Франкенштейн: Возрождение

Её забытие, казалось, длилось вечность. Но..пару часов спустя девушка вдруг заметалась, как пойманный зверь, и… закричала. Она вскочила, не понимая, что происходит. Внезапно она почувствовала, как её руки сжимают в объятиях что-то. Или точнее, кого-то. В следующую секунду она поняла, КОГО. — Ты… ты здесь, — выдохнула она, сама не понимая, вопрос это или утверждение. Он не отпустил её. Даже когда она закричала. Даже когда её тело дёрнулось в панике, словно она снова была в огне, в дыму, среди рушащихся стен. Он лишь крепче сомкнул руки вокруг неё — не сжимая, а охраняя. — Тише… — сказал он низко, почти шёпотом, и его голос прошёл сквозь страх, как якорь. — Ты здесь. И я здесь. Постепенно в ее взгляде становилось все больше ясности. Ночной кошмар рассеялся, как густой туман, и она увидела его. Слишком близко. Слишком реально. Его грудь под её ладонями поднималась и опускалась медленно, ровно. Сердце — другое, не человеческое, — билось глухо, но уверенно. — Ты… ты видел, — проговорила она дрожащим голосом. — Всё… всё, что было… — Всё, — подтвердил он. — И слышал. Она прикрыла рот рукой. Затем устало потерла виски и приложила ладони к лицу. — Тогда ты знаешь, — прошептала она, — что я сказала правду. Он молчал несколько секунд, потом осторожно убрал её руки от лица — не заставляя, а прося. — Я знаю, — сказал он. — И именно поэтому я здесь. Он сел рядом, как и прежде, но теперь между ними не было той пропасти, что ночью. Только тишина после бури. — Ты кричала моё имя, — добавил он вдруг. Она подняла на него глаза. — Но… но ведь я.. не давала тебе имени, — выдохнула она. Его взгляд задержался на ней. В нём не было торжества — лишь ожидание. Тихое. Опасное. — Ты уже дала мне его, – возразил мужчина. – Просто боишься произносить его наяву. Но я слышу, как ты зовешь меня каждую ночь. Он пристально следил за выражением ее лица. – Так позови же меня теперь. Она замерла. Сердце колотилось в груди так, будто пыталось вырваться. Она собирала все силы, чтобы произнести то слово, которое жгло её губы и душу. — Áдам… — выдохнула она, почти шёпотом, почти молитвой. Он вздрогнул. Едва заметно. Но этого было достаточно. — Да, — сказал он. — Так ты меня назвала. И я понял, что для тебя я не просто безликое существо. Он поднял на неё взгляд. — Ты звала меня как того, кого звали назад. Как того, в ком отчаянно нуждались.. За окном рассвет окончательно вступил в свои права. Свет коснулся его лица — шрамов, швов, несовершенства — и впервые они не выглядели уродством. Только следами жизни. — Если ты захочешь, — добавил он после паузы, — мы можем считать, что это был лишь сон. Но если нет… тогда это имя — первый выбор, который ты сделала не из страха и не из гордыни. Он ждал. Не как монстр. Не как бессмертное существо. А как тот, кто впервые в жизни получил своё имя — и боялся его потерять. – Если это сон, то я хочу, чтобы он длился вечно, – ответила Виктория. На ее бледном, изможденном лице проступила тень болезненной улыбки. Он тоже улыбнулся и собирался встать, но мольба в глазах его создательницы заставила его передумать. – Áдам, – мгновение Виктория колебалась. – Могу я тебя попросить?.. Её дыхание сбилось, пальцы непроизвольно сжали ткань на его груди, будто она боялась, что он исчезнет, если она замолчит слишком надолго. — Говори, — сказал он тихо. Не торопя. Не подталкивая. — Я слушаю. Она подняла на него взгляд — растерянный, уязвимый, почти детский. В этом взгляде не было учёного, создателя, женщины, знающей ответы. Там была лишь та, кто слишком долго держалась и наконец позволила себе быть слабой. — Могу я попросить тебя… — снова начала она и сглотнула. — …не уходить, когда я засну? Слова были простыми. Но просьба — огромной. С минуту он молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но внутри что-то медленно, тяжело смещалось, как пласты земли перед обвалом. Он посмотрел на неё — по-настоящему, внимательно, будто запоминал каждую черту. — Ты боишься снов, — сказал он вместо ответа. — Да, — с жаром подхватила Виктория, почти шёпотом. — И пустоты, когда просыпаюсь. Он чуть сдвинулся ближе и сел так, чтобы она могла опереться на него. — Я не умею охранять сны, — сказал он честно. — Но я умею оставаться. Он положил руку рядом с ней — не касаясь сначала, оставляя выбор ей. — Я буду здесь, пока ты дышишь ровно. Пауза. — И если ты проснёшься… ты снова увидишь меня. Она осторожно, словно проверяя реальность, положила ладонь на его руку. Он не отдёрнул её. Его пальцы медленно сомкнулись, принимая это прикосновение как обещание. — Спасибо, — прошептала она. Он покачал головой. — Не благодари, Виктория. Его голос стал почти тёплым. — Сегодня ночью ты больше не одна. И этого достаточно. Он остался сидеть рядом, неподвижный, как страж у хрупкого огня, пока её дыхание постепенно не стало глубже, спокойнее. И когда её веки наконец сомкнулись, он понял – впервые за всё своё существование, — что остаться порой куда труднее, чем уйти.