Repeat Until Death

Боль была его единственной и всепоглощающей реальностью. Она приходила волнами, каждая со своим характером: сначала тупой, ноющей, давящей, когда морфий еще держал сознание в мягких, ватных тисках, а затем — острой, пронзительной, прожигающей, когда разум пробивался сквозь химический туман, и тело вновь ощущало себя изувеченной плотью. Он лежал на узкой железной койке, застеленной жесткой, грубой тканью, в полутемном бункере, где сырые земляные стены едва сдерживали холод и запах сырости, смешанный с резкими антисептиками. Знакомые звуки — приглушенные стоны из-за брезентовой перегородки, металлический звякань лотков и инструментов, усталое шарканье медсестер, отрывистые разговоры врачей. Рана на бедре была серьезной, но, как оказалось, не смертельной. Осколок, зазубренный и грязный, извлекли в первый же день долгой, мучительной операцией под местным наркозом. Кость, к счастью, не задета, но мышцы были порваны основательно. Пожилой военврач, чье лицо казалось вырезанным из мореного дуба, а руки — крупные, жилистые, привычные к крови и страданию, — хмуро сообщил, что если заражения крови не будет и швы не разойдутся, то через месяц, максимум полтора, он снова сможет ходить с палкой. А еще через некоторое время, если повезет, — вернуться в строй. Эта перспектива, которая раньше наполнила бы его решимостью и даже гордостью, теперь отзывалась лишь тягостной, ледяной пустотой где-то в глубине грудной клетки. Его мысли, освобождаясь от плена боли, неизменно и навязчиво возвращались к тому, что было до взрыва. К Джунсо. Парень из Чхончжина, с мягким смехом и спокойными глазами, который, не раздумывая, бросился к нему после взрыва, не обращая внимания на возможные ловушки вокруг. Который спас ему жизнь, протащив на самодельных волокушах километры по каменистой, вражеской земле, подчиняясь лишь одному приказу — долга чести. Который был плотью от плоти его, таким же солдатом, сражающимся за светлое будущее единой Родины. В первые дни, когда жар лихорадки сотрясал тело, а боль была огненным вихрем, он постоянно, навязчиво спрашивал о нем у каждого, кто приближался к его койке. — Тот солдат, что привел меня сюда? Высокий, коренастый, голос хрипловатый? Где он? Что с ним? — Доложил командованию и немедленно убыл по своему заданию, — был стандартный, отшлифованный ответ санитаров и медсестер, не оставляющий места для дальнейших расспросов. — Не беспокойся, товарищ, выполняй свой долг — выздоравливай. Сначала он понимал и даже гордился за товарища. Война, фронт, срочные донесения, от которых зависят жизни. Но дни тянулись, сливаясь в муторную череду перевязок, каш и тихих стонов, а Джунсо не появлялся. Ни разу. Не пришел проведать, не передал даже короткой, каракульной записки через кого-то. Эта мысль, сначала робкая, как трещинка в стекле, начала грызть его изнутри, разрастаясь до размеров черной, холодной бездны. По мере того как физическая боль отступала, оставляя после себя ноющую ломоту и слабость, ее место уверенно занимала тревога. Может, с ним что-то случилось по пути? Попал в засаду? Погиб, выполняя то самое «срочное задание»? Эта мысль заставляла его сердце сжиматься. Пять суток ареста для Джейка растянулись в субъективную вечность, разорванную на куски голодом, темнотой и нескончаемым внутренним диалогом. Землянка-карцер была крошечной, не более двух шагов в длину и ширину. Сырость сочилась из глиняных стен, оседая холодной изморозью на шинели, которую ему бросили вместо одеяла. Единственным источником света была узкая, забранная колючей проволокой щель под самым потолком, через которую в полдень просачивался жалкий, бледный луч, почти не рассеивающий мрак. Ночью же наступала абсолютная, густая, почти осязаемая тьма, в которой можно было потерять чувство времени и пространства. Два раза в день люк отворялся с лязгом, и ему протягивали паек: ломоть черствого, безвкусного хлеба, от которого крошились зубы, и алюминиевый котелок с ледяной, некипяченой водой. Еду он поглощал механически, почти не жуя, просто чтобы заглушить спазмы в желудке и поддержать силы, в которых не было никакого смысла. Но главное наказание заключалось не в скудной пище или промозглой тесноте. Оно было в абсолютном одиночестве и в той оглушительной, давящей тишине, что нависала между редкими звуками извне. Тишине, в которой его собственные мысли начинали звучать как крики, а воспоминания — проигрываться с пугающей, кинематографической четкостью. И все эти мысли, все дороги в его сознании, рано или поздно, неизбежно вели к Хисыну. Он проигрывал в голове их последнюю встречу снова и снова, как заевшую грампластинку, выискивая в ней новые, мучительные детали. Бледное, испачканное грязью и потом лицо, на котором уже лежала тень шока. Глаза, широко распахнутые, полные не только животной боли, но и той самой, теперь абсолютно ясной для Джейка, слепой, собачьей преданности. И этот хриплый, захлебывающийся выдох: «Спасибо, брат...» «Брат». Слово прожигало его насквозь. Джейк сжимал кулаки до хруста, впиваясь коротко остриженными ногтями в ладони, пытаясь физической, понятной болью заглушить ту, другую, которая разъедала его изнутри. Он был не братом. Он был палачом, но не в привычном смысле. Он был палачом доверия. Он воспользовался им, этой хрупкой, чистой верой в товарищество, в общие идеалы. Он взял его уязвимость, его боль, его страх смерти и превратил в инструмент, в ключ к вражеским секретам. Он зажег в другом человеке свет человеческой связи только для того, чтобы предать его самым бесчеловечным образом. Что с ним сейчас? Выжил ли? Очнулся ли он от бреда? И если да, то о чем он думает, глядя на брезентовый потолок лазарета? Об «Ю Джунсо»? Ищет ли он его? Мысль о том, что Хисын может искать его, спрашивать, беспокоиться, наполняла Джейка леденящим, парализующим ужасом. Потому что если тот, по воле случая или упрямства, его найдет, то столкнется не с братом, а с жестокой правдой. Джейк с болезненной четкостью представлял, как тот свет в глазах — свет доверия и братства — медленно гаснет, сменяясь сначала недоумением, потом шоком, затем болью, и, наконец, всепоглощающей, справедливой ненавистью. И он понимал, что заслуживает этой ненависти. Иногда, в самые глухие ночные часы, когда тьма в карцере становилась абсолютной, его охватывала странная, почти иррациональная тревога. Но не за себя, а за Хисына. За его рану, за возможность заражения, за то, как он, одинокий и обманутый, переживает эту ситуацию. Это была изощренная пытка — не знать. Не знать, жив ли тот, о ком он не имел права заботиться, но о ком не мог перестать думать, как о незаживающей ране на собственной душе.