Мой личный, глуповатый головорез

Боулинг оказался… идеальным. Невилетт, загнав своё трёхметровое тело в очередную тщательно подобранную иллюзию «просто очень крупного Артура», нервничал первые десять минут. Его пальцы, привыкшие сжимать доспехи или горло врага, неуклюже скользили по поверхности шаров. Он боялся раздавить его — шар, дорожку, саму атмосферу. Но Ризли был в своей стихии. Он скинул куртку, остался в обтягивающей футболке, которая выгодно подчёркивала рельеф его плеч и груди, и с ходу выбил страйк. Лёгкий, точный бросок, едва заметное усилие мышц спины, торжествующий смех. — Видишь? Говорил же — у меня талант! — крикнул он, оборачиваясь к Невилетту, и глаза его блестели от азарта и веселья. И Невилетт увидел. Боже, как он увидел. Это был не тот сломленный человек из бара. Это была живая, сияющая энергия, собранная в компактном, мускулистом теле. Каждое движение было грацией и силой. (Блять, он прекрасен. Смотреть на него — всё равно что смотреть на солнце. Ослепляюще.) И он смотрел. Пытался делать это украдкой, между бросками, пока Ризли выбирал шар или отворачивался, чтобы сделать глоток пива. Он засматривался на то, как мышцы предплечья играют под кожей при броске, на гибкость талии, на задницу, упруго обтянутую джинсами, когда тот наклонялся… Он ловил взглядом капельку пота, скатившуюся по виску Ризли, и ему хотелось… (Время! Отвести взгляд! Сейчас! Смотрит в мою сторону!) Он резко поворачивался к своему шару, делая вид, что сосредоточен на игре. Сердце колотилось где-то в горле. Его собственные броски были смешными — то шар улетал в «сточную канаву», не долетев до кегль, то катился так медленно, что кегли, казалось, падали от скуки. Но ему было плевать. — Давай, Артур, соберись! — подбадривал Ризли, и его смех был лучшей наградой. — Ты же у нас силач! Шар-то не тяжелее гантели! (Он смеётся. Со мной. Он рад, что я здесь. Это… это счастье. Простое, дурацкое, человеческое счастье.) Они пили пиво, соревновались (Ризли выигрывал с разгромным счётом), болтали ни о чём — о музыке из динамиков, о дурацких названиях коктейлей в баре, о том, как сложно найти хорошие кроссовки на большой размер. Невилетт слушал его голос, впитывал каждый звук, каждый оттенок, и внутри всё таяло и перестраивалось вокруг этого нового центра вселенной. Секса, конечно, не было. Даже близко. Не было прикосновений дольше, чем дружеское похлопывание по плечу. Не было намёков. Но для Невилетта это было даже лучше. Это было нормально. Нормальное свидание (пусть и не названное так), нормальный вечер. То, чего у него никогда не было. Когда они вышли на ночную улицу, прохладный воздух обжёг лёгкие. —Спасибо, что сходили, — сказал Ризли, закуривая. — Я классно провёл время. Надо будет повторить. —Да… обязательно, — хрипло ответил Невилетт, и слова казались слишком грубыми, слишком невыразительными для того шторма чувств, что бушевал у него внутри. (Повторить. Он хочет повторить. Жить буду!) Он шёл рядом, замедляя шаг, растягивая эти последние минуты. Дошли до дома. Разошлись по своим квартирам. Дверь Ризли закрылась с тихим щелчком. Дверь Невилетта захлопнулась. Иллюзия рухнула с первым же вздохом в безопасном пространстве. Трёхметровый дракон замер посреди темноты. Потом его тело содрогнулось. Сдавленный звук, похожий на лопнувший паровой клапан, вырвался из его груди. (Ыыыыыыыыыыы!) Это не был визг. Это было нечто более высокое, тонкое, абсолютно неконтролируемое. Пищание. Чистое, пронзительное пищание крайней, запредельной эйфории. Его хвост, освобождённый, завился в тугую спираль, а потом резко распрямился, сметая со стола папку с бумагами. «Антенны» затряслись, описывая в воздухе восьмёрки. Он сделал несколько неуклюжих прыжков на месте, огромные ступни гулко ударяли по паркету. (ОН ХОЧЕТ ПОВТОРИТЬ! ОН СМЕЯЛСЯ! ОН СМОТРЕЛ НА МЕНЯ, КОГДА Я БРОСАЛ ШАР! ОН СКАЗАЛ «СОБЕРИСЬ»! АААААА!) Он носился по квартире, не разбирая пути, издавая эти короткие, пищащие звуки, похожие на торжествующие сигналы дельфина. Вспоминал каждую деталь: как Ризли облизал губу, концентрируясь; как закинул голову, выбивая страйк; как тёпло похлопал его по спине после редкого удачного броска. (Его рука. На моей спине. Через одежду. Я чувствовал тепло.) Он упал на диван (который скрипнул под ним, как под аварией) и зарылся лицом в подушку, но тихое пищание всё равно прорывалось наружу. Эйфория была всепоглощающей, пьянящей, глупой. Он провёл так несколько часов — между вспышками безудержной радости и блаженным, оцепеневшим лежанием, перебирая в памяти моменты вечера, как драгоценности. Силиконовый член в дальнем ящике был окончательно забыт. В нём не было нужды. Весь его мир теперь был наполнен реальными воспоминаниями: звуком смеха Ризли, блеском его глаз под неоновым светом боулинга, живым теплом его присутствия. Под утро, когда первые лучи солнца заглянули в окно, Невилетт лежал на полу (диван не выдержал), улыбаясь в потолок. Его хвост медленно, лениво вилял из стороны в сторону. (Завтра, — подумал он, и мысль была спокойной, уверенной. — Завтра я найду, где купить ему те специальные перчатки для боулинга, про которые он говорил. Просто так. В знак благодарности за прекрасный вечер.) Потому что иногда один такой вечер стоит больше, чем все фантазии и все силиконовые замены в мире. Это была не просто прогулка. Это был прорыв. И древнее сердце дракона билось в унисон с этой новой, яркой, захватывающей реальностью.