Психопат

— Римма, милая, прошу вас, — устало начинает седовласый доктор, снимая очки и потирая переносицу, когда я подскакиваю, увидев его на горизонте, — повторяю: ранение неглубокое, жизненно важные органы не задеты, юноше ничего не угрожает, через пару часов он очнется от анестезии. Ему нужно восстановить силы. И Вам тоже. — Борис Сергеевич! Если вам нужна санитарка, я могу! — умоляющим тоном прошу мужчину, хватаясь за рукав белого уже мятого халата. — Могу полы мыть, утки выносить, да всё, что угодно! Я же не могу здесь оставить сына одного! Но на пожилого врача я не оказываю никакого влияния, и тот лишь устало качает головой в очередной раз убеждает меня поехать домой, а после, видимо, решив, что занятие это бестолковое, со вздохом удаляется. Шумно валюсь на скамью, зарываясь все еще трясущимися пальцами в волосы. Телефон весело пиликнул, пробуждая во мне желание швырнуть его в стену. Но вместо этого приходит куда более сумбурная и необдуманная мысль, и я судорожно ищу номер, с которого мне звонил Федоров, раз за разом промахиваясь пальцами по потертому сенсору своего старенького самсунга. Он должен был сохранится в памяти. Вот они, эти злополучные одиннадцать цифр. Не знаю, сколько бесконечных гудков я выслушала, прежде чем на том конце провода послышалось безэмоциональное Федоровское «да», а на заднем фоне игривое женское мурлыканье, от которого у меня мгновенно срывает крышу. То есть, пока моего сына чуть не убили его отморозки, этот ублюдок развлекается со своими шалавами? — Какой же ты урод, — все, что получается выдавить из себя, но настолько искренне, что от злости крупно трясет. — И тебе доброй ночи, — привычно равнодушно отвечает Федоров и что-то шипит своей пассии, которая судя по звукам на том конце провода, пыталась забрать у мужчины телефон, и та недовольно взвизгнула, а после заднем плане воцарилась гробовая тишина. — Если ты хотел подложить меня под своих уродов, так бы и сказал, — я едва сдерживаю крик от обиды, и горло сдавливают тиски, отчего каждое слово дается с всё большим трудом. — Зачем ребенка моего калечить? — Что? — бьюсь об заклад, что Федоров сейчас в свойственной манере непонимающе хмурит широкие брови. — …Или это твои бандиты? Конечно, как я сразу не догадалась! — пропускаю его реплику мимо ушей, впервые за эти часы принявшись судорожно анализировать ситуацию. И пазл так легко складывается, когда страх за жизнь и здоровье сына хоть немного отступил. — Сейчас приеду. И вызов обрывается. И я раздражаюсь еще сильнее. Он даже не спросил адреса! Хотя зачем? Таким, как он это не нужно. Вся информация, которую мы, простые люди, считаем строго конфиденциальной, у таких отморозков как на ладони. Отдать должное, приехал он гораздо быстрее, чем я могла даже вообразить себе. Уже через минут так десять, он шагает по коридору, находу отмахиваясь от медсестры, догоняющей его с халатом в руках. Одет он как всегда просто: на нем черный лонгслив, под которым виднеются рельефные мышцы, плавно перекатывающиеся при каждом движении, такие же обыкновенные синие джинсы, статус мужчины выдают лишь золотые часы на запястье и дорогой кожаный ремень с массивной пряжкой. Пряча перепуганность за натянутой улыбкой, к нему подходит Борис Сергеевич, в мгновение раскрасневшийся как рак, лечащий врач Алёшки, тот что-то говорит Мирону, распинаясь и активно жестикулируя руками, видимо, от нервов. А я как пригвождённая к деревянной поверхности лавочки с потёками краски, лишь наблюдаю за происходящим в немом изумлении раскрыв рот. Кажется, я никогда не привыкну к тому, как на людей действуют деньги, видя буквально выпрыгивающего перед Мироном из штанов Бориса Сергеевича, врача, из которого я, мать его, весь вечер буквально вытягивала по слову! Оцепенение длилось недолго, на смену ему приходит чистая ярость от несправедливости. От того, что местный светила медицины, сторонившийся меня, сейчас буквально танцует как цирковой пудель перед Федоровым, и я не могу сдержать ехидного смешка, когда Мирон просто кивает, а медик, расслабленно выдохнув, спешно, как от огня, скрывается за дверьми ординаторской. — Ты! — подскакиваю, в секунду оказываясь рядом, нагло утыкаясь указательным пальцем в крепкую мужскую грудь. — Из-за тебя мой сын чуть не умер! А ведь до этого момента я стойко выдерживала происходящее, отгоняя дурные мысли прочь, но стоило мне увидеть Мирона, то, что сдавливало грудь, выпрыгнуло наружу, и я даю слабину в виде застилающих видимость слез, которые теперь абсолютно неподконтрольно мне одна за другой стекают по щекам. — Я могла из-за за тебя потерять… — шмыгая носом и захлебываясь слезами, которые не успеваю вытирать тыльной стороной ладони, повторяю одно и то же. — Твои уроды… Я тебя ненавижу! Задыхаюсь, не в силах здраво формулировать мысли, колочу по размеренно вздымающийся от дыхания груди мужчины кулаками, и еще сильнее раздражаюсь, что только у меня руки саднят, а на его наглом лице ни намека на боль. — Прекрати истерику, Римма, — рычит, перехватывая мои руки, опаляет шею дыханием. — Тебя кто-то тронул? И я отрицательно мотаю головой, а после раздражаюсь диким смехом. Хохочу так громко, словно умалишенная, запрокинув голову, параллельно захлёбываясь и давясь собственными слезами. — Вот же идиотка! — истерично выплёскиваю руками. — Нужно было сказать, что они меня всей толпой трахнули. Я ведь тогда стала бы поношенным товаром, правда? Была бы больше неинтересна? Никогда не думала, что во мне может быть так много агрессии, но сейчас, плохо отдавая отчет собственным действиям, прикладываю все силы, чтобы просто вырваться и выцарапать глаза подонку, не за себя, а за сына, но мужчина резко удерживает меня за руки, блокируя движения. — Это все из-за тебя! — в очередной раз выплевываю ставшую мантрой фразу, задыхаясь от слёз, которым, кажется, нет конца. — По твоей вине я чуть не потеряла сына! Ты даже на секунду не можешь представить, как это страшно! Потерять собственного ребенка! — Ясно, — шипит Мирон и буквально швыряет меня на скамейку, отчего я больно шлепаюсь, но в сравнении с моим моральным состоянием, это сущие мелочи. Быстрым шагом мужчина спешит скрыться в глубине коридора. — Ну и пожалуйста! Ну и вали! — давясь рыданиями, выплевываю проклятия в адрес мужчины. — Проваливай! А чего ты ждала, Римма? Помощи, защиты? От мужчины, который не видит в тебе ничего, кроме куска мяса? Да и вообще, единственный сильный пол в моей жизни — ковролин, который я, кстати говоря, сама и постелила в своей квартире. Мысленно успокаиваю себя, что всю жизнь справлялась с проблемами одна, и сейчас справлюсь. Правда, раньше проблемы эти были сугубо бытовыми, а сейчас я ощущаю опасность и попытки успокоить себя написанным заявлением в полицию тщетны, пара дней с Мироном дали мне закрепить, что закон писан отнюдь не всем. Вытираю слезы, урывками глотаю воздух и слабо верю своим глазам, когда в конце коридора вновь возникает силуэт Мирона, быстрыми шагами приближающегося в мою сторону. Да, силуэт принадлежит именно ему, по мере приближения мужчины сомнений в этом не остается. Совсем скоро он оказывается рядом, резко дергает меня за руку в немом призыве встать, и я успеваю лишь взвизгнуть, прежде чем мужчина бесцеремонно грубо, причиняя боль, надавливает мне на скулы, и ничего не остается, кроме как разомкнуть рот. А дальше перед лицом только татуированные пальцы, пахнущие табаком, заталкивают мне в рот, судя по характерному травянисто-горьковатому вкусу, щедрую порцию таблеток успокоительных. С той же резкостью подносит к моим губам бутылку с водой, горлышко которой больно режет нежную кожу, вырваться не удается, покуда Мирон жестко удерживает за затылок. Пью воду большими глотками, давясь, лишняя влага стекает прямо по подбородку. — А теперь слушаешь меня. Никогда не говори того, что не знаешь наверняка, это может сыграть с тобой злую шутку, Римма. Если бы у меня был выбор, я бы уже давно гнил в земле вместо своего сына, но жизнь та ещё сука, он там, а я здесь, — шипит, склоняясь над моим ухом, а я лишь ежусь, не могу оправится от шока, и все на что я способна — испуганно хлопать глазами и жадно хватать ртом воздух. — А твой щенок никому кроме тебя и даром не нужен. Слабо отдавая отчет своим действиям, замахиваюсь, не в силах стерпеть таких слов в адрес сына, но Федоров легко перехватывает мою руку, оставляя на ней отметины от своих жутко сильных пальцев. — Не смей поднимать на меня руку, второй раз повторять не буду, — грубо и сухо цедит Мирон, от его злости, кажется, даже воздух электризуется. — Если бы твоего пацана тронул кто-то из моих врагов, его бы убили одним точным ударом в сердце, и никакая скорая бы не доехала. Его глаза, блестящие в слабеньком освещении больничного коридора особо пугающе темнеют, становясь близкими к темно-синему. И я заметно вздрагиваю, будто от удара тока. Отрицательно качаю головой, отгоняя кошмарную мысль, которая обязательно сожрет меня изнутри, стоит мне оказаться в одиночестве хоть на пару минут. — …А это — криворукая мазня от такого же сопляка, как и твой, — рявкает мужчина, наконец-то отпуская мою руку. — И я пока в душе не ебу, куда твой малолетний недоносок мог снова вляпаться. Машинально потираю запястье, на котором до сих пор ощущаю крепкую хватку, прикусываю губу, задумываясь над сказанным Фёдоровым. — Алёшка не мог куда-то влезть, — говорю не так уверенно, как надо бы. — Он все эти дни был под моим присмотром. И действительно, мы каждое утро вместе уходили в школу и вместе возвращались. А этих гадов я видела впервые, Лёша точно не мог находится в таких компаниях. Мирон скептически ухмыляется, но от язвительных комментариев удерживается. — Разберёмся. Собирайся, поехали, — привычно командует тоном, не допускающим отказа. — Пару дней поживешь у меня. Возвращаться может быть опасно, черт знает, каких дел он натворил. И я не нахожу в себе смелости перечить, но и сына я здесь точно без присмотра не оставлю, поэтому просто стою, как к полу пригвождённая. Нет, я точно никуда отсюда без Алёши не уйду. — Ну что еще? — устало спрашивает Мирон, оборачиваясь, покуда за своей спиной не услышал моих шагов. — Я здесь Алёшку не оставлю одного, — осипшим голосом тихо поясняю, бросая быстрый взгляд в сторону палаты. И с тобой, я, кстати говоря, ехать тоже боюсь. Но этой мысли вслух не озвучиваю. Хотелось бы мне вернуть хоть грамм былой смелости. — К нему я поставлю своего человека, через пару часов его переведут в нормальную палату. Под «нормальной» палатой мужчина имеет ввиду платную, дневное проживание в которой стоит баснословных денег и мне при всем моём желании, увы, не хватило бы финансов тянуть эту услугу. Крыть мне больше нечем, поэтому я послушно иду за Мироном, не рискуя испытывать его терпение, хоть и от мысли, каким образом мне придется расплачиваться, колени подкашиваются.

***

Она — сплошной комок нервов и усталости — мысленно все ещё находясь в больнице, обессиленно прижимается лбом к стеклу автомобиля. Водит тонкими пальцами по вышитой маленькой розе на длинной джинсовой юбке, но исключительно в свободное время от её бесконечного одёргивания вниз, словно она находится в логове маньяка. Красивая, до ломоты красивая, несвойственной в его мире красотой: на подрагивающих ресницах ни грамма туши, губы без намека на филлеры, думает о чем-то мрачном, неконтролируемо хмурит брови. Длинные светлые, почти белёсые кудри выбились из пучка, который молодая женщина всегда носит на работе. Кукольно-правильное лицо, наделенное настолько естественной, природной красотой, что кажется, будто она — помутнение его не совсем здорового рассудка, совершенно эфермерная, словно стоит коснуться её рукой — и она испарится. Но она здесь, сидит, словно пытаясь занять как можно меньше места, ненароком задевает израненной стороной ладони в мелких царапинах пуговицу юбки и болезненно тихо шипит сквозь зубы. Если бы ему дали лишь одно слово, чтобы описать странную забитую училку, он бы выбрал — искренняя. Не пытается кокетничать, набивать себе цену, не стремится быть ему интересной разными глупыми бабским манипуляциями, этим она и привлекает избалованного женским вниманием Федорова. Искренняя. Очень подходящее слово. В своих мыслях, словах, поступках. Она любит своего сына, классическую литературу и травяной чай, сдержанно одевается и до жути боится высоты. Все эти разные по значимости детали её жизни, до которых Мирону абсолютно нет дела, он все же ненароком сохранял в памяти. Засмотрелся на неё непозволительно долго, о чём его не постеснялся предупредить громким сигналом стоящий позади чёрный фольксваген — на светофоре уже пару секунд зелёный. — Это вовсе необязательно, — подала голос явно смутившаяся Римма, не отрывая взгляда от тонких, все ещё поддрагивающих от стресса пальцев. — Если всё действительно так, как ты говоришь, и твои бандиты никак не причастны к случившемуся, мне нечего бояться. Я в силах решить все проблемы со своим ребёнком. Девушка ненадолго прячет лицо в ладонях, откидываясь на спинку кресла, стараясь собраться с мыслями и явно очень старательно подбирает правильные слова. — Боже, мне действительно стыдно за то представление, что я устроила в больнице. Особенно за слова о твоём ребёнке. Я была полной дурой… Мне безумно жаль, — запинается, разглядывая рукава своего свитера, не находя в себе сил поднять взгляда. — Наговорила ужасных вещей, стала бросаться необоснованными обвинениями. Ты не обязан тратить на меня время. Не без заслуги успокоительных девушка опомнилась от стресса и теперь, когда паника отступила, она, обычно без особого труда держащая лицо, действительно испытывает стыд. Поэтому и взгляда не решается поднять, говорит тихо, но уверенно, хоть и продолжает судорожно перебирать пальчиками и кусать губы. Она всегда так делает, когда испытывает дискомфорт. Ещё один дурацкий факт о ней, который мужчина невольно подмечает, но если бы мог, тут же отправил бы его в «корзину» собственной памяти. — Ты реально думаешь, что твои слова или действия как-то могут влиять на мои решения? — после нескольких минут изнурительного молчания с нескрываемой насмешкой спрашивает Федоров, не отрывая взгляда от дороги. Округлые зелёные глаза сверкнули гневом и возмущением, но тут же на смену пришла другая эмоция — девушка хитро прищуривается, решившись на смену тактики. Это именно то, что делает Римму интересней, чем просто красивая картинка: интеллект в глазах. Он и послужил катализатором абсолютно мальчишеского поступка — заявиться в её школу, именно в её класс, за ним не скрывалось ничего, кроме странного желания просто увидеть её. Вопреки её ожиданиям, трахать её он тогда не собирался. В его постели были самые искусные любовницы, каких только пожелаешь, и закомплексованная Римма совершенно не могла удовлетворить его потребностей. Но все же ему было интересно увидеть зануду-училку. Абсолютно спокойный, непоколебимый тон, которым она говорит, то как плавно и грамотно переливаются её мысли одна в другую… Нет, конечно, в его окружении были умные женщины, и немало, но за каждой из них стояло алчное желание продать себя дороже. — Давай проясним на берегу: из меня не получится хорошей любовницы, ты просто тратишь время и деньги зря, — с уверенной заученностью, словно повторяла это ни раз и ни одному ему. — А это два самых ценных ресурса в твоём мире, правда? Я не хочу и не смогу с тобой спать, Мирон, ни за какие блага. И деньги за платную палату тоже обязательно отдам в ближайшее время. Если хочешь, я могу написать расписку. Верну тебе все до копейки и за телефоны, что воровал Леша, за все-все-все. Убирает локон за ухо, и даже набирается смелости посмотреть на него, с неким вызовом, словно уверена, что сейчас Фёдоров непременно откроет машину и она получит наконец-то настолько желанное и привычно-родное одиночество. — Понятия не имею, во что вляпался твой малолетний говнюк, как, собственно, и ты, поэтому возвращаться домой может быть опасно, Римма, — выкручивая руль влево, и тихонько постукивая татуированными пальцами по коробке передач в такт музыке, говорит мужчина. — А по поводу секса можешь не переживать. Я не стану тебя трахать, по крайней мере, пока ты сама меня об этом не попросишь. От проницательного мужского взгляда не ускользнула мелкая дрожь в руках — моментальная нездоровая реакция на слово «секс», хотя опытная актриса в искусстве отпугивать мужиков быстро взяла себя в руки, пряча истинную эмоцию за наигранным смехом. Римма запрокидывает голову, обнажая идеальную, но искусственную улыбку. — Я фригидна, Мирон, — тон девушки становится серьезным. — Так бывает у женщин, ошибка природы, бракованная, называй, как знаешь, только факт остаётся фактом, — просто пожимает плечами. Мужчина в очередной раз подмечает: она намеренно пачкает себя грязью, готова выставляться в самом ужасном свете, лишь бы скрыться, отвести от себя внимание и вновь загородится в привычном для себя сером мирке. — Это ты сама себе придумала? — кажется, вовсе не впечатлённый, Мирон спрашивает так флегматично, словно она сказала сущую ерунду. Римма немеет: впервые сценарий идёт не по плану. Обычно особо настойчивые поклонники после этих слов бежали от нее, как от прокажженной, а этот лишь высокомерной насмешкой наградил. — Знаешь что? — не в силах сдержать накатившее возмущение, продолжает вести ту же тактику — испугать, показаться какой угодно: жалкой, ничтожной, больной, но в конечном итоге прийти к своему привычному существованию. — Ты ошибся тогда. У меня было много мужчин! Очень много и ни с одним не получилось, поэтому не стоит тратить время. В огромных зеленых глазах отражается вызов и отблеск переливающегося неона подсветки магнитолы. Федоров привычно не торопится отвечать. Это, наверное, даже хорошо, а вот то, что он до сих пор не высадил её из машины, торопясь укатить в закат, не очень. — Алиса! — подает голос мужчина, и маленькая, едва заметная в обилии разных кнопок в навороченной машине, встроенная колонка весело пиликнула и засветилась. — Напомни вымыть врушке рот с мылом, — усмехается, а ей хочется, подобно маленькой девочке, топнуть ножкой от досады. — И включи чайник. Мужчина даёт новое указание цифровому помощнику, и синтезированный голос серьезно уведомляет, что напоминание прозвучит через десять минут, а кипяток в чайнике его квартиры будет через полторы. — Почему ты считаешь, что не можешь быть интересной кому-то просто так, не из желания выебать? — он разрезает неловкую тишину и её душу одним коротким вопросом. Мирон даже удостаивает её серьезным взглядом, давая понять, что вопрос это не риторический. Хлесткий, обескураживающий, заставляющий внутренности сжаться, а в душе оставляющий глухую тоску, вопрос. И если отвечать на него прямо — нет. Таких не было. А может она просто не давала никому шанса узнать себя ближе. Обжечься в столь юном возрасте… Она даже не успела влюбиться, прежде, чем выгравировать на сердце пресловутую истину «все мужики — козлы». — В любом случае, мне нужно домой, хотя бы вещи взять, — сдаваясь, устало шепчет Римма, надеясь, что неприятная тема таким образом сменится. Такой резкий уклон от ответа мужчина не оставляет без внимания и в свойственной ему манере приподнимает уголок губ, но от ехидных комментариев удерживается. — Всё необходимое уже доставил мой человек, — сообщает дальновидный Фёдоров, паркуя авто у одного из самых элитных жилых комплексов города. — Почему я не удивлена! — ворчливо шепчет Римма, но Мирон вряд ли это услышит, покуда покидает машину и, буквально в два шага сократив расстояние, оказывается со стороны пассажира, галантно открывая дверь.

***

— Ты здесь не живёшь? — медленно осматриваясь вокруг, по-пингвиньи топчусь на одном месте, удерживая в руках пуховик. В шкафу прихожей всего одна вешалка и мне совестно ее занять. Меня вообще здесь быть не должно. В отличии от той особы, с которой Фёдоров коротал время, пока я не испортила ему вечер. Но на удивление здесь ни единого следа присутствия женщины. А женский след… Его скрыть трудно: случайно оставленная помада, запах духов, какие-то интерьерные безделушки, которые в глубине души любит каждая… Ничего. Мирон забирает мой многострадальный пуховик, который я прижимала так рьяно, словно он служил моим щитом. Наблюдаю, как он вешает мои вещи в шкаф, а после небрежно сбрасывает кожаную куртку, покрытую мелкими каплями противной уличной мороси, прямо на пуфик. Скорее по привычке бороться с неаккуратностью сына, поднимаю куртку, от которой пахнет крепким табаком и мужским парфюмом. Вешаю ее на стул, осторожно расправляя рукава, чтобы вещь быстрее высохла. — Почему ты так решила? — отвечает вопросом на вопрос, вальяжно плетясь на кухню, хозяйничает по пустым шкачикам, где одиноко стоит банка рассыпного чая. Нет, здесь невероятно стильный ремонт. Кухня по последнему слову прогресса с навороченой техникой, дорогая мебель, ремонт, над которым, готова поспорить, трудилась целая орава дизайнеров. Но нет в этом всем жизни. Словно квартира была куплена буквально вчера и в ней просто не успели обжиться. Но вместо ответа лишь пожимаю плечами. Мирон сохраняет нашу весьма уютную тишину и так же молча ставит передо мной кружку с чаем. — Спасибо, — почему-то отвечаю шепотом. — Голодная? — коротко интересуется мужчина, доставая из заднего кармана джинсов пиликнувший телефон. — Н-нет, я бы только хотела переодеться, — мне дико неудобно, но и оставаться в вещах, напоминающих сегодняшний день и сохранивших в себе запах больницы, я тоже больше не могу. — Может всё-таки заказать доставку? Там на журнальном столе каталоги, выбирай, что хочешь, привезут быстро, — не отрывая взгляда от экрана гаджета, продолжает мужчина. — А одежду найдешь в спальне — по коридору налево. Эта комната выдержана в том же стиле: высокие потолки, светлая и просторная, мебели немного, но она вся из натурального дерева: большая кровать, около которой стоит прикроватная тумбочка, на ней небрежно оставлено портативное зарядное устройство и толстая книга с загнутым уголком, массивный шкаф и то же, свойственное этой квартире, ощущение необжитости. Я озираюсь вокруг в поисках своих вещей, и действительно — на округлом стеклянном журнальном столике стоит огромный бумажный пакет с брендом, который кажется мне откуда-то знакомым. И в памяти всплывает, как Аня скакала до потолка, радуясь, когда один из кавалеров оплатил ей кофточку из этого магазина. Помню, как озвученная ею сумма показалась мне кощунственной для какой-то тряпки. Осторожно заглядываю в пакет, наполненным вещами с бирками. А что, если это вещи для той самой крали, общество с которой разделял Федоров ещё пару часов назад? Ну конечно! Сдалась я кому, спускать на меня такие сумашедшие деньги! Почему-то на цыпочках семеню обратно, на кухню, где последний раз видела хозяина этих апартаментов. Тот, кстати, успел переодеться, и теперь на нем свободная черная футболка и спортивные штаны. Он сидит, по-турецки скрестив ноги, уложив на них ноутбук и нахмурив брови, ловко стучит татуированными пальцами по клавиатуре. — Я спросить хотела, — неловко подаю голос прокашливаясь, стоя на пороге и переминясь с ноги на ногу. — По поводу вещей… Это не моя одежда. Мирон даже на мгновение перестает печатать, осмысливая сказанное мною. — Ну да, — пожимает плечами, словно я сказала какую-то ерунду, а после расплывается в улыбке. — Подожди, то есть ты решила, что мой человек приедет к тебе домой, аккуратненько вскроет замок, собирёт твои пожитки и так же аккуратно опять закроет за собой? Улыбка у него совсем мальчишечья. Улыбается он крайне редко, и я ловлю себя на мысли, что впервые вижу его искреннюю улыбку. Не ехидную саркастическую гримасу, показывающую его превосходство над всем миром, а искренность. Да, я почему-то действительно так примерно и решила. — И было бы неплохо, если бы они ещё газ и воду перекрыли, — понимая, какую глупость сморозила, подхватую его шутливую ноту, ощущая себя последней дурой. Он хохочет, потирая усталые красные, будто от недосыпа, глаза, откидываясь на спину дивана. — А что, ну кто, вас, бандитов, знает? — оправдываю собственную абсурдность. — Прекрати называть меня бандитом, — с шутливой строгостью говорит Мирон. — Бандит, — негромко, но уловимо для слуха мужчины, настырно повторяю, торопливо скрываясь за дверью спальни, в которой, надеюсь, проведу совсем немного времени. И все же, как бы я не пыталась храбриться, целиком завишу от желаний Мирона, пока у того есть злосчастные видео, способные упечь моего сына в колонию для несовершеннолетних и, к моему огромному несчастью, долг перед ним только растет. И когда Федоров осознает, что любовница из меня никудышная, он запросит с меня сумму, и это я трезво осознаю. У всего есть цена, и поговорка о бесплатном сыре в мышеловке до боли правдива. А пока нужно приспособиться к ситуации и ужиться с суматошным мужчиной, научиться подстраиваться под его темперамент, чтобы мое нахождение здесь было более-менее сносным. И, кажется, это возможно.

***

Первым щепетильным вопросом стал сон, а точнее единственная кровать в этой квартире, но Мирон галантно отдал её мне, сказав, что впереди у него много работы, и он, скорее всего, скоро уедет работать в свой офис в клубе, хоть и это показалось мне странно, ведь мужчина выглядит так, будто не спит не первые сутки. Стоит отдать должное ортопедическому матрацу и общему комфорту дома Федорова, я даже несколько раз умудрилась на короткое время уснуть. Сон этот был неспокойным, обрывистым, каждый раз — перед глазами Алёша, сжимающий окровавленный бок. Тишина гробовая. Наверное, Мирон, как и говорил, уехал. Зачем-то на цыпочках крадусь на кухню, чтобы выпить воды и привести рассудок в порядок после череды кошмаров. Едва сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть, стоит заметить мужчину на неизменно том же месте, с тем же злосчастным ноутбуком. Изменилось только одно — на полу у дивана появилась пустая бутылка какого-то крепкого алкоголя. — Ты чего? — спрашиваю, оказываясь рядом, легко касаюсь рукой напряжённого мужского плеча, но тут же одергиваю себя. Он похож на зомби. Рассеянный взгляд вникуда, красные устрашающие круги под глазами. Какой чёрт меня вообще дёрнул выйти? А если Фёдоров агрессивен в таком состоянии? Впервые ночуя в чужой квартире с незнакомым мужчиной стоило бы вести себя осторожнее. Жаль, что одёргиваю себя я слишком поздно. Мужские мышцы под моими пальцами напрягаются, он жмурится, потирает виски, пытаясь собраться. — У тебя бессоница, — это не вопрос, скорее констатация. Осторожно присаживаюсь рядом, поджимаю губы, вспоминая свой горький опыт. Как никто знаю, как сложно существовать с вечной пеленой усталости и бунта собственного организма, с которым так упорно воюет психика, не дающая такой необходимой передышки. — И давно у тебя эта проблема? — спрашиваю зачем-то шепотом. В приглушенном свете от экрана ноутбука, я даю себе блажь рассматривать острые черты лица Мирона. Точеный профиль, широкие нахмуренные брови, напряжённые скулы. Ожидаю вечного сарказма или чего-то в духе язвительного «не твое дело», но мужчина слишком вымотан, чтобы держать привычную саркастическую броню, и просто согласно кивает. Не успеваю подобрать нужных слов, вижу, как Федоров тянется к небольшому белому коробку с крепким снотворным. — Ты чего? С ума сошел? — не знаю, как оправдать этот порыв, но я смело вырываю из рук явно обомлевшего мужчины препарат. — Ты сколько выпил? Так же нельзя! Его реакция заторможена, словно пытается оценить мой поступок, сдвигая брови и чуть щуря глаза. — Ничего не случится, не впервой, — недовольно бурчит Мирон, протягивая руку к сильнодействующему препарату. — Пожалуйста, нет! — убираю тюбик за спину, страясь подобрать как можно более правильные слова. — Знаешь, я в своё время тоже столкнулась с затяжными бессонницами и могу точно сказать, что лучшее решение — не оставаться с этим дерьмом в одиночку. Смотрит на меня проницательно, скептически, словно анализируя, не лгу ли. — Я правда хочу тебе помочь. И если моя теория верна и главный враг бессоницы — чье-то общество, мне такую премию за эту разработку дадут! — улыбаюсь, осторожно касаясь пальцами мужской напряжённой руки. Чувствую себя ужасно нелепо, Мирон смотрит на меня, как на полоумную, явно скептически оценивая мои мысли, но я действительно не понаслышке знаю, как тяжело страдать физически и морально от недосыпа и вскакивать, ненавидя весь мир вокруг, от очередного кошмара, стоит погрузится в сон хотя бы на час. И мне просто хочется ему помочь, хоть Мирон Федоров в моей жизни и фигура весьма противоречивая: с одной стороны он снова, сам того не ведая, погрузил меня в кошмар прошлых лет, но с другой стороны, он не обратился в полицию, когда, наверное, следовало бы, взял под свой контроль состояние Лёши, и теперь мой сын лежит в лучшей палате под самым трепетным присмотром врачей. И за это я очень благодарна ему. — Я могу посидеть рядом, пока ты не уснешь, — стараюсь говорить дружелюбно и надеюсь, что мужчина не сочтет мою реплику за предложение чего-то большего. К моему огромному удивлению, Фёдоров, хоть и не скрывая того, что считает меня последней дурнушкой, следует за мной в спальню, на ходу стягивая с крепких жилистых плеч футболку. Присаживаюсь на край кровати и благодарю кромешную темноту, к которой ещё не привыкло зрение, что сейчас не вижу, как Мирон снимает с себя штаны, небрежно бросая их прямо на пушистом ковре; иначе у меня не было бы и шанса избежать панической атаки. — Ну? И где развлекательная программа? — подкладывает под подушку локоть и роняет голову в её мягкие объятия. Все, на что я нахожу силы — растерянно открыть рот, не находя нужных слов. Римма, он обычный мужчина, у которого член впереди всех органов работает. Помощница хренова! Какого черта я вообще решила, что могу ему чем-то помочь? У него денег хоть отбавляй, при желании нашел бы себе миллион специалистов. — Блять, чувствую себя, как на смертном одре, — недовольно шипит Мирон, а я успеваю лишь взвизгнуть перед тем, как оказаться лежащей на его плече. Замираю, сталкиваясь с моментальной неизменной реакцией своего тела на чужие прикосновения — неконтолируемой дрожью, пробираяющей до костей. Конечности будто наливаются свинцом, я абсолютно не могу даже заставить себя пошевелиться, не говоря о том, чтобы сдерживать этот сумасшедший тремор своего организма. Но вопреки всем ожиданиям, Мирон не пытается нагло лапать, примитивным принуждением показывая, что во фригидность мою не верит. Очень тонко чувствуя границы близости, допустимые для меня, он совершенно не касается моего тела, на котором лишь тонкая ночная сорочка. Только с локонами мои играет: наматывает и крутит между забитыми чёрными чернилами пальцами. И через пару минут я даже успокаиваюсь, вдыхая запах терпкого мужского парфюма и даже осторожно провожу по очертанию татуировки на его груди. Увы, всех замысловатых узоров на его теле я рассмотреть не могу. — Ты сказала, что с бессонницей тебе кто-то помог справится, — разрывает такую прекрасную тишину Мирон. — Кто это был? И я успокаиваюсь. Тело снова принадлежит мне, а былая тревога уступает место ощущению… безопасности? Да, именно это слово приходит на ум. Вдыхая запах его тела и аромат парфюма, я почему-то больше не боюсь. Словно этот мир больше не может представлять опасности, будто я за крепкой стеной, защищающей меня от всех невзгод, и стена эта — Мирон Федоров. Наверное, все женщины ощущают себя так, лёжа на мужском плече, а потом сталкиваются с суровой действительностью. И я обязательно столкнусь. А сейчас позволяю себе эту короткую блажь — не думать о проблемах и не прокручивать в сотый раз в своей голове этот сумасшедший день. У меня нет сил держать броню, храбриться и быть человеком без прошлого. — Я преверженица теории, что бессоница идёт рука об руку с депрессией, — почему-то не узнаю собственного голоса, всегда так твердо звучавшего до этого момента, сейчас он кажется мне чужим. — Ненавижу это пафосное слово, но пошатнуло меня тогда знатно… Перед глазами ужасные картинки, которые не покидают меня даже спустя столько лет, но сейчас, когда я лежу на крепком мужском плече, они не кажутся такими устрашающими. Будто воспроизвожу в голове старый фильм, вырезки из которого видела многократно, и он больше не приносит никаких эмоций. — Отвлеклась. Рядом был Лешка. Я тогда только узнала, что беременна, — не в силах сдержать короткой улыбки, вспоминая, как ждала свое маленькое счастье и как страшно мне было за эту крохотную жизнь и свою, совершенно лишённую всяких перспектив. — Чувство ответственности подавило столь заманчивое желание жалеть себя. Наверное, вышло слишком резко, и косвенно я даже обвинила Мирона в том, что он упивается своим состоянием. Но, к моему большому удивлению, он не спорит, а лишь мучительно долго молчит, только волосы мои продолжает перебирать пальцами. — А отец ребенка? Родители в конце-концов? — задаёт совершенно логичные, невольно напрашивающиеся вопросы у любого здравомыслящего человека. И мастера, умеющего искуснее меня увиливать от этих вопросов, найти невозможно. Но сейчас мне почему-то не хочется извиваться, отвечать многосложно и лукавить. — Меня все сознательное детство растила тётя, родители ушли из жизни очень рано. В памяти — вечные причитания тётки о том, что «оставила Ольга на меня ещё один рот, своих бы прокормить, а тут её отродье, всё на моих плечах». Не знаю, что заставляет меня так откровенничать, ведь умение партизански молчать о своем прошлом я переняла именно от этой сложной, взбалмошной, но такой сильной женщины. Наверное, все дело в том, что сохранять железную стойкость перед человеком, чье сердцебиение я слышу, чей запах вдыхаю, чьих крепких мышц касаюсь, просто невозможно. — А отец ребенка… — я на секунду замолкаю, собираясь с мыслями и не нахожу других слов, кроме правды. — Пятнадцать лет репетировала этот разговор, а когда пришло время поговорить об этом серьезно, я не смогла и двух слов связать. Млеяла непонятную чушь. Знаешь, Мирон, я в тот момент чуть с ума не сошла, ведь понимала: это первое в жизни моего сына серьезное разочарование. Талант слушателя, щедро подаренный Федорову Всевышним, спасает меня от судорожного поиска оправданий, мужчина не задаёт вопросов, не пытается осудить, оспорить, я чувствую его внимание. Транслировать правду и не чувствовать немого порицания — дороже самых щедрых подарков. — Я не смогла рассказать об этом человеку, который по праву заслуживает знать, — и понимать, что впервые увидела боль в его глазах именно в этот момент своего фиаско, понимать, что тогда он будто повзрослел, очень горько. — Есть вещи, которые лучше не поднимать со дна памяти. Мирон погружается в свойственную ему задумчивость, немногословность — его конёк, а меня эта тишина больше не успокаивает. Будто пока мы молчим я будто приоткрываю давно забинтованную рану на сердце. — Когда Леша только родился, помню, мне отдали его в роддоме, а я стою с ним, как у полу прибитая и даже положить его в люльку боюсь, а вдруг пораню нечаянно… Мирон потерял сына. Боли сильнее мне сложно придумать. Но я говорю о своем ребенке. Может, это странно… И нет, у меня нет цели ранить его сильнее, мне хочется, чтобы он вспомнил хоть ненадолго и свои чувства, когда впервые увидел свое чадо. Если я закрыла свою боль в душе и запретила думать о своей боли, то маленький человек, повидавший такую короткую жизнь, имеет право существовать хотя в бы в памяти самого важного в его судьбе человека. Хотя и понятия не имею, через какое время после рождения Мирону прошлось похоронить частичку себя, я осторожно рассказываю об этапах взросления своего сына. Чётко понимаю, что, возможно, делаю фатальную ошибку и готова к тому, что Фёдоров в любой момент прикажет заткнуться и скажет весьма заслуженно, что я полоумная, но интуиция подсказывает, что мои слова сейчас правильные. Без контроля над своим телом, я зачем-то прижимаясь крепче к сильному мужскому телу, а он осторожно обнимает меня за плечи. И мне никогда, наверное, не было так спокойно. Уверена, если бы у меня был выбор — это, пусть мнимое, пусть глупое, необоснованное, но такое нужное мне ощущение безопасности или самые яркие пресловутые оргазмы, которым пишут оды, закатывая глаза — я бы вновь лежала на этом плече. Говорю медленно, стараясь не упустить ни одного важного этапа роста маленького человека. — … Потом первые шаги, я думала, сойду с ума от комбо страха, чтобы он не упал, и того ощущения чуда, что мой малыш — идёт. Мирон внимает каждому слову, а я говорю только о хорошем, упуская моменты, когда мне было банально негде ночевать с этим маленьким свёртком в пелёнках, нечем было его кормить, и как я боялась служб опеки, которые имели полное право забрать у бездомной малолетки ребёнка. Вместе с моей болтовнёй, чувствую, как мужское сердцебиение становится ровнее, как и дыхание; осторожно вожу пальцами по твердым мышцам, стараюсь говорить все тише и тише, пока не ощущаю, как рука на моих плечах обмякает и мужчина наконец засыпает. Не спать с Федоровым — моя главная цель последних сумасшедших дней. И сейчас изменять ей я тоже не собираюсь. Осторожно приподнимаюсь и оглядываюсь на мирно сопящего Мирона. Не разбудила, уже замечательно. На цыпочках крадусь на кухню — небольшой, но весьма комфортабельный кожаный диванчик в углу отлично подойдёт для того, чтобы дожить до утра. Тем более, это буквально пара часов. Поджимаю к себе ноги и кутаюсь в крупной вязки плед, небрежно брошенный хозяином. Прикрываю глаза и считаю до ста в тщетной надежде уснуть. Но вскоре едва не подпрыгиваю от испуга, слыша шаркающие шаги совсем сонного мужчины. Он что-то недовольно бурчит приближаясь прямо к моему уютному логову, а после совершенно бесцеремонно подхватывает меня на руки, от неожиданности буквально немею. Укладывает на прежнее место, которое совсем недавно я тайком покинула, накрывает своей неимоверно тяжёлой рукой, по-хозяйски прижимает к себе, и, опаляя дыханием мой затылок, так же быстро и крепко засыпает. И вопреки здравому смыслу, моё тело предательски расслабляется, а разум подсказывает, что незаметно вылезти из-под такой тяжёлой руки Фёдорова, мне не удастся. И я впервые в жизни засыпаю в объятиях мужчины.

***

В последний раз бросая взгляд на своё отражение в широком зеркале в ванной, нерешительно смотрю на дверь, но все же решаюсь выходить. Алёшка уже пришел в себя, скоро приедет полиция, я не могу оставить своего ребёнка давать показания в одиночку. Ощущаю себя какой-то воровкой, хотя оснований для этого нет. Нажимаю на ручку двери, тяну на себя, и моё сердце едва не выпрыгивает из груди от испуга — на пороге стоит огромный бородатый мужчина кавказской внешности, откуда-то кажущийся мне знакомым, но где я его видела, сразу вспомнить не могу. — Ты кто такая? Фёдоров где? — по-хозяйски влетает в квартиру, смотрит на меня с таким подозрением, будто я серийный убийца. — С-спит. Он спит уже почти двенадцать часов, я попыталась его разбудить, но… — заикаюсь, мысли путаются от ощущения небезопасности. Огромный, высокий как скала, он смотрит на меня с нескрываемым презрением и говорит самым высокомерным тоном, который только можно себе вообразить. — Федоров? Да он последние годы больше пары часов в сутки не спит! — недоверчиво щурит карие глаза. — Ты, чё, клофелинщица, сука, а? Хватает меня за руку, больно впечатываясь в мой локоть сильными пальцами, тянет на себя, я едва удерживаюсь на ногах, приподнимаюсь на цыпочки, громко вскрикиваю от боли, неожиданности и обиды. — Я тебе сейчас эту руку в задницу засуну, придурок. От спасительного голоса Мирона мы оба вздрагиваем, а хватка нежданного гостя мгновенно сходит на нет.