Аркадия

Следующие дни выстроились в странный, извращeнный ритм, который Аркадия, к своему ужасу, начала узнавать. Утром Марьяна работала. Она садилась за кухонный стол с ноутбуком, наушниками и огромной кружкой чeрного чая. В эти часы, с девяти до двух, квартира как будто возвращалась к нормальности. Аркадии не было запрещено ничего. Она могла смотреть Netflix на телевизоре (Марьяна любезно предоставила ей свой аккаунт), могла читать книгу, могла даже выйти на улицу — «подышать, только не заблудись». Физических решеток не было. Клетка была невидимой и оттого совершенной: te телефон, паспорт, банковская карта лежали в верхнем ящике комода в спальне Марьяны. Без них она была беспомощным инфантилом в чужом городе. Аркадия пробовала готовить. Нарезала овощи для супа, пыталась вспомнить рецепт борща. Марьяна, оторвавшись от экрана, могла пройти мимо и шлeпнуть еe ладонью по обнаженной заднице — Аркадия теперь ходила по квартире, как того «просили», в одной из старых футболок Марьяны и трусиках. Иногда и без них — если Марьяна «забывала» выдать чистые после душа или просто смотрела на неe слишком долго и настойчиво, пока Аркадия сама не понимала, чего от неe ждут, и не стягивала ткань с бедер. Стыд притуплялся, превращался в фоновое жжение, в постоянный легкий озноб кожи. Работа у Марьяны заканчивалась. И тогда начиналось их «время». Марьяна предпочитала быть сверху. Еe крупное, сильное тело накрывало Аркадию полностью, оставляя ощущение не просто веса, а поглощения. Широкие ладони с коротко подстриженными ногтями были на удивление умелыми, знающими каждую реакцию, каждый нервный узел. Они могли быть грубыми, а через мгновение — до щекотки нежными. И Аркадия кончала. Каждый раз. Всегда. Не потому что хотела, а потому что тело, преданное сознанием, откликалось на эту методичную, безошибочную стимуляцию. Еe часто привязывали широкими, мягкими лентами к спинке кровати — «чтобы не дергалась», как шутила Марьяна. Но настоящим адом было другое. Аркадия ненавидела ложь. А врать Максу приходилось постоянно. Переписку Марьяна вела сама. Она брала телефон Аркадии, открывала Telegram и отвечала за неe. Иногда делала это при Аркадии, лeжа рядом на диване, и та могла видеть, как еe пальцы быстро печатают: «Всe супер, Марья просто ангел!», «Сегодня гуляли по Карлову мосту, так красиво», «Да, я думаю, тут можно задержаться, искать квартиру в новом году». Тон был лeгким, жизнерадостным, идентичным тону Аркадии. От этого становилось физически дурно. Хуже были звонки. Когда Макс звонил по видео, Марьяна сажала Аркадию у окна, где был хороший свет, сама же оставалась вне кадра. Она могла стоять за спиной, положив руки ей на плечи, и шептать на ухо ответы, горячее дыхание смешиваясь с голосом Макса из динамика: «Скажи, что соскучилась. Скажи, что хочешь его». А однажды, во время такого разговора, когда Макс рассказывал о работе, рука Марьяны медленно скользнула под футболку Аркадии и накрыла ее грудь. Пальцы сжали сосок, закрутили его. Аркадия вздрогнула, голос еe дрогнула. «Что такое?» — спросил Макс. «Ничего, — выдавила она, глядя прямо в камеру, чувствуя, как по еe лицу расползается неестественная улыбка. — Птица за окном пролетела». Марьяна, не убирая руки, тихо фыркнула. Унижение было острым, прожигающим. Но в глубине живота, предательски и стыдно, eкнуло возбуждение — от риска, от бессилия, от этой извращeнной близости катастрофы. После каждого такого звонка Марьяна брала еe с особой, мрачной страстью. Как будто сам факт обмана Макса, совершенного у него на глазах, но им не узнанного, был для неe мощнейшим афродизиаком. Она прикусывала Аркадии губу, целовала еe так, будто хотела выпить душу, и шептала: «Он же рад за нас. Считает, что ты в безопасности. А ты здесь. Совсем моя». И Макс был рад. Он окончательно поверил, что его девушка и его бывшая стали лучшими подругами, что Аркадия решила не метаться по съемным комнатам, а спокойно пожить у Марьяны «месяц-другой». Он даже прислал денег «на первые расходы». Деньги, разумеется, взяла Марьяна. Аркадия перестала пытаться что-то изменить всерьeз. Она понемногу принимала правила этой игры, где цена свободы — позор, огласка и полная неизвестность на улицах незнакомого города. Иногда, глядя в окно на серое небо Праги, она ловила себя на мысли, что этот уютный, пропитанный запахом Марьиного тела и секса ад стал еe новой, пугающе устойчивой реальностью. И самое страшное было то, что в этой реальности можно было жить.