Психопат

— Где каморка охранника? — после усталого вздоха спрашивает мужчина, оглядываясь по сторонам. — У него там должен быть запасной ключ. И вообще, какого хера он не на месте? Разве школа не должна быть под круглосуточной охраной? Я без особого энтузиазма иду к маленькому владению сторожа, но боязливый мужчина, уходя, закрыл свое негласное имущество на ржавый замок. — Должен, конечно, но за такую зарплату… Любовь Ивановна закрывает глаза на то, что охранник оставляет помещение на ночь и приходит сюда только рано утром. Обнимаю себя за плечи, хотя здесь совсем не холодно. И если ещё минут десять назад я ощущала себя контролирующей ситуацию, то сейчас — простой последней дурой. Мнусь на месте, не представляя, какими словами нужно говорить, чтобы Мирон спокойно отнёсся к тому факту, что до утра мы отсюда не выберемся. Это, кстати, меня и саму до дрожи пугает, меньше всего я хотела такого исхода. — Тогда остается только в окно лезть, — быстро решает мужчина, не дожидаясь моего одобрения. Решительно шагает по коридору, а я прикусываю губу, сомневаясь, сказать ему или пусть сам увидит. Семеню за ним, точь-в-точь нашкодившей собачонке. — У нас на окнах решетки, — со вздохом заключаю, готовясь к тому, что вспыльчивый мужчина непременно меня прибьёт прямо в стенах любимой школы. — А на втором этаже? — быстро придя к другому варианту решения, оборачивается ко мне, одаривая вопросительным взглядом. Отрицательно качаю головой, шумно сглатывая и не сразу понимая, к чему клонит Мирон. — Отлично, — удовлетворённо кивает, словно ежедневно сигает с высоты. Он ступает по битым временем ступеням, поднимаясь на этаж выше. На ватных ногах плетусь за мужчиной, который, видимо, выбрав подходящий кабинет, смело открывает окно, высовываясь в него, чтобы оценить масштабы. — Ты что, с ума сошел? — хватаю Мирона за рукав пальто в надежде удержать от глупого риска. Нет, я конечно только и мечтаю, чтобы Федоров исчез из моей жизни, но явно не желаю ему смерти. — Римма, да тут высота ничтожная. Стоп… — на губах взыграла саркастическая ухмылка, — то есть бросаться на двухметровых шкафов и садиться к ним в машину тебе не было страшно? Мне, в конце-концов, угрожать ты не боялась, а тут нам страшно, а, училка? — обнажает идеальный ряд зубов, в глазах появляются совсем мальчишеские смешинки. Но его реплика не производит никакого впечатления, и я замираю истуканом, отрицательно качнув головой. Только не высота! Что угодно, но лишь бы не сталкиваться с самой сильной фобией! Да я лучше здесь заночую, чем решусь на такое… — Посмотри, окно выходит прямо на козырек, — зачем-то придерживает меня за плечи, словно я сейчас пущусь наутёк, глядя прямо в глаза, медленно объясняет Мирон, словно ребенку. — Тебе нужно будет спустится по нему к краю, там я помогу тебе, хорошо? Ничего страшного не случится. Зачарованно, не моргая и не сводя ответного взгляда с мужчины, почему-то киваю, хотя здравый смысл внутри меня орёт не делать этого. — Вот и умница, — не сменяя тактику общения, будто перед ним капризный несмышлёный ребенок, он наконец-то отпускает мои плечи. — Давай сюда сумку. Может, он владеет гипнозом? Как иначе объяснить, что я в очередной раз иду у него на поводу и послушно вкладываю сумку ему в руку? — Ну нихера себе! — удивлённо приподнимает брови и одаряет меня вновь такой редкой для него улыбкой. — Что ты там носишь, училка? Тех, кто говорил, что школьные знания им в жизни не пригодятся? — Вообще-то конспекты к занятиям, — едва удерживаясь от ответной улыбки, закатываю глаза. Осознание — на что я решилась, приходит не сразу, лишь когда вижу, как Федоров смело лезет на подоконник, ступая ногой на тут же жалобно скрипнувший железный козырек у главного входа в здание. Его шаги, сопровождаемые ударами подошвы о железную крышу козырька, бьют в уши. В висках начинает пульсировать, а ладони мгновенно становятся влажными. Тишина. Боже, а если он убился? Я ведь я и помочь ему никак не могу! Даже чёртову скорую вызвать нет возможности! Какой ужас! Ведь знала, что это глупая идея, как я могла вообще разрешить ему это сделать?! — Зубрилка! Ты там что, уснула? — крик мужчины доносится под все еще раскрытым настеж окном. Едва не подпрыгиваю. Сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди от испуга и одновременно от радости. Жив. Никогда бы не подумала, что буду радоваться колким подстёбкам Мирона, но сейчас я просто благодарю Вселенную, что с ним все нормально. Ещё раз оглядываюсь вокруг, сомневаясь в разумности рискованного решения, но все же несмело подхожу к окну, становясь на стул, делаю шаг на подоконник. На улице контрастно холоднее, и меня тут же начинает нездорово трясти, хотя вряд ли мороз тому причина. Я, определенно, сошла с ума. Как ещё объяснить то, что я отчаянно трясущейся ногой становлюсь на хрупкую крышу козырька. Отлично, уже стою, где бы ещё взять силы на то, чтобы шагать дальше? Вариант вернуться в кабинет и ночевать в школе кажется таким соблазнительным! Но я всё же иду по довольно тонкому металлическому листу с ощущением будто вот-вот потеряю равновесие и полечу вниз. Но этого не происходит. И вот я уже стою на самом краю, наблюдая сверху вниз за Федоровым, чуть приподнявшим голову, чтобы выпустить струю дыма от сигареты, зажатой меж пальцев. — Садись на край, я сниму тебя, — лаконично командует, а я балансирую на грани нервного припадка. Все же, борясь с отчаянно трясущимися коленками, стараюсь смотреть в потемневшее небо, на котором ни единой звёздочки, только бы не видеть может и смешной, как сказал Федоров, высоты. Ощущая себя пластиковой негнущейся барби, с трудом усаживаюсь на холодную крышу, свешивая ноги. Мужчина протягивает мне руку, и я вкладываю в нее свою холодную ладонь. Настолько резко тянет на себя, что я успеваю лишь взвизгнуть, прежде чем ощущаю под ногами почву. Контрастно теплые руки Мирона крепко удерживают мою талию, его горячее дыхание с запахом только что выкуренной сигареты ощущаю в районе виска. Мне впервые не хочется сжаться и исчезнуть, когда меня касается мужчина. Это, определенно, от стресса, но порыв уткнуться носом в пальто, контрастно пахнущее свежестью и сигаретным дымом, сильнее меня. — Вообще ничего не весишь, Римма, — с укором шепчет на ухо мужчина. — Хотя и немудрено, если питаться одной капустой. Стараюсь дышать глубже, чтобы быстрее прийти в себя от сумасшедшего выплеска адреналина. Как же я ненавижу высоту! Больше никогда в жизни не решусь на этот ужас! Чувствую себя последней слабачкой, едва сдерживаюсь, чтобы не разреветься прямо в полы дорогущего пальто мужчины. И мне в глубине души даже нравится быть слабой, не пытаться храбриться и держать лицо. Отшатываюсь, когда чувствую, как свободной рукой Мирон проводит по моим волосам, осторожно перебирая их пальцами, вторая рука все так же лежит на талии. Мысленно даю себе увесистую оплеуху. Слишком близко. В мои цели входит сделать все возможное, чтобы избалованный искушениями жизни мужчина поскорее оставил меня в покое, но никак не позволять себе сближаться с ним. Дистанция в отношениях с Федоровым — главное правило. Это не тот мужчина, с которым можно расслабляться. Да и вообще в моей жизни есть место только одному мужчине — сыну. — Поехали? — спрашиваю осипшим голосом.

***

Из новомодной магнитолы, завораживающе красиво переливающейся разноцветными неоновыми бликами, гремит разрывающий динамики напористый немецкий рэп, который понимаю лишь бегло, урывками улавливая знакомые ещё со школы слова. Краем глаза наблюдаю за мужчиной, уверенно управляющим автомобилем. Крепкие руки с заметно выступающими венами, татуированными пальцами постукивает по рулю, взгляд полностью принадлежит дороге. Стоит отдать должное, оба раза, когда я сидела в этой машине, Мирон проявил себя как очень внимательный водитель, ни разу не отвлекаясь от дороги. Только сейчас подозрительно часто бросает взгляд в зеркало заднего вида, но это, наверное, нормально? Хотя нет, ничего с недавних времён в моей жизни отнюдь не нормально. Ненормально, что мой сын в свои шестнадцать пустился воровать, а я об этом даже не догадывалась, ненормально, что я теперь как последняя шалава трахаюсь с бандитской внешности мажористым ублюдком, ненормально, что он заявляется ко мне на работу с видом святоши, ненормально, что я сегодня «вышла» из окна с работы и сейчас как ни в чем не бывало сижу в его машине. Все ненормально. По негласной традиции начинаю задумываться, каким будет следующий шаг мужчины. А вдруг и правда его сегодняшний визит в нашу школу с целой кипой журналистов и телевидения — знак доброй воли, а Мирон Янович Федоров действительно такой весь прекрасный-распрекрасный меценат и добрейшей души человек, как об этом уже через считанное время кричат заголовки во всех местных СМИ? Мирон слишком расчётливый человек и никогда ничего не делает просто так, и в его благодарный порыв послужить мне люксовым такси я не верю. Сейчас опять придется перешагнуть через себя и дать ему желаемое. От этой мысли, колящей меня весь день, по спине проходит неприятный озноб, и я принимаюсь нервно перебирать пальцы, вновь одергивая юбку на колени. Мне опять придется с ним спать, вновь ломать свои принципы, а после ненавидеть собственное отражение в зеркале. Одной лишь спасительной соломинкой является мысль о том, что у Федорова была не одна возможность на близость. И я чувствовала исходящие от него недобрые пошлые вибрации, но в один момент мужчина мгновенно менялся в настроении. Осознаю, что слишком глубоко погрузилась в собственные мысли, стоит поднять взгляд — за окном город в окончательно вступившей в свои права ночи. Буквально через пару километров мы будем в непосредственной близости от моей горячо любимой старенькой пятиэтажки, но мужчина резко проезжает нужный переулок. — Ты проехал, — с усталым вздохом тихо констатирую. Да, близость с мужчинами — мой личный триггер. Меня трясет от одной мысли, что чьи-то руки коснутся моего тела. И я понимаю, что это ненормально, но ничего не могу с собой поделать. Я совсем не страдаю от отсутствия секса в своей жизни, мне и так хорошо. Пазл сошёлся. Наверное, надо бы узнать куда везёт меня Мирон, хотя, честно говоря, плевать, если откровенно понимаю зачем. Но мужчина не выглядел вожделеющеим интима, хоть я и мало в этом понимаю. Губы нервно поджаты в тонкую линию, сосредоточенный взгляд то и дело бегает от дороги к зеркалу заднего вида; он крепко, до скрипа дорогой натуральной кожи, сжимает пальцами руль. Мы в секунду разгоняемся до сумасшедшей скорости, в разы превышающей рекомендованную на молниеносно пролетающих мимо дорожных знаках. Мужчина делает ещё пару хаотичных поворотов, и мы выезжаем на совершенно пустую трассу. На ней лишь мы и автомобиль, который, как я заметила только сейчас, плелся за нами с самого начала пути. — Черная тойота, она нас преследует? — Браво, Римма, медаль «Капитан Очевидность» твоя. Но я зачем-то с щенячьей надеждой смотрю на Федорова, которого за немногословность моя внутренняя истеричка готова прибить. Только выжить бы сначала. — Что им нужно, Мирон? — продолжаю сыпать дурацкими вопросами, наверное, для того, чтобы найти хоть какое-то успокоение. Тонированный автомобиль едет ровно за нами, набирая скорость одновременно с нашей машиной. Какой ужас! Господи, а если сейчас случится что-то ужасное? Нет, за себя мне не страшно, но сын… У него ведь никого кроме меня нет… — Конспекты, наверное, твои хотят, училка, — не теряя привычной ухмылки даже в стрессовой ситуации, легко пожимая плечом, отшучивается Федоров, словно на спидометре его автомобиля не перевалило, черт возьми, уже за двести! — Но мы ведь ему их не отдадим, правда? А нет, моя внутренняя истеричка до этого момента просто курила в сторонке, а вот сейчас точно проснулась. Что за дурацкая манера отшучиваться, когда я спрашиваю о серьезных вещах? Единственное, что меня удерживает от того, чтобы выцарапать шутнику глаза — стрелка спидометра, которая почти легла у максимальной отметки. Мужчина в пару нажатий, не отводя взгляда от дороги, набрал какой-то номер и буквально через гудок абонент по ту сторону провода поднял трубку. — Ты ещё на работе, чинуша? — интересуется, удерживая гаджет плечом. — Пробей, какому ишаку принадлежит машинка, — Мирон называет номер и модель автомобиля. Кроме того, чтобы замереть с вдохом в груди, просто забыв, как это — дышать, я с выпученными глазами наблюдаю за каждым движением мужчины, когда тот тянется к бардачку и совершенно спокойно изымает оттуда ствол. Какой ужас! Это же самый настоящий пистолет, огнестрельное оружие! Не могу отвести взгляда от забитых татуировками пальцев, ухватившихся за пистолет отточенным движением. — Да нет, все нормально. Жду, — коротко заканчивает диалог Мирон, небрежно отбрасывая телефон. Нормально? Происходящее по твоему нормально, Федоров? Мужчина держит ствол в руках, но применять его, спасибо богам, не торопится, кажется ожидая «приглашения» от водителя тойоты позади нас. Ни на что, кроме как вытянуть шею и глупо пялиться на едущую за нами по пятам машину, я не решаюсь. Режет слух свист резины, когда с титаническим усилием и хладнокровной жестокостью к собственным покрышкам, преследователь сравнивается с автомобилем Мирона, а после и вовсе подрезает, отчего мы на полной скорости едва не улетаем в кювет, но, в очередной раз снимаю шляпу перед мастерством мужчины, этого не случается, Федоров выруливает, до полной выкручивая руль в момент, когда я уже успела попрощаться с жизнью. Пассажирские окна тойоты синхронно опускаются, из них, будто отрепетировали, высовываются бугаи, на их лицах большие черные маски с одним лишь вырезом для глаз; они сотрясают воздух звонкими выстрелами ужасающих автоматов. Пригибаюсь, закрывая голову руками, не в силах сдержать собственного крика, который в момент я даже не узнаю. Машина останавливается, не исключено, что что-то серьезное могло случиться с Мироном, но страх сковывает тело, парализуя мышцы, и я не нахожу в себе силы поднять глаза. Слабо отдаю отчёт происходящему вокруг, от ужаса у меня кружится голова и тошнота подступает к горлу но, кажется, ничего страшного не последовало. Запоздало понимаю, что с мужчиной все нормально, когда тот рывком за руку выталкивает меня из машины. Критично осматривает, а я не могу отойти от шока. Перед глазами страшные картинки, сменяющиеся одна за другой: спидометр, показывающий запредельную скорость, черная тойота, которая, наверное, теперь будет долго преследовать меня в кошмарах, матёрые головорезы с автоматами; в ушах всё ещё пульсирует от оглушающих звуков выстрелов. — Трусиха, — то ли спрашивает, то ли констатирует Мирон, так крепко удерживая меня за плечи, что я даже сквозь теплую зимнюю куртку, ощущаю на себе силу его пальцев. — Дыши глубоко, выдыхай ртом, — даёт короткую инструкцию и я даже пытаюсь подчиниться. — Все же хорошо, Римма. Ты что, этих клоунов испугалась? Но выйти из транса мне это не помогло, мужчина щелкает пальцами у меня перед глазами, видимо, даже моргнуть за это время мне так и не удалось. Федоров крепко прижимает меня к себе, вынуждая уткнуться носом в теплую, размеренно вздымающуюся от спокойного дыхания грудь. От него пахнет непростительно приятно, и сейчас у меня нет моральных сил отрицать это. — Тут поблизости есть неплохой ресторан, тебе нужно прийти в себя, — в свойственной манере командует, не оставляя мне шанса.

***

А ресторан и правда шикарный. За шестнадцать лет, что живу в этом городе я даже не догадывалась, что в его окрестностях есть такие места. Весь мой досуг за эти годы ограничивался походами в кино, театры, зоопарки и дальше пресловутого Макдональдса, который все детство обожал Алёшка, я не заходила. Не было ни денег, ни желания. Всеми силами стараюсь сдерживаться и не рассматривать роскошный интерьер с открытым от восхищения ртом. Большая хрустальная люстра в центре зала с кучей маленьких восхитительным каменьев создает удивительный бликовый эффект на кирпичных стенах, на которых красуются редкие, почти неизвестные картины, которые так нравятся коллекционерам. Свет приглушен, в зале играет живая музыка — в углу сидит девушка, пальцы которой торопливо перескакивают с клавиши на клавишу, порождая великое искусство. Важно фланирует меж столиков официант, облаченный в классический костюм: кипельно белая рубашка и строгие черные брюки. И все же, сидя здесь за столом с идеально отутюженной белоснежной скатертью, я ощущаю себя дико неудобно. В старенькой, хоть и нужно отдать должное, отлично сохранившейся блузке, в моей любимой строгой черной юбке, которая, как говорит коллега безвкусная и «прям как у бабки, а ты же молодая, у тебя красивые ноги, только ни один мужик об этом не догадается!» — на ум сразу приходят её слова. Единственное, что успела сделать — расплести косу и немного пощипать свои щеки в уборной, чтобы не выглядеть мертвецки бледной. И волосы, струящиеся по моей спине придают хоть немного уверенности. Федорову, наверное, стыдно сидеть здесь со мной, явно не соответствующей статусу заведения, но, благо, своего стыда он не показывает. То ли дело девушка за соседним столиком, какая она красивая! Как с картинки, глаз не оторвать! Юное, гибкое тело с кукольными изгибами, словно вторая кожа, её обтягивает ярко-красное атласное платье. Невольно сравниваю её с собой и прихожу к весьма неутешительным выводам. Удивительно, но она совершенно не вызывает интереса у Мирона, тот не бросил на нее ни единого взгляда, что, впрочем, и к лучшему — в противном случае, мое самолюбие осталось бы кучкой пепла на дорогом паркете. Девчушка мило улыбается пожилому мужчине напротив. Как же это замечательно! Внучка проводит время с дедушкой! Не все потеряно с нынешней молодежью! И я давлюсь вдохом, выпучивая глаза, когда мужчина, бросив на стол с десяток моих зарплат, вместе с красоткой направился прочь, нагло размещая морщинистую старушечью ладонь на ягодицах девушки. Федорова моя реакция лишь забавляет, и он просто пожимает плечами, мол, это сейчас нормально. Нет уж, увольте! Лучше Макдональдс раз в полгода, чем дорогущие рестораны такой ценой! И от излияния возмущений меня удержал лишь шустрый официант, подошедший к нам, ослепительно улыбаясь неестественно отбеленными зубами. — Как обычно черный кофе без сахара? — спрашивает у Мирона, бросая на меня короткие любопытные взгляды. А чего б ему не удивляться? Я ведь наверняка выгляжу здесь как белая ворона! Федоров кивает и парень переводит взгляд на меня. — Травяной чай, пожалуйста, — улыбаюсь парню, ощущая себя не в своей тарелке. А еще мысленно прикидываю, что этот чёртов чай обойдется мне в почти треть зарплаты и неминуемо придется влезть в долги, но это всё лучше, чем позволять себе вживаться в роль содержанки. Все, что меня держит рядом с Федоровым — безопасность сына, больше ничего от него мне не нужно. — Тёплый салат с говядиной девушке, — добавляет мужчина, отчего я готова взвыть. — И тирамису. Прекрасно, теперь возможности оплатить даже собственный ужин у меня нет! Мне просто не хватит денег. От этой мысли ощущение собственной никчёмности возрастает до потолка. — Спасибо, но не стоило. Я стараюсь не есть в такое позднее время, — пытаюсь держаться форме, чтобы нравиться собственному отражению в зеркале. — Твоя худоба скоро превратится в нездоровую, Римма, а я полумертвых трахать не привык. То, как откровенно говорит Мирон о самых интимных моментах, которыми люди не решаются поделиться годами, меня раз за разом вводит в ступор. И я прикусываю губу, стараясь побороть дрожь. Все будет хорошо, Римма. Все люди занимаются сексом и никто от этого не умер, и я справлюсь. Да и вообще, Федоров скоро наиграется, моя жизнь вернётся в прежнее русло. Я смогу это пережить, мне больше не шестнадцать. — Здесь, кстати, хорошее вино, сам не пил, но бабы восторженно верещат, — предлагает мужчина, расслабленно откинувшийся на мягкую спинку тяжелого стула, постукивает татуированными пальцами по столу. —Спасибо, не пью, — коротко обрываю. Почему-то становится неприятно. Мне нет дела до количества женщин, греющих его постель, но от ощущения, что я — такая же очередная безделушка на ночь-другую, мерзко. Совсем скоро официант возвращается с заказом, спасая от неудобного момента. На столе передо мной оказывается невероятно красивый и, наверняка, не менее вкусный салат. Федоров отпивает кофе, не сводя с меня пристального взгляда. От этого взгляда хочется сжаться в комочек или испариться вовсе. — И все же не понимаю — почему ты так долго одна, Римма? — спрашивает настолько неожиданно, что я едва не давлюсь. Откуда в его голове вообще этот вопрос? Какое ему дело до моей личной жизни? — Даже не знаю, наверное, мне так удобно, — отвечаю, осторожно отпивая горячий ароматный чай. — Да и мужским вниманием я особо не пользу… Обнимаю руками кружку, любуясь атмосферой вокруг и стараюсь не обращать внимания на цепкий взгляд мужчины на себе. — Неправда, у мужиков при виде тебя яйца сводит, — обрывает меня Мирон, бросая недобрый взгляд к соседнему столику, где, будто пойманный с поличным, молодой человек, почувствовав на себе угрожающий взор Федорова, тут же переводит внимание с нашего стола на своего собеседника, поднося к губам широкий бокал с горячительным. К лицу приливает жар, и я крепче сжимаю кружку, делая следующий неуверенный глоток обжигающе горячего чая в попытке списать собственную пунцовость на него. — Где отец пацана? — кажется, смирившись, что вразумительного ответа на первый вопрос ему не дождаться, сыплет следующим. — Понятия не имею, — пожимаю плечами, и здесь я честна. — Мы были еще подростками. Он из обеспеченной семьи, а я — всю жизнь в деревне. Когда он приехал к нам в село погостить к бабушке, между нами завязалась короткая интрижка, которая кончилась моей беременностью. Когда он узнал об этом — струсил, бросив меня. Больше мы никогда не пересекались. Выпаливаю припасенную на случай чужого назойливого любопытства историю, которую рассказывала с сотню раз. Мужчина молчит, с прищуром наблюдая за мной, словно взвешивая мои слова. — Не знаю зачем, но ты какого-то хера снова пытаешься мне врать, — констатирует серьезно, делая глоток. — Можешь фальшивить перед кем угодно, но мне ты всегда будешь говорить правду, Римма. И это не похоже на просьбу, скорее утверждение, отчего я в момент закипаю сильнее, чем чай в аккуратном фарфоровом чайнике передо мной. Если уж я как-то попала в список его временных пассий, то это не дает ему права лезть в страницу моей жизни, закрытую даже для меня самой! — У моего сына нет и никогда не было отца, и я не хочу это обсуждать! — получается гораздо резче и громче, чем хотелось бы. Пугаюсь собственной реакции и шепчу виноватое «прости». Мирон не отвечает ничего, что, непременно, к лучшему. Он смотрит на меня так же внимательно, чуть склонив голову набок, о чем-то размышляет. Я же следую его примеру, устремляя взгляд к очаровательной пианистке, которой здесь уделяют непростительно мало внимания. День пролетает вспышками перед глазами от момента, где я размеренно пью любимый чай, мысленно планируя день, до отдающих мигренью в области висков бесконечных звуков выстрелов, — картинки мелькают одна за другой. Терпкий аромат чая успокаивает, и все произошедшее сегодня уже не кажется таким ужасом, хотя это, определенно, он и есть. — Они хотели тебя о чем-то предупредить… — выдаю настолько резко, что сама на секунду задумываюсь: а сказала ли я это вслух? Судя по тому, как Мирон вмиг нахмурил брови, бросая на меня вопросительный взгляд, я все же произнесла фразу. Его глаза блестят в приятном полумраке, и взгляд… От него каждый раз становится жутко. Мужчина наверняка даже не догадывается, как один его короткий взор действует на окружающих. Смотрит внимательно, словно сквозь меня, и ощущение, будто под его взглядом как под полиграфом и рентгеном одновременно. — Ну, я в кино видела… Бандиты эти хотели о чем-то предупредить, ну или напугать, — размышляю, вырисовывая пальцами узоры на идеальном французском фарфоре белоснежной кружки. Подскакиваю от испуга, когда телефон, наскоро подзарядившийся в машине Федорова, начинает громко зачитывать прогноз погоды на завтра. Приложение, которое уведомляет меня о грядущих дождях. Установила еще пару лет назад, чтобы не забывать доставать с балкона Алеше зонт. «Временами ожидаются осадки в виде мокрого снега, ветер умеренный четыре-семь метров в секунду…» Судорожно выключаю такую предательски громкую говорилку, готовая провалиться сквозь землю от стыда. Мирон, явно забавляясь, весело наблюдает за моей возней. — Может, о дожде? У меня вот такого технического прогресса нет, — умению переводить серьезные вопросы в шутку, можно только поучиться. Если вдруг Федоров когда-то решит прийти в политику, у него есть большие шансы на успех. И сдержаться не удается. Я громко, от души смеюсь, запрокидывая голову, и впервые за невероятно долгое время забываю подумать, какое впечатление произведу на людей вокруг. Федоров улыбается вместе со мной, и я совсем некстати отмечаю, что улыбка у него невероятно красивая. Наверное, оттого, что безумно редкая для обычно хмурого и задумчивого Мирона. — Все пять частей «Орла Торжествующего»… Чего уж не ожидала сегодня увидеть, так это его, — восторг невольно срывается с моих губ при виде этой роскошной картины, которую я видела лишь в журнале о современном искусстве, здесь невероятно красиво. — Шикарная реплика. — Это оригинал, Римма, — то, как часто мужчина произносит мое имя, словно играясь созвучием и смакуя каждую букву, дарит какую-то глупую веру в свою уникальность. — Кошелев подарил ее ресторану, когда устроил здесь пьяный дебош пару лет назад. — Ты знаком с Егором Кошелевым? — сказать, что я удивлена — ничего не сказать. — Я это пьяное тело отсюда забирал, когда он ужрался вусмерть, разнес полресторана, а после стал приставать к жене хозяина, — рассказывает мужчина, не сдерживая короткой улыбки при воспоминании о забавной ситуации. — Боясь, чтобы его «подвиги» не стали народным достоянием интернета, он и подарил все пять частей этому месту. Слышать рассказы о своих кумирах, как о совершенно обычных людях, имеющих свои слабости и недостатки, так удивительно и интересно. Федоров вообще оказался прекрасным собеседником и искусным оратором, он делился курьёзными историями за годы их дружбы, коих, стоит отметить, было немало. Я от души хохотала и даже на время забыла весь пережитый ранее ужас, и что вообще-то осуждаю мужчину за его образ жизни и отношение к людям. Мы проболтали непростительно долго, кажется, обо всем на свете. Меня вряд ли можно назвать общительной и открытой, но сейчас я легко делилась своим мнением об искусстве, литературе, рассказывала истории из своей педагогической практики и, наверное, впервые чувствовала себя настолько интересной. Мирон умеет не только слушать, но и слышать. Внимательно, ни разу не перебив, не полоснув скучающим взглядом и даже когда настырно раз за разом звонил его телефон, и я с виноватым взглядом замолкала, он всякий раз раздражённо сбрасывал вызов, заинтересованно кивая, мол «продолжай». Если ещё пару часов назад я просто мечтала скорее оказаться дома, то сейчас мне даже было грустно напоминать мужчине, что мы засиделись. Дома у меня совсем один ребенок, да и сближаться с этим человеком я не имею права. В моей жизни все еще нет места мужчинам, я люблю свое одиночество, хоть и завершение сегодняшнего сумасшедшего дня настолько лёгкое и прекрасное, что впервые за долгое время хоть и буквально на пару часов, но я забыла о проблемах, о которых сутки напролет болит голова.

***

За окном уже глубокая ночь. Федоров всё-таки сдался и поднял трубку, отойдя на пару метров для разговора. И сейчас, когда я ненадолго остаюсь в одиночестве, мне становится вдвойне стыдно за свое поведение: какого чёрта я, человек, из которого окружающим часто приходится выдавливать по слову, сегодня так раскрепощенно себя ощущаю? Портье, не спуская наигранной широкой улыбки с лица, протягивает мой старенький поношенный пуховик, который на общем фоне гардероба, сплошь забитого норковыми шубами, выглядит откровенно жалко. И даже это напоминает, что данное место не для меня. Я здесь, определенно, лишняя, что, может быть, к лучшему — не разделяю этой показной фальшивой вежливости и доброжелательности, приправленной неестественно широкими улыбками, натянутыми, как струны. Здесь действительно поработали мастера своего дела и я преклоняюсь перед архитекторами, дизайнерами и всеми специалистами, заслугой которых является этот шикарнейший ресторан, но его вычурность все равно мне не по душе. Вечерняя прохлада приятно окутывает, мелкие капли тумана оседают на моем лице, но вместо привычного раздражения и страха испортить макияж, я лишь подставляю лицо прохладным крошечным каплям. — Девушка! — приятный мужской голос позади меня заставляет заметно вздрогнуть от неожиданности. Оборачиваюсь исключительно по инерции, даже не рассчитывая, что окликают меня, но, к моему огромному удивлению, так и есть. Сегодняшний молодой человек, не сводивший взгляда с нашего стола. На нем стильное стеганное пальто, скрывающее под собой спортивное, крепкое тело, модная прическа, на которую было вылито литры мусса для волос, и несуразная борода, что ему совсем не идёт. — Я за вами весь вечер наблюдал, моя прекрасная фея, — с легкой отдышкой говорит парень, в момент оказавшийся слишком близко, растягивает полные губы в ослепительной улыбке, над которой явно знатно потрудились стоматологи. А у меня от это этого слащавого «прекрасная фея» к горлу подкатывает недавно съеденный салат. Неприятный тип, вроде улыбается, а мне почему-то только жутко становится. Невольно мысленно провожу аналогию с Федоровым. И от одной фантазии, где мужчина сыплет приторными комплиментами становится смешно. Нет, это точно не про него. — Я не знакомлюсь, — шиплю, не в силах сдержать неприязни, и крепче кутаюсь в шарф. — Ну куда же вы так торопитесь? — парень все так же широко улыбается, только улыбка эта страшная, какая-то маниакальная, продолжает настойчиво идти вровень со мной. — Может у нас получится увидеться завтра? Одно ваше «да», и я начну считать минуты. Говорит будто заученными фразами, создавая впечатление, что «клеит» всех по одному шаблону, отчего мне еще сложнее сдержать раздражительность. — Я здесь с мужчиной, — с вызовом сообщаю молодому человеку, мне не впервой так отшивать представителей сильного пола, только сейчас это впервые правда, отчего появляется, наверное, совсем необоснованное, но чувство защищенности. Прохожу мимо, оглядываясь в поисках машины Мирона. Черт возьми, эти машины, каждая из которых стоит баснословных денег, все одинаковые! У богатых что, совсем туго с фантазией? В навязчивом незнакомце что-то в момент «щелкает» и фальшивая улыбка в миг сходит с лица, уступая место ужасающей гримасе злости. Парень дергает меня за руку, хватку его грубых пальцев я ощущаю даже сквозь пуховик, не сомневаюсь, что останутся синяки. Я взвизгиваю от боли и неожиданности, шиплю просьбу отпустить, но он пропускает ее мимо ушей. — Ты че ломаешься? Реально дура или на приколе? Радовалась бы, любая была бы не прочь оказаться на твоем месте. Не хочешь по-нормальному, поедешь по-плохому, еще и пацанов моих обслужишь, — самодовольно усмехается, срывает маски, облачаясь в безнаказанного мажора, не знающего слова «нет». — Я же по итогу баблом не обижу. А мужик твой не стенка — подвинется. — Двигать не заебешься? От спасительного голоса Мирона я шумно выдыхаю, наверное, впервые в жизни радуясь появлению этого взбалмошного мужчины. Молодой человек оборачивается и шипит что-то вроде «иди куда шел», и мне вновь становится страшно, но теперь не за себя, а за Мирона. То, как его лицо в момент начинает терять человеческий вид, не передать словами. Федоров в мгновение звереет, глаза наливаются кровью, на шее пульсирует вена, а руки сжимаются в кулаки. И мне хочется кричать прилипале, чтоб бежал без оглядки, но я стою, столбенея в недобром предчувствии. От мерзкого хруста челюстей парня, вздрагиваю, морщась. У него не остается возможности ответить, парень едва удерживается на ногах, сплевывает несколько зубов вперемешку с кровью прямо на асфальт, на большее у него не хватает времени, Мирон вновь ударяет незнакомца, тот взвывает, падая мертвым грузом на землю. Не сомневаюсь, это совсем не остановит Фёдорова. — Пожалуйста! Не надо! — не знаю, откуда во мне нашлась смелость, но я становлюсь перед мужчиной, загораживая собой жалобно скулящее тело прямо на первом снегу. — Хватит! Ты же убьешь его. Мне страшно, Мирон. Упираюсь руками в его твердую грудь, крепкие мышцы ощущаются даже сквозь плотную ткань пальто. В жилистом, подтянутом теле столько силы, что невольно начинаешь опасаться. И эта не та сила, ради которой мужчины глотают пачками протеин и тягают железо в зале, эта сила гораздо хищнее и разрушительнее, потому что дарована природой. Взгляд безумный, именно так смотрят психопаты, широко раскрыв пугающие, налитые кровью глаза, ноздри раздуты от частого прерывистого дыхания, а на выразительных скулах играют желваки. И я жмурюсь, ожидая, что вспышка злости переметнется на меня и я через считанные секунды буду корчится, как тот бедолага на земле, но пусть лучше так, чем позволить ему убить человека. — Тебе нечего бояться, — после нескольких секунд удручающей тишины, когда я ожидала удара, низким хриплым голосом говорит мужчина. Медленно открываю глаза и вздрагиваю всем телом, когда вижу уже знакомого мне Мирона. На его лице больше нет выражения животной агрессии, он смотрит на меня привычно спокойно с толикой безразличия. О том, что с ума схожу не я, а Федоров, напоминают только сочащиеся кровью костяшки и все ещё не восстановившееся рваное дыхание. И бог весть, чем бы закончилась эта история, если бы не несколько охранников, выбежавших на мой крик о помощи, только слишком запоздало. Мужчины помогают парню подняться, и совсем не спешат задерживать Мирона и вызывать полицию, они лишь бросают на него короткие усталые взгляды, словно тоже боятся его и не смеют даже открыть рта. От мысли, что случившееся здесь им отнюдь не впервой, становится жутко. — Вот почему каждый раз, стоит мне оставить тебя хоть на минуту, я нахожу тебя в компании каких-то утырков? — со смешком спрашивает Мирон, убирая кудрявый локон волос мне за ухо, затем зачем-то проводит большим пальцем по скуле, спускаясь к губам. — Тебя везти домой или с хахалем своим новым домчишь? Кивает вдаль; в темноте яркие мигалки скорой помощи бросаются в глаза даже издалека. И все же резкая смена его настроения пугает еще больше, чем нездоровая животная агрессия. Стоит только вдуматься, что он мог если не убить, то точно искалечить человека, не имея на это никакой веской причины. Черт возьми, я даже при желании не могу его оправдать. Разозлился из-за того, что подонок распустил руки и принялся угрожать мне? Не верю — я в его жизни и гроша не стою. Таких, как я, у него гарем. Еще ужаснее безнаказанность, творящаяся в кругах этих потерявших человечность с появлением денег моральных уродов. И Фёдоров остротой ума, харизмой и нестандартными взглядами которого я была очарована еще несколько минут назад, такой же. Моральный калека, для которого человеческая жизнь на весах проигрывает монете. Я сглатываю вопрос о том, что сюда непременно должна приехать полиция. Нет, к таким как он не приезжают. Они могут творить беспредел, а после «отмывать руки» благими делами перед телевидением, и остаются в лице народа героями. И все же я благодарна Федорову за защиту. Если бы не он, боюсь представить, где бы сейчас оказалась. — У тебя есть аптечка в машине? Это безобразие немедленно нужно обработать! — спрашиваю на пути к автомобилю, едва поспевая за мужчиной. И Мирон не сразу, но через пару минут уговоров все же вынимает из машины небольшую коробочку с минимальным необходимым. Щедро лью на сочащиеся кровью костяшки перекись водорода, которая тут же принимается шипеть, и Федоров недовольно рычит, пытаясь вырвать руку. — Ну вот уж нет! Терпи! — ворчу на него в ответ, но все же дую на пощипывающие раны. — Все вопросы нужно решать цивилизованно. В последнее время я слишком часто стала об этом повторять. — Сейчас бы тебя очень цивилизованно в тачку затолкали и, дав по ноздрям, также цивилизованно пустили по кругу. От резкости его слов теряюсь, но ответить мне нечего, он прав, поэтому лишь поджимаю губы, надеясь свести разговор к нулю, и принимаюсь вновь копаться в контейнере в поисках какой-нибудь заживляющей мази, но так и не нахожу. Слишком уж скудная аптечка для человека, который рискует жизнью едва ли не каждые несколько часов. — Ты же учитель, и сама знаешь, как теория пагубна без практики. Теперь смертник закрепил: без согласия трогать женщин нельзя, наглядно прочувствовав, чем это может обернуться, — поясняет, совсем не раскаиваясь о содеянном даже сейчас, мысля трезво. Не хочу и не буду оправдывать жестокость Мирона, хоть и чувствую долю истины в его словах. Меня не на шутку пугают его резкие смены настроения, и четко осознаю, что находиться с ним крайне рискованно, но почему-то несмотря на это чувствую себя в безопасности. Рядом с ним мне не угрожает ничего, кроме него самого, как бы это не звучало абсурдно. Странное, совсем незнакомое мне чувство защищённости приятно растекается по телу. Я схожу с ума, не иначе. Отвлекаюсь на экран телефона, прикусываю губу в раздумьи: может все же позвонить Алешке? Вдруг что-то случилось? А может он уже спит, а я потревожу? Сын даже не звонил мне, а когда я включила телефон, звонить было уже поздно, хотя никогда не было ситуаций, чтобы я не ночевала дома и он, наверное, должен был удивиться… — Конечно, можешь ему набрать, но с вероятностью в сотню процентов, пацан твой дома и не появлялся, — без сомнений заверяет Мирон, словно читая мои мысли, а мне бы хоть долю его уверенности по жизни… — Отстань от него, ты в его возрасте вон тоже не книжки читала. Как раз-таки только и делала, что книжки читала. Да и вообще была самым спокойным и неконфликтным подростком, которого только можно себе вообразить. Пока моя жизнь не разделилась на «до» и «после» и мне не пришлось в момент повзрослеть. Я не оправдываюсь перед мужчиной — нет желания. Если в его голове я распутная легкомысленная давалка, начавшая свою «карьеру» еще в шестнадцать, оно и к лучшему. Сознание в момент трезвеет и напоминает мне, что Мирон совершенно чужой мне человек и стоит мне разок-другой дать ему необходимое, он бесследно испарится из моей жизни. — Если бы у тебя были дети, ты бы меня понимал, — говорю без сомнений в своей правоте. Пока не ступишь на путь родительства, всё кажется легким и понятным. И Федоров мгновенно меняется в лице, отчего я вжимаясь в кожаную обивку кресла, мысленно готовясь к чему-то очень нехорошему. Его глаза в секунду темнеют, мужчина крепко стискивает челюсти так, так что вот-вот послышится скрип зубов. — Может быть, — а после, словно по щелчку пальцев взяв себя в руки, спокойно пожимает плечом, поворачивая ключ зажигания. Может мне просто показалось? И у меня слишком бурная фантазия… Я ведь ничего такого не сказала, правда? Далее едем в тишине и я очень рада ей, это, определённо, лучшее завершение сегодняшнего хаоса, состоящего из бесконечных эмоциональных качелей. Дорога пролетает довольно быстро и вскоре мы уже стоим под подъездом соседнего дома, где по моей просьбе останавливается мужчина, чтобы не привлекать внимание дотошных соседей. Не хочу давать им лишний повод для сплетен. — Я ведь понимаю, что не просто же так ты на меня время тратил, — со вздохом собираюсь с силами, касаясь языком пересохших от волнения губ. — Я не хочу быть должной. Тянусь к мелким пуговичкам своей блузки, мысленно благодаря мужчину за тонировку на окнах, и едва справляюсь с неприятным спазмом, стоит представить, скольких девиц повидал этот автомобиль. Федоров смотрит на меня с усмешкой, как на умалишённую, и я чувствую себя соответствующе, словно навязываю себя. — Шуруй спать, училка, — скалясь, говорит Мирон. Наверное, меня должно было это обидеть, но сердце из груди готово выпрыгнуть от радости. Того, от одной мысли о чем накатывала паника, сегодня не случится. Чёрт его знает, что в его голове. Наверное, я настолько осточертела Мирону за это время… На эмоциях не отдаю себе контроль, когда быстро касаюсь губами его идеально гладкой щеки. — Спасибо, — шепчу тихо и торопливо покидаю салон машины.

***

Рабочий день пролетел невероятно быстро. Осторожно шагаю по похрустывающему под ногами снегу, согревая в миг озябшие ладони дыханием, чувствую как от мороза покалывает щеки. Сын открывает скрипучие, покрывшиеся ледяной коркой узорчатые ворота из поржавевшего за десятилетия железа у главного входа в школу. — Федор Иванович опять жалуется на тебя, — вздыхаю, когда в очередной раз дело касается успеваемости сына. Правильнее будет сказать — неуспеваемости. Алеша у меня мальчик сообразительный, но в последнее время стал дико ленивый. — Ма, только не начинай, а! — закатывает глаза сын, не отрывая взгляд от экрана смартфона. И я открываю рот, готовая излиться возмущениями, но меня обрывает друг Алеши, окликнувший его. Сын вопросительно смотрит на меня. — Алексей, не забывай: ты под домашним арестом, — напоминаю сыну, хоть и понимаю, что возможно перегибаю палку, но я слишком сильно переживаю за него, да и страх, что он снова примется за воровство никуда не пропал. — Мам, я на пару минут и догоню тебя. И я сдаюсь и киваю; боюсь, чтобы Алеша не потерял авторитет в глазах друзей, все-таки такой сложный возраст… Осторожно топаю по голому льду в сторону магазина, где, хоть и неторопливо бродила между полок, но с сыном так и не пересеклись. Видимо, заболтался. С трудом удерживая режущие руки тяжелые пакеты, пингвиньей походкой семеню в сторону дома. — Эй, симпатичная! — присвистывают у меня за спиной и я тихо чертыхаясь. Вот почему меня потянуло идти через гаражи? Срезала путь, отлично! — Тебе пакеты не помочь донести? Шайка, судя по голосами, совсем молодых ребят громко заржала, а я медленно выдыхаю и глубоко вдыхаю. Это просто буйные подростки. Главное — не давать внимания. Молча следую своему маршруту, чувствуя прожигающие спину взгляды и неразборчивый гогот парней. Парни резко нагоняют, их трое, преграждают мне путь. Смотрят нагло, один из них крутит в худощавых пальцах нож-бабочку, и мантра о том, что это просто безобидные молодые парнишки уже не работает. Пытаюсь обойти шайку, но высокий блондинистый паренек с шапкой, глупо закатанной на затылке, отчего уши покраснели от холода, вновь становится забором на моем пути. Наглые ручонки бессовестно ложатся на мою талию, отчего я тут же взвизгиваю, отступая назад, чтобы выбраться из непрошенных «объятий». — Мальчики, дайте пройти, это уже не смешно, — сдерживаюсь, годы в педагогике научили меня держать голос ровным даже в ситуациях, когда к горлу подступает ком. — Ты где мальчиков увидела? — скалит зубы невысокий, совсем неприметный мальчишка с вьющимися темными волосами. — Пацаны, может покажем тете, как мальчики выросли? Юноши мерзко смеются, а я лишь отступаю назад, мысленно оцениваю шансы убежать. — Вы че, уроды, совсем охренели? — от самого родного голоса вздрагиваю, понимая, насколько в момент ухудшилось мое положение. — Отошли на километр от моей матери, придурки, — рычит Алеша, и я уже боюсь не за себя. — Так мы тебя-то и ждем, — от мерзкого хохота парней становится дурно — едва держусь, чтобы сохранить завтрак в желудке. А дальше все происходит слишком быстро. Сын ударяет одного из обидчиков, завязывается драка, которую я тщетно принимаюсь разнимать, раз за разом повисая на рукавах юношей и не прекращая молить их остановиться. Пытаюсь удержать кудрявого, который легко, словно собачонку, отталкивает меня, и я падая прямо в голые кусты, больно сцарапывая ладони. Но это сущие пустяки в сравнении с той болью, что сдавливает грудь, когда я вижу, как резко лезвие ножа-бабочки главаря мелькает из рукава урода. Буквально одно короткое движение и лезвие окрашивается в алый, а мой Лёша корчится от боли. Главарь делает отмашку, и парни дают дёру, а я в секунду оказываюсь на коленях перед бездвижным телом сына на земле, проклиная себя, что не смогла защитить. Не успела. Сдерживая внутри обреченный крик, шепчу сыну, что нужно бороться, что все обязательно будет хорошо, трясущимися руками набирая номер скорой помощи.