Repeat Until Death

Последние два дня их странный, шаткий союз, склеенный из полуправды и вынужденного доверия, висел на волоске. Каждый час, проведенный вместе в сырых, пропахших прелой листвой оврагах, где они отлеживались днем, был наполнен молчаливым напряжением. Джейк, под видом обмена фронтовым опытом, с методичным, почти незаметным упорством вытягивал из Хисына бесценные сведения: точные координаты минометных батарей, мертвые зоны между секторами обстрела зениток, графики смены постов. Но сейчас, когда они двигались в предрассветной мгле, все эти данные отступили на второй план. Информация о расположении своих медпунктов, о системе медицинской эвакуации противника была для него теперь важнее всего. Это был шанс, единственная и самая опасная лазейка в их же собственную оборону. На рассвете третьего дня, когда серое небо только начало светлеть на востоке, они пересекали каменистый, открытый всем ветрам склон, поросший чахлым, искривленным кустарником. Воздух был холодным и резким, пахнущим сыростью и далекой гарью. Хисын, шедший первым, как более знающий эту местность, внезапно замер, его спина напряглась, как тетива. — Стой... Но предупреждение повисло в воздухе. Тихий, сухой, зловещий щелчок раздался прямо под его ногой, едва слышный под завывающим в камнях ветром. И тут же мир взорвался огнем и грохотом. Не ослепляющей вспышкой, а глухим, разрывающим утреннюю тишину ударом, от которого содрогнулась земля. Хисын не закричал. Он издал короткий, захлебывающийся стон, больше похожий на хриплый выдох, и рухнул на острые камни, как подкошенный, безвольно и тяжело. Его лицо, секунду назад сосредоточенное и усталое, исказила гримаса невыносимой, животной боли. Он инстинктивно схватился за правую ногу, из бедра которой торчал окровавленный, зазубренный осколок, размером с ладонь. Алая, почти черная в этом свете кровь обильно сочилась сквозь порванную ткань брюк, быстро образуя на сером камне темное, пугающее пятно. Сердце Джейка упало куда-то в пустоту, а затем забилось бешено, отдаваясь в висках тяжелыми ударами. Он бросился к нему, спотыкаясь о камни, его пальцы сами собой потянулись к аптечке. Он молча, сжав челюсти до хруста, опустился на колени. Рана была рваной, глубокой, с рваными краями. Без немедленной помощи, без переливания крови и хирурга — смерть. И смерть мучительная, от потери крови и заражения. Время, песок утекал сквозь пальцы с каждым ударом пульса в шее Хисына. — Держись, — его собственный голос прозвучал хрипло, непривычно, и в этом не было ни капли игры, только сдавленная паника, которую он силой воли запирал внутри. Он наложил жгут из ремня выше раны, затягивая его с такой силой, на какую только был способен, стараясь не смотреть в побелевшие, поджатые от шока губы товарища. — Джунсо.. плохо? — прошептал Хисын, его взгляд пытался поймать глаза Джейка, но был мутным, плывущим, неосознанным. — Справимся, — отрезал Джейк, уже оценивая ситуацию. Тащить на себе — невозможно. Он огляделся, ища решение. Его взгляд упал на две прочные, относительно ровные ветви упавшего деревца и на его собственную плащ-палатку, свернутую в скатке. Мысли лихорадочно метались, выстраивая и отбрасывая планы. Ближайший медпункт... Где он? Нужно выведать координаты, но как задать этот вопрос сейчас, в этот момент ужаса и боли, не вызвав ни тени сомнения? Нужно было стать не расспрашивающим, а спасающим. — Слушай меня, — он наклонился к самому уху Хисына, отсекая все вокруг, его голос стал низким, твердым и властным, как закаленная сталь. — Терять время на вопросы — значит терять тебя. Я тебя дотащу, но мне нужна точка. Где ближайший пункт? Хисын, его дыхание стало прерывистым и поверхностным, с трудом выдавил из себя слова, шепча их прямо в мокрый от пота воротник Джейка: — Через... через ручей внизу... на восток... За холмом с тремя соснами, одна сломанная... там... бревенчатый сруб, вкопанный в склон... с красным крестом на двери... Эта информация, произнесенная умирающим шепотом, была дороже любой военной тайны, ценнее всех добытых ранее координат. Джейк мысленно нарисовал карту, вбивая каждое слово в память. — Держись, брат, — сказал он, и это проклятое слово снова обожгло ему губы, оставив горький привкус предательства. — Дотащу. Обещаю. Соорудив волокушу за несколько сжатых секунд, он втащил на нее тело Хисына, и для него начался ад. Тащить взрослого, тяжелого мужчину по камням, кочкам и рыхлой земле было подобно сизифову труду, превращенному в пытку. Каждый мускул в его теле вскоре запылал огнем, спина онемела в одном сплошном зажиме, пальцы, сжимавшие древки веток, побелели и потеряли чувствительность. Он полз, спотыкался, падал на колени, поднимался и снова полз, сверяя направление по слабым, почти бессвязным указаниям Хисына. Пот, соленый и едкий, заливал глаза, смешиваясь с пылью и грязью. Хисын бредил. То звал мать на гортанном диалекте, то спрашивал, далеко ли до своих, то тихо стонал от боли. — Скоро, брат, скоро, — хрипел Джейк в ответ на каждый его стон, чувствуя, как его собственная сила тает, как вода в песок, а где-то в глубине души копится черная, липкая ярость от этой бессмысленной жестокости войны и от своей собственной роли в ней. Через несколько часов, которые растянулись в вечность, наполненную болью и отчаянием, он увидел его. Почти неотличимый от склона бревенчатый сруб, искусно вкопанный в холм, и на его потемневшей от дождей стене — потрепанный ветром флаг с тусклым красным крестом. Северокорейский полевой госпиталь. В горле пересохло, сердце замерло. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, собирая в кулак последние остатки самообладания. Он ввалился внутрь, едва удерживаясь на ногах от изнеможения. Его форма была в грязи, поте, порвана в клочья, а на руках и груди — бурые, засохшие пятна чужой крови. — Помогите! Товарищ ранен! Срочно нужен врач! — его крик сорвался сам собой, хриплый, полный неподдельного, животного отчаяния, которое уже не нужно было изображать. Мир вокруг запрыгал, засуетился. К нему бросились два санитара в застиранных халатах, аккуратно, но быстро переложили Хисына с волокуш на походные носилки. Из-за брезентовой перегородки появилась женщина-врач, ее лицо было испещрено морщинами усталости, но глаза оставались острыми и внимательными. — Что случилось? Ранение? — Мина, растяжка, осколочное ранение правого бедра, — Джейк выдавал информацию коротко, четко, по-военному, отсекая все лишнее. — Потерял много крови. Жгут наложен час двадцать назад. Мы из разведгруппы капитана Ли. Его зовут Хисын. Он использовал заранее подготовленное, вымышленное имя и часть. Врач кивнула, ее взгляд уже скользил по ране, оценивая масштаб. — Документы? Ваши и его. — У меня при себе, — Джейк похлопал по нагрудному карману гимнастерки, но не открывал его. Он видел, как Хисына уносили вглубь, за брезентовую перегородку, откуда пахло йодом и кровью. Сердце сжалось ледяным комом. — Доктор, мне нужно срочно! Командование ждет донесения! Мы выявили маршрут прорыва противника! Капитан убит, я один несу информацию! Он создавал вокруг себя ауру крайней, неотложной спешки. В хаосе полевого госпиталя накануне ожидаемого наступления такие мелочи, как проверка документов у гонца, должны были потонуть. — Подожди, боец, нужно оформить раненого, тебе самому надо отдышаться... — Некогда! — Джейк резко, почти грубо, перебил ее, делая решительный шаг к выходу, всем видом показывая, что секунды на счету. — Я вернусь с донесением от зама капитана! Спасите его! Он герой, он прикрывал отход! И, не оглядываясь, не дожидаясь новых вопросов, он выскочил из сруба в холодный дневной свет. Он не побежал сломя голову — это вызвало бы подозрения. Он зашагал быстрым, энергичным, целеустремленным шагом солдата, несущего в штаб срочный пакет. Он чувствовал на спине воображаемые прицелы десятков глаз, но запретил себе оборачиваться. Только когда лесная чаща окончательно сомкнулась за его спиной, скрыв крышу сруба, он прислонился к первому же толстому, шершавому стволу сосны, закрыл глаза и позволил телу содрогнуться от накатившей волны тошноты, дрожи и запоздалого ужаса. Воздух с трудом входил в легкие. Он сделал это. Обратный путь занял остаток ночи и все следующее утро. Он шел, как автомат, напрягая последние резервы сил, обходя известные по данным Хисына посты и максимально используя маскирующий рельеф. Когда он наконец пересек линию фронта, отмеченную растяжками и выщербленными окопами, и его окликнул хриплый голос часового его же части, его едва не подкосило от дикой смеси облегчения и нового, холодного ужаса перед тем, что предстояло. Его сразу же, не дав ни минуты на передышку, повели к майору. Не в просторную штабную палатку для обычного доклада, а в глухую, низкую землянку на окраине лагеря, которая служила командиру и кабинетом, и местом для дисциплинарных разбирательств. Майор не кричал. Его тишина была густой, тяжелой, страшнее любой ярости. Он сидел за простым, грубо сколоченным деревянным столом, его руки были сложены перед собой, пальцы сцеплены. Он смотрел на Джейка, медленно водил взглядом по его порванной, испачканной грязью и засохшей чужой кровью форме, и его взгляд был тяжелым, как свинец, и холодным, как лед. В землянке пахло сырой глиной, махоркой и железной строгостью. — Сержант Шим, — его голос был ровным, низким и холодным, словно отточенный клинок, только что извлеченный из ножен. — Три дня. Где вы были? Джейк стоял по стойке «смирно», уткнувшись взглядом в потрескавшуюся глиняную стену за головой майора, чувствуя, как каждая мышца в его теле ноет от усталости и напряжения. — Выполнял задание, товарищ майор. — Какое задание? — майор не повысил голос ни на полтона, но каждый звук резал тишину, оставляя в ней невидимые, острые зазубрины. — Я лично не санкционировал никаких одиночных вылазок. Никто из ваших непосредственных командиров, как я выяснил, — тоже. Джейк молчал. Оправдываться, пускаться в пространные объяснения сейчас было не только бесполезно, но и опасно. Лучшая тактика — минимальные ответы. — Вы самовольно покинули расположение части, — продолжил майор, растягивая слова, словно вынося приговор. — На трое суток. В военное время, на передовой, это квалифицируется как дезертирство. Чистой воды. Вы понимаете, что я имею полное право отдать вас под трибунал? Что трибунал в таком случае назначит, вам объяснять не нужно? Джейк почувствовал, как по его спине, под мокрой от пота гимнастеркой, пробежала ледяная, липкая волна. Он понимал. Понимал прекрасно. — Так точно, товарищ майор. — Где вы были, сержант? — майор повторил вопрос, ударив костяшками сжатых пальцев по деревянной столешнице. Резкий, сухой стук прозвучал как выстрел в тесном пространстве и заставил Джейка непроизвольно вздрогнуть. И тут Джейк начал свой доклад. Чистый, выверенный, лишенный всякой эмоциональной шелухи и самооправдания. Он опустил все, что было связано с Хисыном, назвав источник информации «пленным низшего звена, скончавшимся от ран во время допроса». Он сообщил координаты минометных батарей, сектора обстрела зенитных установок, расположение резервов и, как вишенку на торте, — описание и точное расположение полевого госпиталя, как потенциальной цели или точки обхода. Он выстроил образ героя-одиночки, нарушившего букву устава ради высшей цели — спасения жизней своих товарищей. Майор слушал, не перебивая, не меняя выражения лица. Его каменное лицо было непроницаемой маской. Когда Джейк закончил, в землянке повисла тяжелая, давящая пауза, которую нарушал лишь треск коптилки. — Ценная информация, — наконец произнес майор, откидываясь на спинку скрипящего стула. Его голос все так же не выдавал никаких чувств — ни одобрения, ни гнева. — Возможно, она спасет десятки, если не сотни жизней наших солдат при планировании наступления. Он отодвинул стул, и скрежет его ножек по глинобитному полу заставил Джейка внутренне сжаться. Майор медленно встал и подошел вплотную к нему, остановившись так, что Джейк чувствовал его дыхание. — Но вы, сержант Шим, — продолжил он, и его слова падали теперь сверху, как удары молота по наковальне, — поставили под угрозу не только свою жизнь. Вы поставили под угрозу безопасность всей нашей части, всего участка фронта. Ваше бесследное исчезновение на трое суток могло быть раскрыто противником. Вас могли захватить в плен, и под пытками вы бы рассказали все, что знаете о нашей дислокации, силах, паролях. Ваша самовольная, романтическая выходка — это не героизм. Это безрассудство, глупость и преступная халатность высшей пробы. Джейк стоял, не двигаясь, как истукан, чувствуя, как под этим ледяным, неумолимым взглядом гаснет последняя искра надежды на снисхождение, на то, что результат оправдает средства. — За добытые ценные разведданные вы, несомненно, заслуживаете благодарности и, возможно, награды, — произнес майор ледяным, методичным тоном. — За самовольное оставление части в условиях боевых действий, за создание угрозы безопасности — трибунала. Я нахожусь, как видите, перед сложным выбором, сержант. Он сделал несколько медленных шагов по тесной землянке, его сапоги глухо, мерно стучали по утрамбованному глиняному полу, будто отбивая такт для размышлений. — Но дисциплина, — он остановился и повернулся к Джейку, — это сталь, из которой скована армия. Ей подчиняются все. Без исключений. — Его глаза сузились. — Вы будете содержаться под арестом в течение пяти суток. На хлебе и воде. После чего вернетесь к исполнению обязанностей в своей роте. Ваша информация будет немедленно проверена нашей разведкой и, в случае подтверждения, учтена командованием. Но вас не представят к награде. Никакой благодарности в приказе по части не будет. Это — мое последнее слово. Вас понял? Джейк проглотил ком в горле. — Так точно, товарищ майор. Понял. Майор повернулся к часовому у входа, кивком показав на арестованного. — Увести. Когда дверь землянки захлопнулась с тяжелым глухим звуком, и Джейк остался один в тесной, темной, пропахшей плесенью каморке-карцере, он не сразу рухнул на жесткие дощатые нары. Он еще несколько секунд стоял, опираясь лбом о холодную, шершавую стену, чувствуя, как по всему телу проходит мелкая, предательская дрожь, с которой он не мог справиться. Пять суток ареста. Пять суток на хлебе и воде. После всего, что он пережил, эта мысль вызывала в нем лишь горькую, усталую, почти что циничную усмешку. Пусть. Это была более чем справедливая цена. Он отделался легким испугом. Но когда он наконец опустился на скрипящие доски и закрыл лицо руками, в него, прорывая плотину сдержанности и самоконтроля, ударили настоящие, неигровые судороги. Не от страха перед наказанием, не от унижения или злости. Перед его внутренним взором, как на заевшей кинопленке, вновь и вновь, с ужасающей четкостью, прокручивалось бледное, искаженное болью и доверием лицо Хисына. Его стекленеющий, теряющий фокус, но в последний миг полный абсолютной, детской веры взгляд в тот момент, когда санитары подхватили носилки, чтобы унести его от «спасителя». Его слабый, захлебывающийся кровью и болью хрип: «Спасибо, брат...» Это слово. «Брат». Оно жгло его изнутри теперь, как раскаленный докрасна штык, оставляя в душе невыносимый, тлеющий ожог. Он спас его, вытащил с того света, но само это спасение было основано на грандиозном, чудовищном, многослойном обмане. Он заставил этого человека, своего врага, верить в их братство по оружию, в их общее дело, зная, что каждое его слово, каждый жест «поддержки» — отравленная ложь. Что будет с Хисыном, когда он придет в себя? Поймет ли он, что его «спаситель», этот преданный «Ю Джунсо», был вражеским разведчиком, выудившим из него секреты и бросившим умирать в своем же госпитале? Или так и останется до конца своих дней верить в мифического брата, который спас ему жизнь и таинственно исчез, чтобы продолжить борьбу? Джейк сжал виски пальцами так сильно, что в глазах потемнело и заискрились боли, пытаясь физически выдавить из памяти этот навязчивый образ. Но он был ярче, реальнее и болезненнее, чем тесные, давящие стены его временной темницы. Он был арестован здесь, в этой душной, промозглой каморке, но его настоящей, непробиваемой тюрьмой стала эта ложь, этот невыносимый груз вины перед чужим доверием, этот пронзительный, чистый, лишенный всякой хитрости взгляд, который преследовал его и, он знал с ледяной ясностью, будет преследовать всегда, в каждом сне, в каждой тихой минуте. Он спас человека, но, возможно, навсегда убил в себе что-то важное, что-то человеческое. И от этого наказания, от этой внутренней темницы, не было никакого освобождения, ни по прошествии пяти дней, ни по прошествии пяти лет.