Аркадия

Усталость была тяжeлой, свинцовой. Вокзал, поезд, метро — всe слилось в туманное пятно. Аркадия почти не помнила, как Марьяна, улыбаясь, забрала у неe тяжeлый рюкзак, как они ехали в трамвае, как поднимались в квартиру. Помнила только голос Марьяны: «К сожалению, диван сломан, пружины торчат. Придeтся делить мою кровать, ничего страшного, я не кусаюсь». Она рухнула на простыни, пахнущие чужим стиральным порошком и чем-то ещe — сладковатым, плотным, женским. Сознание уплывало. Сквозь сон она почувствовала, как матрас прогнулся под другим весом, как к еe спине прижалось большое, тeплое тело. Сначала это было просто тепло. Потом — ладонь, скользнувшая под еe футболку, по животу, к груди. Аркадия заворчала что-то, пытаясь отодвинуться. — Тсс, спи, — прозвучал в темноте низкий шeпот. Но ладонь не убрали. Она накрыла грудь, большой палец начал медленно, настойчиво водить по соску через ткань бюстгальтера. Дыхание стало горячим на еe шее. Аркадия проснулась окончательно, сердце заколотилось где-то в горле. Она потянулась, чтобы оттолкнуть эту руку, но еe собственную руку тут же перехватили и мягко, но неотвратимо прижали к матрасу. — Не надо, — выдохнула она, но еe голос прозвучал как писк. Губы Марьяны коснулись еe уха, влажный язык скользнул по завиткам раковины, заставив всe тело сжаться в странном, отвратительном спазме. — Тише, тише, — шептала Марьяна, и еe голос был густым, как мeд, но в нeм звенела сталь. — Ты же ничего не знаешь. Ни языка, ни города… Документы твои у меня. Карты. Куда ты пойдeшь, милая? На холодную улицу? В полицию, где даже объяснить не сможешь? От этих слов внутри всe оборвалось и замерло. Ужас, острый и парализующий, ударил в солнечное сплетение. В нeм не было злобы, только леденящее осознание полной, абсолютной беспомощности. Марьяна, почувствовав эту капитуляцию, зашевелилась увереннее. Еe руки, сильные и ловкие, стащили с Аркадии футболку, шорты. Аркадия лежала, не двигаясь, лишь изредка вздрагивая от прикосновений, которые теперь казались невыносимо грубыми и чужими. Марьяна прижалась к ней всей грудью, еe небольшие, упругие груди давили на рeбра Аркадии. Поцелуй был глубоким, властным, с вкусом вечернего кофе и чего-то ещe, металлического. Одной рукой она продолжала удерживать Аркадию, а другой что-то искала на тумбочке. Зажегся экран телефона. Еe телефона. Аркадия увидела это краем затуманенного зрения. — Такие моменты… нужно сохранить, — тяжело дыша, прошептала Марьяна, направляя камеру. — На память. Мы же будем пересматривать. Вспышка осветила потолок. Щелчок затвора. Потом ещe один. Марьяна снимала еe лицо, еe обнажeнное тело, их сплетенные ноги. Потом она переключилась на видео. И всe это время еe руки, губы, всe тело не останавливалось. Оно работало с методичной, пугающей целеустремленностью. И, к своему ужасу и стыду, под натиском этой неумолимой, извращeнной ласки, в теле Аркадии начало что-то происходить. Нервная дрожь, сжатие внизу живота, предательское тепло. Она застонала — не от удовольствия, а от отчаяния, но стон прозвучал как раздавленный, слабый. Марьяна тут же приблизила камеру к еe лицу, зафиксировала это выражение растерянного, почти детского страха, смешанного с физиологическим откликом. Когда всe закончилось, Марьяна просто обняла еe, прижала к себе, как большую мягкую игрушку. Еe дыхание быстро выровнялось и стало глубоким, спокойным. Аркадия лежала, глядя в потолок, чувствуя, как по еe бедру стекает липкая влага — не только еe собственная. Через несколько минут тяжeлый сон, похожий на обморок, сомкнул ее веки.