Франкенштейн: Возрождение

Утро встретило их неумолимым рассветом. Еще одна ночь пережита... Виктория проснулась и обнаружила себя лежащей на груди мужчины, в его объятиях. Корсета на ней не было... Она вздрогнула и отпрянула, прежде чем успела понять происходящее. – Извини, я..не одета...– девушка поспешно натянула простынь себе на грудь. – Хотя постой! Не помню, чтобы я... Он поднял на нее взгляд. – Это сделал я. Чтобы освободить тебе дыхание, – он склонил голову на бок. – Ты дышала так тяжело и прерывисто, что я успел подумать, будто ты... Адам не договорил: не смог. Или просто не стал. Он приподнялся на локте, но не отстранился, оставляя между ними пространство, в котором они оба могли дышать. Его голос был ровным, но теплее, чем обычно, как будто сама ночь смягчила его. — Ты снова видела кошмары, — добавил он. — И я остался рядом. Виктория вздохнула. Сердце ещё колотилось, но напряжение постепенно спадало. И вдруг она ясно поняла, насколько уязвима сейчас — без корсета, без привычной брони, под одной лишь простыней… Отвернувшись, она поспешила надеть его. Пальцы, торопливо шнуровавшие корсет, слушались плохо. Её взгляд упал на руки мужчины — те самые, которые держали её прошлой ночью, как оберег. Он не убрал их, позволив ей вновь коснуться. Она посмотрела на него с благодарностью. — Спасибо. — Не за что, — ответил он. — Сегодняшнее утро — лишь ещё один шанс. Для тебя. Для меня. Для того, чтобы быть рядом, даже если мир вокруг — безумие. Она медленно осознала, что теперь их мир стал другим. Не только хрупкая ночь, не только страхи и кошмары, а что-то живое, настоящее и вместе с тем удивительно чуждое — но теперь не страшное. Он лёг на спину рядом, не вторгаясь в её пространство, и тихо добавил: — Ты больше не одна. Даже если боишься снов… я буду здесь. И в этот момент Виктория впервые почувствовала, что можно не бояться — потому что рядом с ней был тот, кто выбрал остаться. Она снова прижалась к его груди, словно ища защиты. Снаружи мир просыпался — птицы, ветер, далёкий треск веток под снегом. Новый день, равнодушный и настойчивый, не спрашивал, готовы ли они к нему. Адам посмотрел на неё внимательнее. — Как ты себя чувствуешь? — Как живая, – усмехнулась девушка. Сердце еще саднило болью. Она всё ещё лежала на его груди. И он не делал ничего, чтобы изменить это положение, оставляя выбор ей. — Если хочешь отстраниться — скажи, — добавил он. — Если хочешь остаться ещё на мгновение — не молчи. Свет стал ярче. И впервые рассвет не выглядел для них приговором. Он выглядел началом. – Я боюсь себе в этом признаться, – девушка сглотнула. – но мне так не хватает тепла.. – она приблизилась к нему почти вплотную. На секунду она застыла в нерешительности, словно ожидая отказа, но затем осторожно коснулась губами его губ...и чуть отстранилась. Щеки вспыхнули болезненным огнем, но она не отвела взгляд. Адам замер. Поцелуй был слишком коротким, почти неуловимым — как прикосновение сна к реальности. Но его хватило, чтобы что‑то внутри него сбилось с привычного ритма. Не болью. Не яростью. Чем‑то куда более опасным. — Виктория, — сказал он спокойно. В его голосе мелькнули предостерегающие нотки. Он медленно поднялся с постели. — Ты хоть понимаешь, чтó делаешь? Его взгляд стал серьёзнее. Девушка затаила дыхание. Щёки всё ещё горели, но теперь в этом жаре не было стыда. Там было нечто похожее на надежду и.. вызов. Она глубоко вдохнула — будто собираясь с силами — и снова посмотрела на него. — Я не из тех, кто играет с огнем. Я из тех, кто его исследует. Девушка встала, шагнула ближе — не резко, не требовательно. Каждое движение было почти вопросом. Она остановилась так близко, что между ними оставалось лишь дыхание. Непозволительно близко. — Если ты скажешь «нет», — добавила она, — я приму это. Правда. Виктория не смела двигаться. Словно проверяя, как далеко она может зайти. Он смотрел на неё долго. В этом взгляде не было торжества, не было голода. Было напряжённое, трудное решение. И тут он сделал то, чего раньше избегал: коснулся её лица. Не пальцами — ладонью. Целиком. Тепло, которое она искала, оказалось не резким и не обжигающим, а глубоким, устойчивым. — Я не оттолкну тебя, — сказал он. — И не сделаю вид, что не чувствую. Его голос стал ниже. — Но если ты снова поцелуешь меня, — продолжил он, — то я уже не смогу относиться к тебе так, будто ничего не было, – его голос понизился до обжигающего шепота. – У тебя еще есть шанс передумать. Виктория колебалась секунду. — Я понимаю, что иду на риск, – сказала она после короткой паузы. – Но если ты перестанешь относиться ко мне так, будто ничего не было…– она запнулась — значит, я наконец перестану быть той, с кем ничего не может быть. Он замер. Не касаясь, но давая ей увидеть: он здесь. И никуда не исчезнет. — У меня было много лет, чтобы все обдумать, — сказал он. — И теперь решать тебе. Он понизил голос, и девушка почувствовала, как ее спину обдало мурашками. Словно испуганные тараканы, которых изгнали из головы, они нашли выход в бегстве под кожей. — Но предупреждаю: еще шаг, Виктория, и дороги назад не будет. Один только шаг.. Она слушала его с замиранием сердца. Было страшно даже дышать, потому что казалось, что сердце не выдержит и, словно хрустальная ваза, падет к его ногам и разлетится вдребезги. Его слова пробудили в ней настоящую бурю. Она до конца не понимала, что творится в ее душе, но знала: если не сейчас, то потом, возможно, никогда. Было очевидно только одно: они оба сдерживают себя. – Мне нечего терять, – сказала наконец она. – Но есть что обрести. И она сделала еще шаг... Он вдохнул воздуха. – Я предупреждал тебя, Виктория – прорычал он. Теряя остатки самообладания, мужчина сократил расстояние между ними до нуля и притянул девушку к себе за талию. Ее сердце пропустило удар. В следующую секунду он накрыл ее губы своими. Сначала тише, будто проверяя границы, затем все жарче, все яростнее. Он ласкал ее горячие губы своими, чуть прохладными. Руки блуждали по спине, исследуя каждый изгиб ее тела. Ее ладони лежали на его могучей груди. Она вдруг стала задыхаться. С губ сорвался еле слышный стон. Сердце снова по-птичьи затрепетало. Почувствовав, что она грани обморока, мужчина отстранился. Не резко, а вынужденно. Виктория дышала так, будто ее до этого душили. Раскрасшевшаяся, она подняла на него глаза. В них теперь плескался особый огонь, которого раньше у нее никто не видел. Его ладони всё ещё лежали на её спине — горячие, живые, слишком реальные, чтобы притворяться, будто ничего не происходит. Но на этот раз вместо того чтобы снова притянуть её к себе, он медленно опустил лоб к её лбу, позволяя дыханию выровняться. Его дыхание было таким же неровным. Чужим для него самого. — Вот теперь… — выдохнул он охрипшим голосом, — теперь ты видишь меня настоящего. Он отстранился ровно настолько, чтобы она могла встретить его взгляд. В лунно-серых глазах больше не было ни предостережений, ни отступлений. Только правда. Неудобная. Опасная. И оттого бесконечно живая. — Я не возьму тебя сейчас, — произнёс он. — Не потому, что не хочу. А именно потому, что желание слишком сильно. Он сделал паузу. Эта пауза была тяжелее любых слов. — И если я переступлю эту грань, — продолжил он, — я хочу, чтобы это было не спасением от одиночества и не попыткой заглушить страх. Я хочу, чтобы это был выбор. Взаимный. Осознанный. Не только обнаженными телами, но и душами. Виктория облизала пересохшие от жара губы. В груди всё ещё билось эхо поцелуя, кожа помнила его руки, губы — его вкус. Но впервые за долгое время она не чувствовала себя отвергнутой. Наоборот. — Ты думаешь, я хочу меньше? — тихо спросила она. Он усмехнулся — коротко, почти болезненно. — Я думаю, ты хочешь по-настоящему. Как и я. Он осторожно коснулся её виска, убирая прядь волос. — А по-настоящему — это когда остаёшься. Даже после. Она медленно кивнула. И в этом кивке было больше согласия, чем во всех словах, прозвучавших до этого. Виктория снова прижалась к нему — уже иначе. Не как к спасению. Как к родному. Он обнял её, позволяя себе эту близость без продолжения, без требования. За окном окончательно вступило утро. Дом наполнялся звуками — скрипом дерева, дыханием огня, жизнью. И между ними повисло новое, тихое понимание: то, что произошло, уже нельзя отменить. Но и торопиться больше не нужно. Иногда самый смелый шаг — это не сделать следующий. А остановиться. Он ещё долго не отпускал её — не потому, что боялся исчезновения, а потому, что знал, что больше не отпустит. Никогда. Виктория слышала, как его сердце постепенно возвращается к ровному, спокойному ритму, и это почему-то успокаивало сильнее любых слов. Она закрыла глаза. Не чтобы уснуть — чтобы запомнить. И впервые в жизни ей не нужно было гадать, что будет дальше. Потому что шаг, которого она боялась всю жизнь, уже был сделан — не ногами, а сердцем.