Мой личный, глуповатый головорез

Три дня... паники и полного отчаяния. (Идиот. Конченый идиот. Кто так делает? Кто делает предложение, украв розы? После угрозы отравить? Он теперь думает, что я психопат. Или клоун. Или психопат-клоун.) Квартира Невилетта превратилась в филиал ада. Он не выходил. Не отвечал на срочные звонки из теневого кабинета. Он бухал. Не для веселья, а для забвения. Пустые бутылки валялись по углам, как снаряды после битвы, которую он проиграл сам себе. (Сжечь всё. Сжечь город. Или себя. Проще.) Взгляд упал на длинный, дорогой, шерстяной шарф, подарок от какого-то посла. Он лежал на спинке кресла, безмятежный и мягкий. (Повеситься. На своём же шарфе. И всё. Он откроет дверь, увидит трёхметрового дракона, болтающегося на балке люстры… Нет, не откроет. Он никогда больше не захочет меня видеть. Или найдёт. И… будет жалеть. Или испугается. Или облегчённо вздохнёт.) Он взял шарф. Материя была приятной на ощупь. Он подошёл к массивной балке на потолке, предназначенной для подвесных светильников. Набросил шарф. Сделал петлю. Стоял на табурете, глядя на эту немую конструкцию. (Блядь. Даже повеситься нормально не могу. Люстра выдержит? А если нет, грохнусь на пол и сломаю хвост? Последний идиотский аккорд.) Он уже подставил голову в петлю, чувствуя, как шерсть щекочет шею под чешуйками. И тут постучали. Тихий, но настойчивый стук в дверь. Не в дверной звонок. Пальцами. Невилетт замер, как вкопанный. Сердце ушло в пятки, а потом рванулось обратно, в горло, бешеным, болезненным галопом. (Кто? Никто не должен… Это… не может быть…) Он сорвался с табурета, отбросив шарф, и, шатаясь, двинулся к двери. Не глядя в глазок, не думая, он её открыл. На пороге стоял Ризли. В той же футболке, что и три дня назад, волосы всклокочены. Он выглядел усталым, серьёзным. Невилетт не мог вымолвить ни слова. Он просто стоял, впуская в квартиру запах затхлого алкоголя и отчаяния. Ризли молча смотрел на него, на его помятое, неделю не бритое лицо (иллюзия, конечно, но очень убедительная), на бардак за его спиной. Потом его взгляд на секунду задержался на валяющемся на полу шарфе и табурете под балкой. Что-то мелькнуло в его глазах — понимание? тревога? — Я думал, — тихо сказал Ризли, и его голос прозвучал хрипло. — Три дня думал. И понял, что… с тобой не скучно. Что после всего дерьма, что было… твои дурацкие розы и идиотское предложение — это лучшее, что со мной случалось за последние годы. Он сделал паузу, словно набираясь храбрости. — Так что… да, Артур. Я.. согласен на твое предложение.. Мир остановился. Звуки пропали. Невилетт стоял, не веря ушам. Его мозг отказался обрабатывать информацию. (Согласен. Он. Согласен. Со мной. Навсегда.) Он не двинулся с места. Не смог. Он был парализован, ошарашен до глубины души. Ризли, не выдержав его каменного молчания и остекленевшего взгляда, внезапно, резко шагнул вперёд. Встал на цыпочки. Схватил Невилетта за воротник рубашки, притянул к себе (насколько это было возможно с разницей в росте) и поцеловал. Губы были сухие, тёплые, настойчивые. Поцелуй был коротким, больше похожим на отчаянный, решительный удар. Потом Ризли отпрянул, как от ожога. Его щёки пылали. — Вот… — выдохнул он. — Теперь ты точно знаешь. И, не дожидаясь ответа, развернулся и почти побежал к себе в квартиру, громко захлопнув дверь. Невилетт продолжал стоять в своём проёме. Он медленно поднял руку, коснулся пальцами своих губ. Там, где секунду назад были губы Ризли. (Он… поцеловал. Он согласен. И… поцеловал.) Он механически закрыл дверь, повернул ключ. Облокотился на неё спиной. И тогда из его груди вырвался первый звук. Тонкий, пронзительный, неконтролируемый. Писк. А потом ещё. И ещё. Он сполз по двери на пол и сидел, обхватив колени, издавая эти высокие, счастливые, идиотские звуки, сотрясаясь всем телом. Хвост бил в такт по полу, "антенны" дрожали. Эйфория была всесокрушающей, очищающей, выжигающей весь стыд и отчаяние последних дней. Он пищал. Примерно час. Пока из радиатора отопления не раздался ответный, яростный стук. Соседи. Сверху, снизу, сбоку. Все сразу. (А, да. Люди. Им спать надо.) Он замолчал, прислушиваясь к затихающему гневу по батареям. И только тогда до него дошло. (Если бы он постучал парой минут позже… он бы нашёл… или не нашёл… кхе…) Ледяная волна прокатилась по спине, сменившись жарким приливом безмерного облегчения. Он глубоко, с дрожью выдохнул и просто разлёгся на полу, растянувшись во весь свой трёхметровый рост, улыбаясь в тёмный потолок. (Он согласен. Он мой. Нет, я его. Мы…) А что теперь делать? Идти к нему? Нет, он там наверное в шоке от этого часового пищания. (Может, на свидание? Нормальное, официальное свидание. Уже как… женихи, что ли?) Идея казалась одновременно прекрасной и абсурдной. Он нашёл телефон, валявшийся под диваном. Набрал сообщение Ризли. Пальцы дрожали. Невилетт (20:40):Прости за шум. Свидание? Завтра. Куда скажешь. Ответ пришёл почти мгновенно. Ризли (20:41): Да. Только заглуши писк в своей квартире, а то уши уже звонят. Я думал, ты там кого-то колишь, и кто там так пищит и верещит. Невилетту стало чуть стыдно. Но это был сладкий, тёплый стыд. (Писк заглушить… да, понятно.) А потом он осознал другое. Телесное, насущное. После трёх дней запоя, эмоциональных качелей и того поцелуя… его тело отреагировало так, как и должно было отреагировать. Гиперсексуальный однолюб, получивший согласие и поцелуй объекта обожания, был на грани. (Блять, член колом. Надо подрочить. На что? На мысль о нём? О том поцелуе? О том, что он теперь мой жених?.. Кхм, отдельный вопрос.) Он лежал на полу, глядя на возникшую проблему. (Пожалуй, отложим дрочку… Ладно, не отложим. Мешает, блять. Ладно, вздрочнём разок. Чисто для разрядки. Чтобы завтра на свидании не опозориться.) Он потянулся рукой, и в темноте квартиры снова воцарилась знакомая, уединённая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. На этот раз, однако, в фантазиях было не силиконовое подобие, а живая память. Завтра будет свидание. А пока — разрядка и тихий, счастливый писк, который он всё-таки старался подавить, прикусив губу. Чтобы уши у жениха не звенели.