Мертвый романтик

Антон остался один за столом. Шум столовой теперь казался далеким, словно он находился под водой. Он медленно пододвинул к себе тарелку и начал методично есть, почти не чувствуя вкуса еды. Нужно было восполнить силы — впереди еще была история, а вечер обещал быть долгим. — Ну что, накушался откровений? — Зайчик вальяжно развалился где-то в закоулках его сознания. — «Ветви не умеют шептать мое имя»... Красиво поет скрипачка. Почти так же красиво, как ты врешь самому себе. «О чем ты?» — мысленно отозвался Антон, ковыряя вилкой гарнир. — «Ей страшно. Кто-то приходит к её дому. И это не ветки». — Конечно, не ветки! — хмыкнул внутренний голос. — Это мы, Антоша. Точнее, наше наследие. Лес чует слабых. Полина сейчас — как раненая птица: крыло подбито твоим отказом, дед старый, защитник Ромка — дурак с кулаками. Она — идеальный десерт для тех, кто бродит в сумерках. Но ты же выбрал Катю, помнишь? Ту, что пахнет духами и амбициями, а не сырой хвоей. «Я не могу её бросить в беде», — Антон сжал зубы. — Можешь. И более того — должен, если хочешь выжить и уехать в свой «дивный город» на поезде, — Зайчик стал серьезнее. — Катя — твой билет во взрослую жизнь. Она сильная, она хищница. А Полина тянет тебя назад, в холодный снег, где дети пропадают бесследно. Ты видел ключи в кармане? Это ключи от свободы. А то, что шепчет имя Полины под окном... это просто эхо твоего прошлого. Не оборачивайся, Антоша. Сожрут. Антон допил чай. Жидкость была теплой и сладкой, но внутри всё равно оставался ледяной ком. Слова Полины о том, что она завидует Кате, полоснули по сердцу. — Кстати, посмотри на свою «королеву», — подсказал Зайчик. Антон бросил быстрый взгляд в сторону Кати. Она смеялась над чем-то, что сказала одна из подруг, но её пальцы нервно теребили салфетку, разрывая её на мелкие кусочки. Она была в ярости, и это было опаснее любого лесного шепота. «Мне нужно будет как-то загладить вину перед Катей», — подумал Антон, поднимаясь из-за стола. — «Но и к дому Морозовых ночью я загляну. Просто проверить». — Ох, не усидишь ты на двух стульях, Петров... Жопа треснет, — весело подытожил Зайчик. — Пошли на историю. Послушаем про великие битвы прошлого, пока ты проигрываешь свою собственную в настоящем. Антон не успел дойти до двери кабинета, как увидел Катю. Она отделилась от группы подруг и уверенным, почти воинственным шагом направилась прямо к нему. Её лицо всё еще хранило следы обиды, но в глазах уже читалось желание поскорее разобраться с этим недоразумением. Мимо них в класс проплыла Лилия Павловна — мать Кати и по совместительству учительница. Она бросила на Антона внимательный, пронизывающий взгляд, но ничего не сказала, скрывшись за дверью. До звонка оставалось еще несколько минут, и коридор вокруг них на мгновение превратился в «серую зону» — здесь они были просто Антоном и Катей. — Ну что, наговорился со своей страдалицей? — Катя остановилась в паре шагов, скрестив руки на груди. Весь её вид говорил о том, что она ждет объяснений, и желательно очень убедительных. Антон вздохнул и сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию. — Кать, перестань. Я же сказал: я весь твой. Но ты же её видела... — он понизил голос. — Она напугана. И это не из-за нас. Ей кажется, что кто-то следит за её домом. Шепчет её имя под окнами. Катя на секунду запнулась, её брови взлетели вверх, но она тут же взяла себя в руки, сменив гнев на скептическую усмешку. — Ой, Петров, ты такой наивный! — она фыркнула, хотя в её голосе уже не было той ярости, что в столовой. — Скрипачка просто мастер драмы. Конечно, у неё «шепот под окнами», как же иначе заставить тебя бегать за ней с платочком? У неё дед — старый маразматик, Ромка — контуженный на всю голову сосед... Там в доме вечно какие-то звуки. А она просто пользуется твоей добротой. Она подошла вплотную, так что Антон снова почувствовал её духи — резкий, дерзкий аромат, который заглушал все запахи школьной пыли. — Послушай меня, — Катя положила ладонь ему на плечо, и её пальцы чуть сжали ткань пиджака. — Сегодня мы идем ко мне. Будем пить чай, заниматься французским и забудем про этот цирк. Если ты еще раз сорвешься её «спасать», я решу, что мой «лучик» — это просто дешевый фонарик, который светит всем подряд. Понял? — Ого, какие обороты! — подмигнул Зайчик. — Либо ты её личный фаворит, либо ты в списке предателей. Выбирай быстрее, Антоша, а то матушка её из класса высунется и увидит, как вы тут «историю» обсуждаете. Антон посмотрел в её горящие глаза. В них была страсть, властность и... какой-то скрытый страх потерять его. Антон ухмыльнулся, глядя на то, как Катя пытается испепелить его взглядом. Напряжение, которое еще секунду назад казалось невыносимым, вдруг лопнуло, как мыльный пузырь. — Воу-воу, успокойся, тётя, — протянул он, нарочно выделяя последнее слово и слегка склонив голову набок. — Я не стану рисковать нашим свиданием у тебя дома. Расслабься. Ладно, пошли, история скоро начнется. Он уже взялся за ручку двери, но Катя буквально вскипела. Её глаза округлились, а лицо залилось краской негодования. Она даже рот приоткрыла от такой наглости. — Что?! — выдохнула она, хватая его за рукав и разворачивая к себе. — Как ты меня назвал? Какая я тебе «тётя», Петров?! Ты совсем страх потерял в своем лесу? Она возмущенно зашипела, стараясь не привлекать внимания матери, которая уже сидела за учительским столом, но её голос так и звенел от обиды. — Я тебе дам «тётю»! Я, значит, для него и лучик, и королева, а он... — Она ткнула его пальцем в грудь. — Еще раз такое скажешь — и французский будешь учить по словарю «Как выжить в сугробе без зубов»! Понял меня? — Ох, задел за живое! — Зайчик в голове Антона просто задыхался от смеха, катаясь по полу. — Женщины, Антоша... Скажи им, что они маньячки — простят. Назови «тётей» — и готовься к войне! Но смотри, как у неё глаза загорелись. Ей нравится, когда ты огрызаешься. Катя еще раз показательно фыркнула, поправила воротничок и, вздернув подбородок, первой вошла в класс. — Иди уже, «племянничек», — бросила она через плечо, занимая место за партой. — И сиди смирно, а то маме на тебя пожалуюсь. Антон зашел следом, пряча улыбку. Лилия Павловна подняла глаза от конспектов и строго посмотрела на вошедших, но промолчала. Лилия Павловна захлопнула журнал, и звук этот эхом разнесся по притихшему классу. Она облокотилась на стол, внимательно оглядывая учеников поверх очков. — Итак, класс, сегодня первый урок истории в четверти, — начала она своим размеренным, педагогическим голосом. — Начнем необычно. Прямо сейчас разбейтесь на группы по четыре человека. Ваша задача: выбрать и описать один интересный исторический факт из жизни нашей планеты. Любой период, любая страна. Если факты будут действительно стоящими и в классе сохранится дисциплина — вся команда получит «отлично». В кабинете тут же поднялся приглушенный гул. Стулья заскрипели, ученики начали оглядываться, сбиваясь в стайки. Антон наклонился к Кате, которая всё ещё картинно поправляла волосы после его шутки про «тётю». — Ну что, Кать, кого лучше взять в команду? — спросил он, стараясь говорить деловито. Катя обвела класс оценивающим взглядом хищницы, выбирающей свиту. Она уже не дулась, а скорее включила режим «стратега». — Так, — она загнула палец. — Нам нужны те, кто не будет мешаться под ногами и портить нам оценку. Вон Бяша сидит, глазами хлопает. Возьмем его — он молчать умеет, когда надо, и ты его контролируешь. Она сделала паузу, и её взгляд на секунду задержался на Ромке, который сидел за своей партой мрачнее тучи, вертя в руках линейку. — Четвертым придется брать Пятифана, — резюмировала Катя, чуть поморщившись. — Во-первых, он всё равно ни к кому другому не прибьется без драки, а во-вторых, если мы его не возьмем, он весь урок будет на тебя волком смотреть и сопеть в затылок. Да и маме спокойнее, когда «трудные» под моим присмотром. Она обернулась и властно поманила Ромку и Бяшу пальцем. — Эй, мушкетеры! А ну-ка свои стулья к нам, живо. Будем историю планеты творить. Бяша тут же сорвался с места, радостно оскалившись, а Ромка помедлил, бросил быстрый взгляд на Полину, которая уже прибилась к какой-то девичьей группе, и нехотя потащил свой стул к парте Антона и Кати. — Ну и компашка... — протянул Зайчик. — Староста, художник, гопник и заика. Идеальный состав, чтобы обсудить падение Римской империи или вымирание мамонтов. О чем писать будете, умники? Только не про лейтенанта Тихонова, это еще не история. Ромка с грохотом приставил стул к парте, но садиться вплотную к Антону не спешил. Он всё ещё кипел из-за столовой, и его кулаки, покоившиеся на коленях, то и дело сжимались. — Слышь, Петров, ты это... — Ромка сплюнул на пол, но вовремя вспомнил про Лилию Павловну и просто растёр невидимое пятно кроссовком. — То, что ты Полинку до слёз довёл, я тебе ещё припомню, на. Не думай, что замяли. Он хмуро оглядел компанию и, не дожидаясь предложений, буркнул: — Короче, надо писать про Вторую мировую. Про танки там, или как наши Берлин брали. Это хоть на дело похоже, а не ваши эти сопли про «души» и «лучики». Бяша, воодушевленный возможностью высказаться, тут же вклинился, размахивая руками: — С-слышь, Ром, война — это жестко, на! А давайте лучше про Трансформеров, а? Я в журнале читал, первая серия вышла в восемьдесят четвёртом году, прикиньте! Роботы, которые в тачки превращаются — вот это история планеты, на! Это ж эпоха! Катя закатила глаза так сильно, что, казалось, они сейчас застрянут. Она хлопнула ладонью по столу, призывая «мушкетеров» к порядку. — Бяша, какие трансформеры? Мама тебе за твой восемьдесят четвертый год два балла поставит, ещё и в дневник запишет, что ты мультики вместо учебников смотришь, — она строго посмотрела на Ромку. — А про СССР и войну лучше вообще не заикаться. Она на прошлом уроке сказала, что ей эти темы уже в печёнках сидят, мы это полгода мусолили. Нужно что-то... необычное. Понимаете? Антон, который до этого задумчиво вертел в руках карандаш, поднял глаза. Его взгляд стал отсутствующим, как всегда, когда он начинал видеть мир через призму линий и теней. — А что, если написать про наскальные рисунки? — предложил он, и его голос зазвучал тише, привлекая внимание группы. — В пещере Шове или Ласко. Тысячи лет назад люди в полной темноте, при свете одних лишь факелов, рисовали зверей. И они делали это так точно, будто те вот-вот выпрыгнут со стен. Это первая попытка человека оставить след, заявить миру: «Я здесь был, я это видел». Это история не войн, а нашего воображения. Ромка скептически хмыкнул, но промолчал — тема с рисунками явно была безопаснее, чем разборки из-за Полины. Бяша закивал, хотя явно расстроился из-за трансформеров. — О... — Катя прикусила губку, глядя на Антона. — А это неплохо, Петров. «Первая попытка заявить о себе». Маме такое понравится, это звучит... интеллигентно. — Рисунки в темноте, Антоша? — проскрежетал Зайчик. — Как символично. Прямо как твои лесные художества. Главное — не забудь добавить, что некоторые тени на стенах пещер так и не превратились обратно в людей. Пиши-пиши, «художник», Лилия Павловна ждет шедевра. Антон вырвал двойной лист из середины тетради и принялся за работу. Карандаш в его пальцах двигался с невероятной скоростью, словно жил собственной жизнью. Он не просто рисовал — он воссоздавал дух первобытной пещеры. Штрих за штрихом на бумаге проявлялись мощные загривки бизонов, тонкие ноги оленей и, самое главное, контуры человеческих ладоней, прижатых к невидимой скале — те самые «трафареты», оставленные людьми за десятки тысяч лет до них. — Обалдеть, на... — прошептал Бяша, вытягивая шею. — Как живые, прямо сейчас со стола убегут. Катя с нескрываемым восхищением смотрела на рисунок. Она видела, как Антон преображается, когда рисует: исчезает неуверенность, взгляд становится стальным и точным. Даже Ромка на мгновение перестал сверлить Антона глазами и одобрительно хмыкнул, хоть и старался этого не показывать. Вокруг стоял невообразимый гвалт. Группа отличников на первой парте чуть не подралась из-за даты основания Рима, а на задних рядах кто-то громко доказывал, что Наполеон был низкого роста (хотя это был миф). — Так, заканчиваем! — Лилия Павловна хлопнула ладонью по столу, перекрывая шум. — Время вышло. Полина, твоя группа будет держать ответ первой. Прошу к доске. Антон поднял голову и посмотрел в ту сторону. Рядом с Полиной стояли две девочки, чьи имена он вечно забывал, и Семён Бабурин — грузный задира с последней парты. Полина медленно встала. Она казалась еще бледнее на фоне яркого плаката с картой мира. — Похоже, Полина будет держать ответ, — буркнул Ромка, провожая её взглядом. В его голосе слышалось беспокойство, смешанное с горечью — он понимал, что сейчас она выйдет и будет говорить о чем-то возвышенном, к чему он, со своими кулаками и пристройкой, не имеет никакого отношения. Полина вышла к доске, сжимая в руках тонкий листок. Она на мгновение замерла, и её взгляд снова, словно по инерции, скользнул по Антону. Но в этот раз она быстро отвела глаза, уставившись в пространство над головами одноклассников. — Наша группа выбрала факт о... — она запнулась, её голос был тихим, но в наступившей тишине он прозвучал отчетливо, — о библиотеке Ивана Грозного. О том, как великое знание может бесследно исчезнуть в недрах земли, оставив после себя лишь легенды и страх перед тем, что скрыто в темноте. — Слышишь, Антоша? — вкрадчиво прошептал Зайчик. — Опять про то, что исчезает в темноте. Она просто не может о другом. Для неё история — это кладбище потерянных вещей. А у тебя на листке — живые звери. Посмотрим, чья история окажется сильнее. Полина начала рассказ, и её голос, всё ещё дрожащий, постепенно наполнился странной, почти мистической силой. Она рассказывала о Либерее — легендарной библиотеке Ивана Грозного, скрытой где-то под землёй, в тайных лабиринтах старой Москвы. — «Тысячи бесценных свитков, греческие рукописи, древние знания... всё это было замуровано в темноте, — говорила Полина, и её взгляд на мгновение стал отрешённым. — Люди веками ищут эту библиотеку, но она словно не хочет, чтобы её нашли. Она напоминает нам о том, что самые важные вещи в истории часто остаются погребёнными под слоями земли и забвения. Мы думаем, что владеем прошлым, но на самом деле мы лишь стоим на поверхности, не зная, что именно шепчет нам глубина». В классе повисла тишина. Лилия Павловна задумчиво постучала ручкой по столу. — Очень поэтично, Полина. История как тайна, скрытая во тьме... Садитесь. Учительница перевела взгляд на группу дочери. — А теперь — группа Катерины. Антон, Катя, прошу к доске. Посмотрим, что приготовили вы. Антон поднялся, чувствуя, как в кармане звякнули ключи. Он взял свой двойной лист с рисунком и направился к доске. Катя шла рядом, гордо выпрямив спину, словно она уже получила золотую медаль. У доски они распределили роли без слов. Катя бережно взяла рисунок за края и подняла его так, чтобы весь класс видел динамичные, угольно-чёрные контуры бизонов и оленей. Антон встал чуть впереди. — Наша группа решила заглянуть ещё глубже в темноту, — начал Антон, и его голос звучал на удивление уверенно. — Задолго до библиотек и царей, тридцать тысяч лет назад, люди спускались в глубокие пещеры. Там, в абсолютной пустоте, где не было ни звуков, ни света, они оставляли свои следы. Он указал на нарисованную ладонь в центре листа. — Наскальные рисунки Шове и Ласко — это не просто картинки. Это первая попытка человека победить время. Они рисовали зверей в движении, словно создавая первое в мире кино при мерцании факелов. История планеты началась не с первой войны или первого закона, а с этого момента: когда человек осознал, что он смертен, и решил оставить свой след на камне, чтобы мы увидели его спустя тысячи лет. Это история о том, что свет творчества всегда побеждает любую тьму и любое забвение. Катя чуть заметно улыбнулась, глядя на него сбоку. В этот момент она искренне гордилась тем, что рядом с ней стоит именно Петров, а не кто-то другой. — Браво, Антоша! — Зайчик в голове зааплодировал. — «Свет побеждает тьму». Как пафосно! Посмотри на Полину — она сейчас окончательно поймёт, что ты выбрал не её библиотеку теней, а Катин ослепительный факел. Лилия Павловна, кажется, сейчас расплачется от восторга. Лилия Павловна действительно выглядела впечатлённой. Она внимательно разглядывала рисунок, переводя взгляд с мастерски выведенных оленей на уверенное лицо Антона. — Очень достойно, Антон. И прекрасная иллюстрация, — она одобрительно кивнула дочери. — Вижу, вы хорошо сработались. Антон и Катя вернулись на свои места, пока к доске выходила следующая группа. В классе снова поднялся гул — кто-то пытался на ходу вспомнить даты строительства пирамид, кто-то спорил о Колумбе. Воспользовавшись этим шумом, Антон придвинулся ближе к Кате. — Ну что, «королева», как думаешь, мы их уделали? — прошептал он, кивнув на доску. Катя вальяжно откинулась на спинку стула, закинув ногу на ногу и внимательно наблюдая за тем, как Бабурин пытается что-то мямлить про египтян. На её губах играла самодовольная улыбка. — Петров, ты ещё спрашиваешь? — она насмешливо вскинула бровь. — Посмотри на мою маму. Она до сих пор твой рисунок взглядом сверлит. После твоего спича про «победу света над тьмой» всё остальное звучит как бред сумасшедшего. Мы не просто лучшие, мы в другой лиге. Она на мгновение замолчала, а потом добавила тише, так, чтобы Ромка и Бяша точно не услышали: — Знаешь, я ведь не зря тебя выбрала. В этой дыре полно тех, кто умеет махать кулаками или ныть над скрипкой. Но тех, кто может вот так... — она кивнула на тетрадный лист, — заставить всех замолчать одним рисунком... таких нет. Мы с тобой здесь как две белые вороны в стае облезлых воробьев. Если будем держаться вместе, нас никто не переплюнет. Ни в школе, ни потом. Антон посмотрел на неё. В её словах было столько уверенности и холодного расчёта, что ему стало одновременно лестно и немного не по себе. — Думаешь, у нас получится? — спросил он, поправляя очки. — Ну, быть первыми во всём? — Уже получается, — Катя накрыла его ладонь своей, и её пальцы были холодными и властными. — Посмотри на класс. Они на нас смотрят либо с завистью, либо со страхом. Это и есть успех, Антоша. Главное — не оглядывайся на тех, кто остался позади. Они только за пятки кусать умеют. — Слышишь этот скрежет? — отозвался Зайчик. — Это Катька выстраивает вокруг тебя золотую клетку. Стены прочные, кормят вкусно, и ты всегда «лучший». Главное — не забывай петь, когда она прикажет. А то «белая ворона» быстро превратится в чучело на шкафу. Антон проигнорировал внутренний голос. Ему нравилось это чувство — чувство превосходства, которое дарила близость Кати. Он посмотрел в сторону Полины. Та сидела, уткнувшись в учебник, и её хрупкая фигура казалась совсем крошечной в тени их триумфа. Антон медленно поднялся с гнилого пола, отряхивая ладони от столетней пыли. Кулон на груди перестал обжигать, но остался тяжело-теплым, словно маленькое живое сердце. Зайчик спрыгнул с учительского стола, его лапы коснулись пола совершенно бесшумно. Он больше не смеялся. Маска замерла, пустые глазницы уставились в сторону распахнутой двери. — Ладно, шутки в сторону, — голос Зайчика изменился, в нем пропала издевка, осталась только холодная сосредоточенность. — Я понятия не имею, что происходит и почему мы тут. Пошли осмотримся. Они вышли в коридор. То, что раньше было школьным пространством, теперь напоминало нутро древнего чудовища. Линолеум вздыбился, обнажая черную землю под ним, из которой лезли бледные, лишенные хлорофилла грибы. Ряды шкафчиков были искорежены, их дверцы хлопали на несуществующем ветру. — Тише, — шикнул Зайчик, хотя Антон и так старался не дышать. — Это место... оно не просто заброшено. Оно голодное. Они прошли мимо столовой. Там, где раньше Катя ела свой обед, теперь стояли скелеты обеденных столов, оплетенные колючим кустарником. Но самое странное было впереди. У лестницы на второй этаж, прямо в воздухе, висели застывшие капли чего-то черного, похожего на мазут. Они не падали, а просто дрожали, отражая искаженное лицо Антона. — Смотри, — Зайчик указал когтем на стену. Там, где в «реальном» мире висела доска почета, теперь висел огромный, грубо нарисованный углем портрет. На нем был изображен Антон, но без глаз — вместо них были две глубокие дыры, из которых росли ветви. — Это уже не мои шутки, Антоша, — пробормотал Зайчик, нервно дернув ухом. — Кто-то здесь очень ждал твоего прихода. И, кажется, этот «кто-то» знает тебя лучше, чем я. Вдруг из глубины коридора, со стороны раздевалки, донесся отчетливый звук скрипки. Смычок скрежетал по струнам, извлекая ломаную, болезненную мелодию. Такую музыку могла играть только Полина, но в этой мелодии не было красоты — только хруст костей и шелест мертвого леса. — Ан-то-о-он... — прошелестел голос, до боли похожий на голос Полины, но он доносился сразу из всех щелей в стенах. — Ты пришел посмотреть на мою библиотеку? Антон усмехнулся — горько и немного безумно. Весь этот кошмар вокруг казался декорацией к какому-то запредельному фильму ужасов, но присутствие Зайчика, пусть и ворчливого, давало хоть какую-то опору. — Афигеть, — прокомментировал Зайчик, озираясь на проросшие сквозь бетон ветви. — Если это твоя шизофрения, то спецэффекты — мое почтение! Даже Хозяин Леса такие постановки не делал. А ведь он любил подобную хрень, на... Аж противно, как вспомню. Антон посмотрел на существо в маске. В этом пустом, мертвом мире Зайчик казался единственным «живым» существом, несмотря на свою призрачную природу. Нахлынувшая волна одиночества и страха заставила Антона потянуться к нему. Он хотел почувствовать хоть какое-то тепло, человеческое (или не совсем) плечо. Но когда его ладонь коснулась груди Зайчика, она лишь беспрепятственно прошла сквозь серую дымку, из которой тот состоял. Ни тепла, ни сопротивления. Только легкий холодок, как от сквозняка. — Эхх... — вздохнул Антон, опуская руку. — А я думал, хоть тут обниму тебя. За всё, что ты для меня сделал. Зайчик на секунду замер. Его маска медленно повернулась к Антону. В пустых глазницах на мгновение что-то дрогнуло — не то удивление, не то давно забытая человеческая грусть. Он неловко кашлянул, если это можно было так назвать, и поправил ухо своей маски. — Ты это... завязывай с нежностями, на, — проворчал он, отворачиваясь, но в его голосе больше не было прежней ядовитости. — Обниматься он полез. Ты лучше кулон придерживай, а то потеряешь — и ищи тебя потом в этих текстурах до конца вечности. И вообще, я тебе не плюшевый мишка, чтобы обниматься. Он сделал несколько шагов вперед, в сторону скрипичного скрежета, а затем обернулся. — Но... спасибо, что ли. Хотя обнимать шизофрению — это уже крайняя стадия, Тоха. Пошли уже. Скрипка затихает, а это плохой знак. В тишине оно нападает быстрее. Они двинулись к раздевалке. Мелодия действительно начала обрываться, сменяясь странным, чавкающим звуком, будто кто-то перелистывал страницы книги, пропитанной водой. — Смотри под ноги, — прошептал Зайчик. — Там не только пыль. На полу, прямо перед входом в раздевалку, лежали разбросанные очки. Точная копия очков Антона, но линзы были разбиты, а из оправ сочилась густая, черная жидкость, похожая на ту, что висела в каплях у лестницы. Антон потянул на себя тяжелую, обитую ржавым железом дверь раздевалки, ожидая увидеть ряды вешалок и брошенную сменку. Но вместо тесного помещения ему в лицо ударил ледяной, пахнущий хвоей и сталью ветер. За дверным проемом не было школы. Там расстилалась бескрайняя, мертвая поляна, залитая фосфорическим светом огромной, неестественно белой луны. Деревья вокруг были не просто сломаны — они выглядели так, будто их разрывали гигантские клыки, превращая стволы в острые щепки, торчащие из глубокого, девственно чистого снега. — Нифига себе география... — выдохнул Зайчик, выходя следом за Антоном. — Школа кончилась, на. Добро пожаловать в «никуда». Посреди этого снежного ада, словно вросший в землю гроб, стоял одинокий железный гараж. Его стены были покрыты инеем и какими-то странными, похожими на иероглифы царапинами. Дверь была приоткрыта, приглашая войти внутрь, где мерцал тусклый, желтоватый свет. Когда Антон переступил порог, в нос ударил густой, тошнотворно-знакомый запах. Это не был запах ржавчины или мазута. Это был запах старой крови, прелой шерсти и чего-то запредельно древнего. — Черт... — Антон прикрыл нос рукавом. — Этот запах... так пахло, когда духи леса разрывали Заячью Губу. — Помнишь, да? — Зайчик стал серьезным, его маска в полумраке гаража казалась застывшим черепом. — Запах сырого мяса и магии. Мерзкое сочетание. Внутри гараж оказался настоящей камерой пыток для вещей. На стенах висели не просто инструменты — пилы, топоры и тяжелые крюки были покрыты не то ржавчиной, не то запекшейся лимфой. На верстаке лежала скрипка Полины, но её струны были заменены на тонкие, всё еще подергивающиеся жилы. Рядом, в старых тисках, был зажат школьный дневник Антона. Из его страниц медленно сочилась та самая черная жидкость, капая в ржавое ведро на полу. Каждый «кап» отдавался в голове Антона пульсирующей болью. — Это место — мастерская, — прошептал Зайчик, обходя верстак. — Тут кто-то переделывает реальность под свои нужды. Смотри на стены, Тоха. На стенах гаража, между инструментами, были расклеены фотографии. На всех них был изображен Антон, но в разные моменты его жизни, которые он не помнил. Вот он маленький в лесу, вот он рисует что-то на снегу кровью, вот он смеется в компании детей, чьи лица стерты... Внезапно из глубины гаража, из-за нагромождения старых шин, раздался тихий, свистящий звук. Как будто кто-то очень старый и очень голодный пытается набрать воздух в пробитые легкие. — Ты... принес... ключи? — донесся голос, в котором не осталось ничего человеческого. Антон пошатнулся, едва не задев плечом стеллаж с крюками. Из тени, тяжело опираясь на верстак, вывалилось нечто. Это был он. Бандит. Но выглядел он так, будто его тело пытались собрать обратно из того, что выплюнули духи леса. Левого рукава куртки не было, как не было и самой руки — вместо неё из плеча торчал обрубок кости, обмотанный грязными, пропитанными сукровицей бинтами. Вместо части ноги зияла пустота, а лицо… лицо напоминало маску из сырого фарша, где один глаз без века лихорадочно вращался в глазнице. — Хе-хе, пацан... я и не думал, что всё так обернется, — прохрипел мертвец, и из его рта вместе со словами вылетело несколько жирных серых мух. — Ты тыркаешься, тыркаешься... а толку? Он попытался сплюнуть, но лишь испачкал подбородок черной слизью. — Ну ничего, пацанчик... ты пройдись тут. Дорога долгая, еще успеем перетереть за всё, что сделали. Куда же... я дел... свою руку? — он тупо уставился на пустое плечо, а потом зашелся в жутком, клокочущем кашле. — А, точно! Хех... её же откусили. Ну, ты, пацан... иди, иди. А да, ключики-то... ай, ладно, забирай. Мне они уже ни к чему. Бандит махнул уцелевшей рукой в сторону выхода, теряя интерес к гостям и начиная ковыряться в ведре с черной жижей. — Зайчик, какого хрена происходит?! — Антон сорвался на крик, пятясь к выходу из гаража. — Мы же видели! Его съели! Вчера! Его кости должны в лесу гнить, а он здесь сидит и про руку шутит! Зайчик, который всё это время стоял неподвижно, медленно повернул маску к Антону. Его обычно дерзкие уши были плотно прижаты к голове. — Тихо ты... — прошипел «воображаемый» друг. — Это Изнанка, Тоха. Здесь ничто не исчезает насовсем. Лес не просто ест мясо, он переваривает память. Этот огрызок — не совсем бандит, это его «осадок». И раз он здесь, значит, Изнанка впитала всё, что произошло вчера. Зайчик подошел ближе к Антону и схватил его (в этот раз Антон почувствовал ледяное давление на руке, хотя рука снова казалась прозрачной) за локоть. — Уходим отсюда, на. Быстро. Если он вспомнит, что это ты его подставил под духов, он из тебя новую руку себе выкроит. Ключи вибрируют? Значит, они — твой маяк. Нам нужно обратно в школу, пока дверь не захлопнулась окончательно. Антон выскочил из гаража на морозную поляну. Ключи в кармане теперь не просто вибрировали — они жглись, указывая направление обратно в сторону невидимой двери. Но когда он обернулся, гараж начал медленно погружаться в снег, словно тонущий корабль, а из леса, окружавшего поляну, начали выходить другие тени. — Останься с нами, Антон... — шелестел ветер, забиваясь под воротник ледяными иглами. — Не уходи... не бросай нас! Голоса детей, тонкие и ломкие, как сухие сучья, доносились со всех сторон. Тени отделялись от стволов, протягивая к нему серые, обглоданные пальцы. Антон чувствовал, как кулон Алисы буквально вгрызается в грудь, пытаясь выжечь этот морок. — Бежим, Тоха! — рявкнул Зайчик, хватая его за руку. Они рванули через глубокий снег. Ноги проваливались, легкие горели от морозного воздуха, а за спиной слышался многоголосый плач, переходящий в довольное урчание леса. — Лять, говорила же тебе мать: жри таблетосы! — на бегу орал Зайчик, перепрыгивая через поваленное дерево. — «Нет, у меня нету приступов, блять, не буду!» Ты ишак, Антон! Клянусь, как только спасемся, я тебя этими таблетками закормлю по самое горло! Будешь у меня как аптечный склад ходить! Антон ничего не отвечал, он только хрипел, чувствуя, как силы покидают его. Перед глазами всё плыло, но горячие ключи в кулаке вели его вперед, как компас. Наконец, лес начал редеть. Голоса за спиной постепенно стихли, сменившись обычным зимним безмолвием. Тяжело дыша, Антон остановился, упираясь руками в колени. Пар валил от него клубами. Он то и дело испуганно оборачивался назад, всматриваясь в темноту между соснами. — С-стой... Кажется, оторвались, — выдохнул он. Зайчик, который выглядел на удивление бодрым для «галлюцинации», запрыгнул на какой-то обледенелый валун и приложил ладонь к маске, всматриваясь в сумерки. — Опа! — вдруг выдал он, ткнув пальцем вперед. — А мы, походу, недалеко от дома, на. Глянь-ка, Тоха, это ж лесопилка! Та самая. Антон поднял голову. Сквозь метель проступили знакомые очертания длинного ангара и штабелей почерневших от сырости досок. Это место в «Изнанке» выглядело еще более зловещим, чем в реальности — всё было покрыто толстым слоем инея, а старый кран-балка напоминал скелет виселицы. — Слышь, — Зайчик спрыгнул вниз и подошел к Антону вплотную. — Если ключи у тебя, и они горят как ненормальные... Может, и «бэха» внутри? Садись в тачку, и рвем из этого трипа к чертовой матери. Только представь: ты, я, кожаный салон и никакой мертвой Полины. Идет? Антон посмотрел на ворота лесопилки. Ключи в кармане вибрировали так сильно, что, казалось, сейчас прожгут штаны. Машина стояла в глубине ангара, окутанная слоем инея, словно саваном. Черный лак «БМВ» тускло поблескивал под светом луны, пробивавшейся сквозь дырявую крышу. Она выглядела здесь чужеродно — слишком материальная, слишком настоящая для этого призрачного мира. Они заскочили внутрь. Запахло старой кожей и холодным металлом. Антон вцепился в руль, чувствуя, как его бьет крупная дрожь. — Я же не умею водить! — выкрикнул он, глядя на приборную панель, которая в темноте казалась пультом управления космическим кораблем. — А я что ли, блять, умею?! — огрызнулся Зайчик, запрыгивая на пассажирское сиденье. — Я — плод твоего воображения, забыл? У нас на двоих одни мозги! Так, ладно... дай порыться в воспоминаниях... Зайчик замер, его уши смешно дергались. — Так, видел же, как батя делает? Давай! Вставляй ключи, поворачивай... Сцепление в пол, на! Переставь передачу, как он делал. И гони, Тоха, пока нас тут к полу не приморозило! Антон дрожащей рукой вставил ключ в замок зажигания. Поворот. Двигатель отозвался утробным, мощным рыком, который разорвал тишину Изнанки. Машина ожила, фары ударили по пыльным стенам лесопилки, выхватывая из темноты чьи-то уходящие тени. Рывок — и «БМВ», взрывая колесами смерзшийся мусор, сорвалась с места. Они летели по дороге, которая вела в поселок. Но это была не их Чернодолье. По сторонам мелькали пустые глазницы покосившихся изб, затянутых паутиной. То тут, то там среди руин мелькало что-то: длинные тощие фигуры, чьи-то белые лица в окнах, провожающие их взглядом. — Не смотри по сторонам! — орал Зайчик, вцепившись в дверную ручку. — Жми на гашетку! Если остановимся — всё, хана, станем частью местной фауны! Дорога впереди начала странно изгибаться, превращаясь в бесконечный туннель из черных сосен, которые смыкались над крышей машины. Скорость росла: 80, 100, 120... Спидометр начал зашкаливать, а стрелка тахометра билась в красной зоне. — Смотри! — Антон указал вперед. Там, где дорога должна была уходить в лес, начало разгораться странное свечение. Оно было теплым, желтоватым — свет школьных ламп. — Это выход! — Зайчик запрыгал на сиденье. — Тарань его, Антоша! Вышибай эту дверь нахер! Машина влетела в сияние. Звук мотора сменился резким ультразвуковым писком, а потом... тишина. Антон резко вскинул голову. Лоб горел от удара о парту. В ушах всё еще стоял шум мотора, но вокруг была тихая, залитая дневным светом школа. — Антон! Господи, ты напугал меня! — Катя стояла над ним, её лицо было белым как мел. — Ты просто... ты просто упал! Лилия Павловна уже стояла рядом, придерживая его за плечо. Весь класс замер в гробовой тишине. Полина смотрела на него из своего угла, и в её глазах было странное узнавание — будто она знала, где он только что был. Антон медленно опустил руку в карман. Пальцы нащупали тяжелый, всё еще горячий ключ от «БМВ».