Франкенштейн: Возрождение

Он понял это раньше, чем её руки соскользнули. Раньше, чем её взгляд потускнел. Раньше, чем тело обмякло — слишком резко, слишком тихо. Комната погрузилась в пустоту, которая возникает, когда человек не уходит, а гаснет. — Виктория… — выдохнул он и склонился над ней так резко, будто его дёрнули за сердце. Её лицо было бледным, почти прозрачным. Ресницы — неподвижны. Дыхание… было. Но таким слабым, что в него приходилось вслушиваться, а не чувствовать. Он осторожно, почти с ужасом, приложил ладонь к её груди. Сердце билось — неровно, тяжело, как будто каждый удар был последним усилием. — Нет, — сказал он глухо.— Нет. Не сейчас. Ты не имеешь права уйти сейчас. Он поднялся, действуя быстро, но без суеты — будто в нём вдруг проснулся тот, кем он мог бы быть, если бы ему когда‑то дали шанс. Он ослабил корсет, освобождая её грудь от сдавливающей боли, подложил под плечи подушки, приподнял её так, чтобы дыхание стало легче. Его пальцы дрожали. Он ненавидел это. Ненавидел собственную беспомощность. — Ты сказала, что выбрала меня, — прошептал мужчина, будто надеясь, что она слышит. Он наклонился так близко, что её дыхание касалось его кожи. — Так не смей исчезать, прежде чем я научусь с этим жить. Он взял её ладонь. Сжал. Крепко. Почти отчаянно. — Я не просил, чтобы ты любила меня, — сказал он тихо. — Но раз ты сказала это… раз ты дала мне это — я не позволю тебе умереть. В нём не было молитвы. Он не верил в богов. Но он верил в волю. Он положил ладонь ей на лоб, другую — к сердцу, словно пытаясь удержать его ритм собственным существованием. — Ты создала меня, — продолжил он. — Ты дала мне тело, но не знала, что даёшь мне ещё и это… — он коснулся своей груди. — Способность думать, чувствовать. Способность.. терять. Его голос сорвался впервые за всё время. — Я не отпущу тебя, Виктория. Даже если мы не нужны этому миру. Мы нужны друг другу.. Он наклонился и очень осторожно коснулся её лба своим — жест почти человеческий, почти молитвенный. — Дыши, Виктория, — прошептал он. — Не ради мира. Не ради долга. Не ради прощения. Пауза. — Ради того, что ты сказала мне своё «люблю». За окном снова поднялся ветер. Дом заскрипел, будто вздыхая вместе с ним. А затем — едва заметно — её грудь поднялась глубже. Дыхание стало ровнее. Сердце, словно услышав, осталось. Он не отпустил её руку. И не отпустит. Потому что теперь, впервые за всё своё существование, он знал: он не просто был создан. Он был выбран.