха за будущее. Только мерное дыхание Бяши в углу комнаты и тихий хруст старого дома, остывающего под гнетом январской ночи. Сон окутал Антона нежным, золотистым коконом, вытесняя зимнюю стужу и запах прелой хвои. Больше не было скрипучих половиц и пугающих теней. Вместо этого — мерный, убаюкивающий стук колес: тук-тук, тук-тук. Он открыл глаза и обнаружил себя в уютном купе поезда. В раскрытое окно врывался тёплый, напоённый ароматами цветущих трав и нагретой коры ветер. За окном проносилось бесконечное море летней зелени — густые лесные массивы, но теперь они не казались враждебными. В лучах яркого июньского солнца верхушки сосен золотились, а берёзовые рощи мелькали светлыми вспышками, словно кадры старой доброй кинопленки. Напротив него, залитая этим мягким светом, сидела Катя. На ней было легкое летнее платье в мелкий цветочек, открывающее изящные плечи, а волосы, обычно собранные в строгую прическу, теперь рассыпались по плечам золотистыми волнами. — Эххх, поездка... — она сладко потянулась, закинув руки за голову, и на её губах играла не та привычная ехидная ухмылка, а мягкая, мечтательная улыбка. — Я так её ждала, Антош. Ты даже не представляешь, как мне хотелось вырваться из этого посёлка. Антон смотрел на неё, чувствуя в груди странную, щемящую легкость. Всё напряжение последних дней испарилось. — Всё только для тебя, — тихо ответил он и улыбнулся ей в ответ. В этом сне он был без очков, и его взгляд был ясным, лишенным страха. Катя подалась чуть вперед, её глаза — глубокие, цвета крепкого чая с янтарными искрами — блестели от возбуждения. Антон невольно залюбовался деталями её лица, которые раньше не решался разглядывать так близко. Крошечная родинка возле уголка губ, длинные ресницы, отбрасывающие пушистые тени на скулы, едва заметная ямочка на щеке. Он ловил каждое её движение, каждый вдох. — Знаешь, что я сделаю первым делом, когда мы приедем в город? — зашептала она, и в её голосе зазвучали нотки детского восторга. — Я куплю себе самое огромное мороженое в рожке. С фисташками и шоколадной крошкой! А потом мы пойдем в кино. На какой-нибудь самый длинный и романтичный фильм, где никто никого не ест и никто не прячется в лесу. Будем сидеть на последнем ряду и просто... просто быть там. Среди огней, шума машин и людей. Она продолжала рассказывать про витрины магазинов, про парки с аттракционами и набережную, а Антон слушал её голос, который теперь казался ему самой прекрасной музыкой на свете. Он смотрел, как солнечный зайчик прыгает по её воротничку, как она изящно жестикулирует тонкими пальцами, и впервые за долгое время чувствовал себя по-настоящему живым. В этом купе, летящем сквозь бесконечное лето, не было смерти. Была только она, запах её духов — что-то цветочное и сладкое — и бесконечный путь впереди. — Ты слушаешь меня, Петров? — она лукаво прищурилась, заметив его пристальный взгляд. — Или ты опять витаешь в облаках? — Слушаю, Кать... — прошептал он. — Я запоминаю. Поезд плавно вошел в поворот, и золотое сияние в купе стало еще ярче, постепенно превращаясь в чистый белый свет. Поезд замедлил ход, его металлический рокот сменился мягким шипением тормозов. Катя счастливо вздохнула и взяла Антона за руку. Её ладонь была теплой и нежной, и это простое прикосновение наполнило его ощущением невероятной, почти болезненной радости. — Приехали, Антош! — воскликнула она, потянув его за собой. Они сошли на перрон, и перед Антоном предстал город. Не просто город, а нечто большее — идеальная версия его воспоминаний о Москве, сотканная из летнего света и несбывшихся надежд. Высокие, старинные здания, словно нарисованные акварелью, уходили в безоблачное небо. Улицы были широкими и чистыми, залитыми солнечным светом. Никаких серых панелек, никаких грязных сугробов, только яркие витрины магазинов, пестрые афиши кинотеатров и бесконечная река людей, спешащих по своим делам, но при этом таких счастливых и беззаботных. Воздух был наполнен запахами выпечки, сирени и теплого асфальта. — Мороженое! — Катя снова потянула его за собой, и Антон послушно пошел следом, зачарованный её энергией. Они быстро нашли небольшое кафе на углу. Катя выбрала себе самый огромный рожок с фисташковым мороженым и шоколадной крошкой, и принялась есть его с таким удовольствием, что Антону захотелось запечатлеть этот момент навсегда. Капли тающего мороженого стекали по её подбородку, и она смеялась, пытаясь их поймать. Затем они пошли в кино. Билеты оказались без проблем, и они сели на последний ряд, как и мечтала Катя. На огромном экране развернулась история любви, полная нежности и света, и Антон, прижавшись к Кате плечом, чувствовал, как его сердце замирает в такт её дыханию. В этот момент не было ничего, кроме шепота Кати, её теплой руки, лежащей на его, и света экрана, отражающегося в её глазах. Он забыл о Лесе, о Зайчике, о бандитах, о смерти. Была только эта идиллия, сотканная из его подсознания и Катиных желаний. После кино они гуляли по парку. Катя рассказывала ему про свои мечты: уехать в большой город, стать знаменитой журналисткой, путешествовать по миру. Антон слушал, впитывая каждое её слово, и видел, как в её глазах отражается свет вечерних фонарей, превращая их в две сияющие звезды. Он даже не чувствовал усталости, просто бесконечное, безмятежное счастье, которое, казалось, будет длиться вечно. Они дошли до набережной. Над рекой сгущались лиловые сумерки, и воздух стал прохладнее, но Катя прижалась к нему теснее, и он почувствовал тепло её тела. Городские огни отражались в воде, создавая дорожку из искрящегося света. — Смотри, Антош... — прошептала она, указывая на далекий огонек. — Там... там наша будущая жизнь. Красивая, правда? Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, полностью погруженный в этот момент. Он притянул её к себе, и Катя без сопротивления уткнулась ему в плечо. Он чувствовал запах её волос, нежный стук её сердца, и знал, что ради этого мига стоило пройти через любой ад. В этот самый момент идиллию разорвал резкий, пронзительный звук. Дребезжащий, настойчивый, абсолютно чуждый этому прекрасному сну, он выдернул Антона из объятий Кати, из шума города, из запаха цветов. Стук колес сменился вибрирующим звоном. Антон резко распахнул глаза. Комната была погружена в полумрак предрассветных сумерек. На столе истошно орал будильник. На окне — узор из инея, действительно напоминающий заячьи уши. А в углу комнаты мирно храпел Бяша. Лета больше не было. Только холодный январский воздух и звон, который теперь казался самым страшным звуком на свете. Антон лежал неподвижно еще несколько секунд, глядя в потолок и пытаясь удержать в памяти тепло Катиной руки, но морозный воздух комнаты быстро выветривал остатки летнего города. — Доброе утро, Ромео, — в голове раздался ехидный, но бодрый голос Зайчика. — Отличный сон, а? Но в реальности всё будет намного круче, так что ты это... в грезах не залипай так сильно. Нам сегодня еще великие дела воротить. — И тебе доброе, — прошептал Антон, сбрасывая тяжелое одеяло. Холод моментально укусил за плечи. — Слушай... Как ты думаешь, что делать с той «бэхой» бандита? Она же так и стоит там, у оврага. — Вот и я об этом, — Зайчик в сознании Антона словно потер лапки. — Предлагаю план: перед школой сделаем крюк, сходим к ней и глянем, на месте ли она вообще. А то в нашем поселке такую ласточку могли и на запчасти разобрать, или угнать давно. Если стоит — надо подумать, как её использовать или... припрятать. Антон кивнул сам себе. Мысль о брошенной машине жгла изнутри — это была улика, дорогая игрушка и опасный свидетель одновременно. Он тихо сполз с кровати, стараясь не разбудить Бяшу, который во сне активно боролся с подушкой, и отправился в ванную. Ледяная вода окончательно смыла остатки солнечного купе. Лицо в зеркале выглядело бледным, но глаза горели решимостью. После умывания Антон прокрался на кухню. Дом еще спал. Антон аккуратно достал сковородку, нарезал хлеб и остатки колбасы, решив приготовить быстрые гренки для всех. Шкварчание масла на плите смешивалось с тихим тиканьем часов. Пока завтрак золотился, Антон задумчиво смотрел в окно на серый предутренний лес. — М-м-м, запах — огонь, — прокомментировал Зайчик. — Давай, подкрепись как следует. Если решим лезть к машине, силы нам понадобятся. Мало ли, кто еще решил её посторожить. Антон разложил гренки по тарелкам, чувствуя, как внутри просыпается странный азарт. Сон про Катю дал ему надежду, но реальность требовала от него быть зверем. На часах было 7:21. Время поджимало. Антон оставил тарелки с дымящимися гренками на столе и поднялся на второй этаж. Бяша спал без задних ног, раскинувшись на раскладушке и укрывшись одеялом с головой, так что наружу торчал только клок нечесаных волос. — Игорь, вставай. Бяша, на выход! — Антон легонько потряс друга за плечо. Тот что-то невнятно пробормотал, попытался отмахнуться, но, почувствовав запах жареного хлеба и колбасы, доносящийся снизу, резко открыл один глаз. — А?.. Что?.. Пожар, на? — Бяша сел, диковато озираясь, но быстро пришел в себя. — Ух ты, Антоха, это ты сообразил? Ну ты гигант, на! Запах такой, что у меня желудок марш играет. Ребята быстро, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить родителей и Олю, спустились на кухню. В тусклом свете кухонной лампы они уселись за стол. Гренки получились хрустящими, горячими и именно такими, какими они бывают в морозное утро — сытными и спасительными. — Жри давай быстрее, — проворчал Зайчик в голове Антона. — Машина сама себя не проверит. Нам еще через сугробы переться до того оврага. Бяша уплетал завтрак за обе щеки, запивая его сладким чаем. — Слушай, Антоха, — прошептал он, жуя. — Мы это... сразу в школу, на? Или есть дело какое? Ты вчера какой-то дерганый был, когда у окна стоял. Антон допил чай и внимательно посмотрел на друга. Бяша был верным, он не задавал лишних вопросов, но чуял опасность не хуже лесного зверя. — Есть одно дело, Игорь. Помнишь ту черную машину, что вчера за нами терлась? Надо проверить, уехала она или... заглохла где. Глянем перед уроками, крюк небольшой сделаем. Бяша замер с куском гренки в руке. Его глаза расширились. — Ты че, на?! К этой гробовозке лезть? А если там эти... внутри сидят? — Не сидят, — отрезал Антон, и в его голосе проскользнула такая ледяная уверенность, что Бяша невольно вздрогнул. — Поверь мне. Поели? Собираемся. Они быстро сполоснули посуду и начали одеваться. Антон натянул куртку, проверил, на месте ли все, очки и сумка. Маску он оставил под кроватью — брать её с собой при Бяше было нельзя, но он чувствовал её присутствие каждой клеткой тела. За окном поселок медленно тонул в синих предрассветных сумерках. Мороз крепчал, и снег под ногами обещал скрипеть так громко, что их будет слышно за версту. Но азарт, подогреваемый шепотом Зайчика, гнал Антона вперед. Они двигались осторожно, стараясь держаться в тени раскидистых сосен. Морозный воздух обжигал легкие, а снег под сапогами стонал так громко, что Бяша то и дело испуганно оборачивался. Наконец, они вышли к старой заброшенной лесопилке, примостившейся на пригорке. Отсюда открывался отличный вид на дом Петровых, который в предрассветных сумерках казался игрушечным. Черный «БМВ» замер прямо у края дороги, занесенный легкой поземкой. Но когда они подошли ближе, Антон почувствовал, как сердце пропустило удар. Из выхлопной трубы всё еще выбивался сизый дымок, едва заметный на фоне серого снега. Мотор работал — тихо, ровно, утробно урча, словно спящий хищник. Водительская дверь была распахнута настежь, приглашая заглянуть внутрь. — Джекпот! — голос Зайчика в голове Антона сорвался на восторженный хрип. — Гляди, Антоха! Она всё еще живая. Хозяин кормит червей, а его конь всё еще бьет копытом. Вырубай её скорее, пока бензин не кончился, и забирай ключи. Пусть пока тут постоит, в сугробе её никто не заметит, а нам лишний козырь не помешает. Антон шагнул к салону. Внутри пахло дорогим табаком, кожей и чем-то приторно-сладким, что заставило его поморщиться. Ключи с тяжелым брелоком покачивались в замке зажигания в такт вибрации двигателя. Бяша, стоявший в паре метров, побледнел так, что стал почти одного цвета со снегом. Он затравленно озирался по сторонам, вжимая голову в плечи. — Слышь, Антоха... на... ты чего творишь? — прошептал он, и его зубы отчетливо застучали. — Тачка заведена, дверь нараспашку... Владелец же где-то рядом ошивается! Щас выскочит из-за кустов с пушкой, и поминай как звали, на! Пошли отсюда, Антох, не по душе мне эти мутки... Это ж не велик угнать, это серьезные люди, на! — Тише ты, — отрезал Антон. Он протянул руку и резко повернул ключ. Двигатель поперхнулся и заглох. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только потрескиванием остывающего металла. Закрыв дверь на замок Антон вытащил ключи и сунул их глубоко в карман куртки. Холодный металл обжег ладонь, даря странное чувство власти. — Никто не выскочит, Игорь, — сказал Антон, глядя другу прямо в глаза своим новым, ледяным взглядом. — Поверь, хозяину эта машина больше не понадобится. Бяша сглотнул, глядя на Антона так, словно видел его впервые. Его друг, очкарик-тихоня, сейчас стоял на фоне бандитского авто и распоряжался чужим имуществом с пугающим спокойствием. — Пошли в школу, — бросил Антон, захлопывая тяжелую дверь. Металлический звук эхом разнесся по спящей лесопилке. — А то на первый урок опоздаем.