Мертвый романтик

Антон захлопнул альбом, стряхивая с ладоней невидимую пыль от карандаша. Впереди был ещё русский язык и история, так что до конца учебного дня оставалось прилично времени. — Идём, проветримся? — предложил он, вставая из-за парты. — А то от запаха гуаши и мела уже голова кругом. Катя охотно кивнула, и они вышли в коридор, который на время перемены превратился в гудящий улей. Они шли не спеша, лавируя между бегающими первоклашками и компаниями кучкующихся старшеклассников. — Расскажи, как вчера вечер провела? — спросил Антон, поглядывая на Катю. — А то мы вчера так быстро разбежались после школы. Катя поправила воротничок и чуть заметно вздохнула, глядя куда-то перед собой. — Ой, Антош, да ничего особенного, всё как обычно, — она пожала плечами. — Пришла домой, мать опять ворчала, что на работе завал и цены в магазине растут. Поужинали в тишине. Потом я заперлась у себя, уроки поделала... Математику эту несчастную мучила. Она сделала небольшую паузу и добавила с легкой ноткой гордости в голосе: — А потом французским занималась. Мама настояла, говорит, в приличном обществе без языка — никуда. Сидела со словарем, спряжения глаголов учила. «Je t'aime», «Bonjour» и всё в таком духе. Скука смертная, если честно. В нашем поселке французский нужен разве что для того, чтобы воронам на деревьях изысканно хамить. Она звонко рассмеялась, и этот смех отогнал гнетущие мысли о лейтенанте Тихонове и пропавшем мальчике. — А ты? Неужели всё время только над сочинением корпел? — она хитро прищурилась, прижимаясь плечом к его плечу. — Или всё-таки рисовал меня по памяти, пока никто не видит? Антон почувствовал, как к щекам приливает жар. Воспоминание о вчерашнем вечере — о холодном металле ключей, о мёртвом бандите в снегу и о жутком танце в лесу — колючим комом встало в горле. Он не мог сказать правду, а врать такой проницательной девушке, как Катя, было вдвойне сложно. — Я... ну... — Антон замялся, лихорадочно поправляя очки, которые и так сидели ровно. — Да, сочинение... долго возился. И это... ну, рисовал немного, ты права. Но в основном просто... в окно смотрел. Думал о разном. О школе, о переезде... В общем, скучно провёл время, ничего такого. Он отвёл взгляд, рассматривая трещину на половой плитке, и его голос под конец совсем стих, превратившись в невнятное бормотание. Катя остановилась и, лукаво прищурившись, заглянула ему прямо в лицо. Она звонко рассмеялась, заставив проходящих мимо учеников обернуться. — Ой, Петров! — она легонько щелкнула его по носу. — Ну ты и партизан! «Окно смотрел», «думал»... У тебя сейчас такой вид, будто ты не в окно смотрел, а как минимум соседский сарай случайно спалил и теперь не знаешь, куда деть спички. Ты так краснеешь, что на тебе скоро снег плавиться начнёт! Она сделала шаг ближе, понизив голос до заговорщицкого шепота: — Признавайся, ты во сне на французском не разговариваешь? А то я тебя научу паре фраз, будешь бормотать «Où est mon courage?» — «Где моя смелость?». А то перед Лилей Павловной ты герой, а со мной — как первоклассник у доски. Антон неловко улыбнулся, чувствуя, что её подколка, хоть и жалила, но одновременно снимала напряжение. — Ну ты и мямля, Антоша, — хихикнул Зайчик. — Она тебя как орешек щелкает. Смотри, а то на русском языке она за тебя диктант напишет, а ты в благодарность будешь ей портфель до дома нести на коленях. В этот момент над их головами разразился дребезжащий звонок на урок русского языка. Коридор мгновенно опустел после звонка, оставив их в звенящей тишине, разбавляемой лишь отдаленным скрипом дверей в конце галереи. Воздух между ними, казалось, наэлектризовался. Антон, вопреки собственному недавнему смущению, вдруг сделал шаг вперед. Внутри него снова шевельнулось то темное, уверенное начало, которое пробудилось в лесу. Он мягко, но настойчиво притянул Катю к себе за талию. Ее школьная форма едва заметно зашуршала, а сама она на секунду затаила дыхание, не ожидая такой прыти. Лицо Антона всё ещё пылало густым румянцем, выдавая его волнение, но взгляд за стеклами очков стал острым и насмешливым. — Значит, я мямля, да? — переспросил он, чуть склонив голову и глядя ей прямо в глаза с вызывающей ухмылкой. — И смелость свою потерял? Катя, обычно не лезущая за словом в карман, на мгновение лишилась своей привычной дерзости. Она почувствовала, как его ладони уверенно держат её, и этот контраст — горящие щеки и стальная хватка — подействовал на неё сильнее любой французской фразы. — Цыц... — шикнул Антон на внутренний голос Зайчика, который уже открыл рот, чтобы вставить едкий комментарий. — Дай насладиться моментом. — Все-все, молчу, кавалер... — примирительно отозвался Зайчик, хихикнув напоследок. — Только не забудь, что Марина Гавриловна за дверью уже, поди, перо обмакнула в яд для твоего диктанта. Катя пришла в себя и, положив ладони ему на грудь, задорно прищурилась. — Ну... для мямли у тебя слишком наглые руки, Петров, — прошептала она, и в её голосе проскользнуло искреннее восхищение. — Но если мы сейчас не зайдём в класс, твоя «смелость» превратится в двойку за поведение. Идём, «не-мямля». Она легонько высвободилась, потянула его за руку к двери кабинета и, прежде чем войти, быстро поправила ему воротничок, словно заявляя свои права на этого нового, непредсказуемого Антона. Марина Гавриловна (которая, будучи классным руководителем, часто заменяла коллег или вела смежные гуманитарные блоки) поправила тяжелые роговые очки и обвела класс строгим взглядом. В кабинете русского языка пахло старыми книгами и пылью. Антон и Катя быстро проскользнули за свою парту, стараясь не нарушать воцарившуюся тишину. — Итак, класс, — голос учительницы прозвучал сухо. — Начнем с проверки домашнего задания. Лилия Павловна передала мне, что задавала вам сочинение на тему «Как я провел Новый год». Работа творческая, и мне хочется услышать, что у вас получилось. Она медленно повела пальцем по списку в журнале. Сердце Антона снова предательски екнуло. В кармане всё еще лежали ключи — немой свидетель его «праздников», о которых в сочинении не напишешь ни слова. — К доске идет... — Марина Гавриловна сделала паузу, нагнетая напряжение. — Полина Морозова. Полина, выходи, пожалуйста. Прочти свою работу классу. Полина медленно встала. Её движения были лишены привычной легкости; она казалась хрупкой и надломленной, словно фарфоровая кукла, которую слишком сильно сжали. Она вышла к доске, сжимая в руках тетрадь. Её бледные пальцы едва заметно подрагивали. Прежде чем начать читать, Полина подняла голову. Её взгляд, глубокий и печальный, не задержался на учителе или на Ромке. Она посмотрела прямо на Антона. В этом взгляде не было злобы — только тихая, режущая без ножа обида. Она смотрела на него, сидящего рядом с сияющей Катей, и в её глазах застыл немой вопрос: «Как ты мог так быстро забыть наши прогулки?». Антон почувствовал, как румянец, недавно вызванный близостью Кати, сменился неприятным холодком. — Ой-ой... — ехидно прокомментировал Зайчик. — Смотри-ка, Антоша. Кажется, сейчас мы услышим не просто сочинение, а реквием по твоей совести. Готов слушать про скрипку, снег и одиночество? Катя рядом демонстративно подперла подбородок рукой, всем своим видом показывая, что её мало интересует выступление «этой скрипачки». — Начинай, Полина, — мягко подбодрила её Марина Гавриловна. Полина глубоко вдохнула, еще раз посмотрела на Антона — на этот раз почти с вызовом — и начала читать негромким, но чистым голосом: — «Мой Новый год пахнет старым деревом и канифолью...» Полина начала читать, и её голос, поначалу тихий, постепенно окреп, обретая ту особую музыкальность, которой она славилась. В классе стало так тихо, что слышно было, как за окном бьются о стекло тяжелые хлопья снега. — «Мой Новый год пахнет старым деревом и канифолью, — читала она, не отрывая глаз от тетради. — Пока за окном расцветали чужие салюты, я играла для дедушки. Скрипка в такие моменты кажется живой — она единственная, кто понимает тишину нашего дома. Музыка была моим единственным гостем, пока город праздновал что-то шумное и скоротечное...» Она сделала паузу и на мгновение снова подняла взгляд на Антона. Теперь в её глазах не было обиды, только бесконечная, прозрачная меланхолия. — «Иногда судьба играет с нами в странные игры. Она знакомит две души в самый темный час, дарит им общие тропы через заснеженный лес и заставляет верить, что этот свет — настоящий. Кажется, что вы слышите одну и ту же мелодию, что вы — части одного нехитрого узора...» Катя рядом с Антоном едва слышно фыркнула и начала крутить на пальце прядь волос, но Антон сидел не шевелясь. Каждое слово Полины попадало точно в цель, вскрывая те чувства, которые он пытался спрятать за новой маской уверенности. — «Но зимнее солнце обманчиво, — голос Полины дрогнул, но она справилась с собой. — Оно светит, но не греет. И та душа, которую ты считал родной, вдруг выбирает другой путь, более яркий и шумный. Мой Новый год закончился так же, как и начался — в тишине. Оказалось, что музыка, которую мы слышали вместе, была лишь эхом в лесу. Теперь я знаю: некоторые встречи даются нам не для того, чтобы остаться, а чтобы научить нас прощаться с тем, что так и не стало нашим. Скрипка замолчала, и в комнате снова воцарилась зима... навсегда». Полина закрыла тетрадь. Последнее слово — «навсегда» — повисло в классе тяжелым облаком. Она стояла у доски, прямая и неестественно спокойная, глядя поверх голов учеников. — Очень... очень проникновенно, Полина, — Марина Гавриловна сняла очки и протерла их, явно тронутая. — Глубокая метафора. Садись, пять. Полина прошла мимо их парты. Её одежда пахла холодом и едва уловимым ароматом хвои. Она ни разу не взглянула на Антона, пока шла к своему месту, но он чувствовал, как Катя напряглась всем телом, провожая её колючим взглядом. — Ну что, поэт? — проскрежетал в голове Зайчик. — Слышал? «В комнате воцарилась зима». Кажется, ты только что убил в ней что-то очень хрупкое. Но не переживай, у тебя же есть Катя... и ключи от «бэхи». Зачем тебе скрипка, когда у тебя в руках штурвал от целой жизни? Антон посмотрел на Катю. Она криво усмехнулась и шепнула ему: — Слишком много драмы, тебе не кажется? Прямо умирающий лебедь поселкового масштаба. Марина Гавриловна кивнула, принимая тетрадь у Полины, и снова заглянула в журнал. В классе всё ещё висел тяжелый осадок от «зимней тишины» Морозовой. — Смирнова, — вызвала учительница. — Ты у нас староста, образец для подражания. Давай послушаем, как прошел твой праздник. Катя встала с такой грацией, будто выходила на сцену Большого театра. Она поправила юбку, бросила на Антона быстрый, искрящийся взгляд и уверенной походкой направилась к доске. Полина, сидевшая на своем месте, сжалась, став почти невидимой. Катя открыла тетрадь, но почти в неё не смотрела. Она знала каждое слово своего сочинения наизусть, потому что писала его не для оценки. — «Для многих Новый год — это просто смена цифр в календаре, — начала она звонко и четко, её голос контрастировал с меланхолией Полины, как яркое пламя с холодным снегом. — Но для меня этот праздник стал началом новой главы. Впервые за много лет я встречала его не просто в тепле и уюте, а в любви, которая согревает лучше любого камина. В самый разгар январских морозов, когда, казалось, весь мир должен окончательно замерзнуть, я нашла свой лучик света». Она сделала паузу и посмотрела прямо на Антона. Её глаза сияли, а на губах играла та самая торжествующая улыбка, которую он видел в коридоре. — «Этот свет оказался сильнее любого льда. Он прогнал затяжную зиму в моей душе, заставив поверить, что чудеса случаются не в лесу, а здесь, среди нас. Тот, кто подарил мне это тепло, знает, о чем я говорю. Это было не просто обещание — это было обретение человека, рядом с которым даже самый темный лес кажется безопасным садом. Мой Новый год — это не конец, а рождение чего-то большого и настоящего, что не боится ни метелей, ни злых слов». Катя захлопнула тетрадь с коротким, победным звуком. — «Теперь я знаю: когда ты находишь свою искру, морозы отступают. Навсегда». Она намеренно повторила последнее слово Полины, но вложила в него совершенно иной смысл — не финал, а вечность их новой связи. В классе кто-то ахнул, кто-то переглянулся. Марина Гавриловна едва заметно улыбнулась. — Какая... жизнеутверждающая позиция, Катя. Прекрасно. Садись, пять. Катя вернулась за парту и, садясь рядом с Антоном, коснулась своим бедром его бедра, обдав его волной своего торжества. — Ну что, шах и мат? — хохотнул Зайчик в голове Антона. — Слышал? «Лучик света». Ты теперь не просто Петров, ты — личное солнце Кати Смирновой. Смотри, не обожгись, а то Полина там, кажется, окончательно в сосульку превратилась. Антон посмотрел на Катю. Она светилась от счастья, и это признание, завуалированное под школьное задание, окончательно связало их на глазах у всех. Антон сидел, уставившись в свою тетрадь, но буквы расплывались перед глазами. Его лицо пылало так сильно, что казалось, коснись его сейчас — и обожжешься. Признание Кати, сделанное на глазах у всех, но понятное только ему одному, отозвалось внутри мощным толчком адреналина и нежности. Пока к доске нехотя плелся очередной одноклассник, и в классе зазвучал монотонный рассказ о «елке, мандаринах и телевизоре», Антон наклонился к самому уху Кати. — Знаешь... — прошептал он, и его голос чуть дрогнул от избытка чувств. — Мне никогда еще так красиво не признавались в любви. Он посмотрел на неё, улыбаясь буквально от уха до уха. В этот момент он выглядел абсолютно счастливым, и даже душная атмосфера кабинета казалась ему райским садом. Катя, заметив его состояние, тут же включила режим «стервочки». Она лениво откинулась на спинку стула, глядя на него сверху вниз, хотя они сидели на одном уровне. — Ой, Петров, не льсти себе, — она насмешливо вскинула бровь, хотя в глубине её глаз плясали довольные искорки. — Это было просто сочинение на «пятерку». А то, что ты там себе напридумывал про «лучики»... ну, может, это я про своего кота писала? Ты такой красный, что тебя можно вместо пожарной машины использовать. Прямо настоящий помидор в очках! Она тихо хихикнула, наслаждаясь его замешательством, а затем её взгляд на мгновение скользнул по спине впереди сидящей Полины. Улыбка Кати стала холоднее и острее. — Но согласись, — добавила она шепотом, наклонившись к Антону так близко, что он почувствовал аромат её шампуня, — Полинка наша та еще меланхоличка. Скрипка, дедушка, «зима навсегда»... Скукотища! Ей бы в девятнадцатом веке жить и от чахотки чахнуть на подоконнике, а не в нашей школе парням мозги пудрить своими страданиями. Антон хотел что-то ответить, защитить или, наоборот, согласиться, но в этот момент голос Марины Гавриловны разрезал гул класса. — Достаточно, — она захлопнула тетрадь очередного отличника. — Хммм... Будаев. Давай, Игорь, к доске. Послушаем про твои «подвиги» в новогоднюю ночь. Бяша вздрогнул, поправил свою бессменную кофту и, шмыгнув носом, побрел к доске, кидая на Антона и Ромку затравленные взгляды. Антон, все еще светясь от недавнего разговора с Катей, перехватил взгляд Бяши. Он ободряюще улыбнулся и незаметно для училки показал другу большой палец — мол, «давай, Игорян, жги, всё пучком». С задней парты донесся приглушенный, но веский голос Пятифана: — Давай, Бяша, не тупи, на! Расскажи им, как нормальные пацаны зиму встречают. Игорь выдохнул, шмыгнул носом и раскрыл тетрадь в клеточку, исписанную крупным, неровным почерком. Он начал читать, и его привычное заикание почти исчезло, сменившись особым «пацанским» ритмом. — «Этот Новый год стал для меня началом новой жизни, на... — начал Бяша, поглядывая то на Антона, то в тетрадь. — Раньше праздник — это просто когда холодно и темно. А в этот раз всё по-другому вышло. Я обрел нового друга...» Бяша на секунду запнулся, и в классе стало тихо. Полина впереди замерла, Ромка одобрительно кивнул, а Антон почувствовал, как внутри что-то потеплело. — «Новый год — это когда не бьют, на, — продолжал Бяша, и в его голосе прорезалась непривычная для школьного сочинения честность. — Когда не надо прятаться и ждать подвоха. Это когда новогодние вкусности пахнут домом, а не улицей. Мы сидели все вместе, ели оливье, и я понял: когда рядом свои — никакой лес не страшен. Друг — это тот, кто не бросит, даже если вокруг чертовщина творится. В общем, этот год начался правильно. По-людски, на». Бяша закончил и выжидающе уставился на Марину Гавриловну. Учительница на мгновение замерла, тронутая этой простотой, в которой за грубыми словами скрывалась настоящая драма маленького человека, нашедшего защиту. — Коротко, Игорь, но... очень искренне, — тихо сказала она. — Молодец. Пять с минусом — за «на», но за содержание... садись, Будаев. Бяша, сияя как начищенный пятак, побрел на место, на ходу хлопнув Антона по плечу. — Слыхал, Антоша? — подал голос Зайчик. — «Когда не бьют». Для него ты — спаситель. Только вот не забывай: если Звери придут за долгом, одним оливье ты от них не откупишься. А Бяша за тебя под пули пойдет, если надо будет. Ты заварил эту кашу, тебе и расхлебывать. Катя наклонилась к Антону и шепнула: — А Бяша-то у нас, оказывается, философ. «Вкусности пахнут домом»... Мило, хоть и по-деревенски. Звонок на перемену прозвучал как сигнал к эвакуации. Толпа учеников хлынула в столовую, где уже витал тяжелый запах тушеной капусты и сладкого чая. Антон с Катей, как «королевская чета» школы, без очереди получили свои порции и направились к столам. В углу, за самым дальним столом, сидела Полина. Перед ней стоял нетронутый стакан чая, а сама она выглядела прозрачной, почти бесплотной в тусклом свете столовой. Ромка Пятифан, который после смерти родителей-наркоманов и пожара нашел приют в пристройке у Морозовых, не выдержал. Несмотря на всю свою напускную крутость, он был привязан к этому дому и к Полине, которая стала для него кем-то вроде названной сестры... или кого-то большего. Он подошел к ней, неловко грохнул поднос на стол и сел напротив, пытаясь заглянуть ей в глаза. Антон наблюдал за этой сценой, чувствуя, как кусок не лезет в горло. — Слушай, Кать... — Антон отставил тарелку и посмотрел на Смирнову. — Я честно, после уроков весь твой. Но на твою бывшую подругу смотреть тошно — на ней лица нет. Давай поддержим её? Просто сядем рядом, хотя бы ради приличия. Катя медленно опустила вилку. Её взгляд мгновенно похолодел, а на губах заиграла опасная улыбка. Она обернулась, посмотрела на Ромку, который что-то тихо и напористо доказывал Полине, а потом снова перевела взгляд на Антона. — Зачем это? — вкрадчиво спросила она. — Вон, Ромка уже приклеился, утешитель нашелся. Он у них и так в пристройке живет, на побегушках у Харитона... Она наклонилась вперед, и в её голосе зазвучал настоящий яд: — Или ты, Антоша, на два стула усесться хочешь? Одной рукой меня держать, а другой — слезки скрипачке вытирать? Ты определись: либо ты со мной и мы идем к успеху, либо ты возвращаешься в это болото из вечных страданий и музыки для стариков. — Упс, кажется, кто-то перегнул палку с благородством, — хихикнул Зайчик. — Катька — ревнивая кобра, Антош. Она не делится добычей. Если сейчас встанешь и пойдешь к Полине, вечерний чай у Смирновых может оказаться очень горьким. Или вообще с ядом. Антон посмотрел на Полину. Ромка как раз пытался пододвинуть ей свою булочку, но она лишь покачала головой, продолжая смотреть в пространство. Антон почувствовал, как воздух в столовой стал тяжёлым и вязким. Он посмотрел Кате прямо в глаза, стараясь, чтобы его голос звучал искренне, без тени предательства, но с твёрдостью, которой он сам от себя не ожидал. — Кать, ну послушай... — он осторожно коснулся её руки, но она её не отдёрнула, лишь напряглась. — Я всем сердцем влюблён в тебя, правда. Но это сочинение... и теперь её лицо. Знаешь, мы с ней кое-что обсуждали ещё до того, как она призналась мне в своих чувствах. Она к Ромке ничего не испытывает, он для неё как брат или сосед. Что-то произошло, Кать. Не может она так унывать просто из-за моего отказа. Тут что-то другое. Катя слушала его, и её лицо превращалось в ледяную маску. Глаза сузились, а губы превратились в тонкую линию. Она видела, как Антон мечется между преданностью ей и своим «хроническим» благородством. — Хммф... Петров! — она резко встала, так что ножки стула со скрежетом проехались по кафелю, заставив полстоловой обернуться. — Ну и иди к своей Полине! Узнавай, спасай, вытирай носы. А я пойду поем с теми, кому не нужно объяснять, на чьей стороне быть. Она смерила его взглядом, в котором разочарование смешалось с жгучим гневом, подхватила свой поднос и, чеканя шаг, удалилась к группе девочек на другом конце зала. Те сразу замолчали, принимая свою «королеву» и бросая на Антона осуждающие взгляды. Антон остался один за столом. — Ну ты и тактик, Антоша! — Зайчик в голове буквально заходился от хохота. — Одним махом и кобру разозлил, и к скрипачке напросился. Теперь иди, иди. Ромка тебя там как раз заждался, он обожает, когда к его «принцессе» подкатывают бывшие. Антон вздохнул, взял свой стакан чая и медленно направился к столу, где сидели Полина и Ромка. Пятифан, заметив приближение Антона, перестал пихать Полине булку и выпрямился, играя желваками. Его кулаки, лежащие на столе, непроизвольно сжались. Полина же даже не подняла головы, её тонкие пальцы бесцельно ковыряли край стола. Антон подошел к столу, чувствуя на себе сверлящий взгляд Ромки. Пятифан выглядел как цепной пес, которого сорвали с цепи и заперли в тесной комнате: зубы стиснуты, плечи напряжены. — Чего тебе, Антон? — Ромка процедил это так, будто выплюнул камень. — Мне нужно поговорить с Полиной. Ром, оставишь нас наедине? — Антон старался говорить спокойно, но голос звучал глухо в шумном гуле столовой. — Схренали? — Ромка подался вперед, упираясь ладонями в стол. — Ты её уже «поговорил» один раз так, что она все каникулы из дома не выходила. Проваливай к своей Смирновой, пока я тебе очки в переносицу не вбил. Ситуация накалилась до предела, но тут Полина, которая до этого казалась статуей, медленно подняла голову. Её глаза были сухими, но в них читалась такая пугающая пустота, что Ромка осекся. — Уйди, Рома, — тихо, но властно сказала она. — Полин, да я ж... — Уйди, — повторила она, глядя в никуда. — Пожалуйста. Ромка шумно выдохнул, кинул на Антона взгляд, обещающий долгую и болезненную расправу после уроков, и, задев плечом Петрова, рывком поднялся со стула. Он отошел к окну, продолжая наблюдать за ними издалека, скрестив руки на груди. Антон медленно сел на освободившееся место. Полина наконец сфокусировала на нем взгляд. В нем не было ни тепла, ни злости — только горькая усталость. — Ну, говори, чего пришел, Петров Антон? — спросила она, и его полное имя из её уст прозвучало как приговор. — Решил проверить, насколько глубоко вонзились твои слова? Или Катя послала тебя добить меня своим счастьем? Она обхватила себя руками за плечи, хотя в столовой было душно. — Ну, давай, герой... — прошептал Зайчик. — Спрашивай. Она пахнет не только хвоей, но и страхом. Настоящим, животным страхом. Что-то случилось в доме Морозовых, чего не знает даже Ромка, живущий в пристройке. Антон молчал, глядя на её тонкие, подрагивающие пальцы. В голове пронесся ехидный голос Зайчика: — Странно, что Ромка так реагирует на тебя... Ты ж его, считай, из огня вынес, на своих двоих из того пожара вытащил. А он? Одним словом — долбоёб. Антон мысленно отмахнулся от него. Сейчас было не до Пятифана. Он наклонился чуть ближе к Полине, понизив голос так, чтобы их не услышал даже Ромка у окна. — Полин, что случилось? На русском языке... то сочинение. Оно ведь было адресовано мне? — Он заглянул ей в глаза, пытаясь нащупать там хоть искру прежней теплоты. Полина промолчала. Она лишь плотнее сжала губы, и одна-единственная слезинка сорвалась с её ресниц, оставляя мокрую дорожку на бледной щеке. Она смотрела мимо него, на жужжащую толпу школьников, которые и не подозревали о её маленьком персональном аде. — Я должен знать, как тебе помочь, — настойчиво продолжил Антон. — Объясни мне, чего ты желаешь? Что я могу сделать? Полина наконец перевела на него взгляд. В её глазах плескалась такая безнадежность, что Антону на секунду стало трудно дышать. — Ты не сможешь мне помочь, Антон... — её голос надломился, превратившись в едва слышный шепот. — Твоё сердце занято ей. И я... я... завидую ей. Завидую тому, как она может быть такой уверенной. Как она может смеяться, когда мир вокруг рушится. Она судорожно вздохнула, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Ты хочешь знать, чего я желаю? — Полина горько усмехнулась. — Я желаю снова спать по ночам без этого звука... Звука, когда в окно кто-то скребется. Дедушка говорит, что это ветви, но ветви не умеют шептать моё имя. Ты выбрал свет и шум, Антон. А я осталась в лесу. Одна. Она резко встала, едва не опрокинув стакан с остывшим чаем. — Не иди за мной. Иди к своей Кате. Она тебя ждет, а я... я справлюсь. Наверное. Она почти бегом бросилась к выходу из столовой. Ромка, увидев её состояние, тут же рванул следом, на ходу обернувшись и показав Антону кулак.