Цвести, чтобы осыпаться

Сегодня Фрэнк проснулся на двадцать три минуты раньше будильника. Он лежал в постели, затаив дыхание, словно боясь спугнуть драгоценные минуты покоя, которые предстояло вот-вот развеять. Но движение — это и есть жизнь. А Фрэнк Айеро больше всех на свете жаждал жизни. Нормальной жизни. Каждый чертов день, уже почти полгода, он проживал один и тот же кошмар. Едва просыпаясь, его пронзала тошнота, затем кости начинали ломить, а следом накатывала слабость, и не оставляла его до самого вечера. Сделав глубокий вдох, преодолевая страх, Фрэнк потянулся к прикроватному столику. Там, как и всегда, его ждал стакан с водой и пластиковая коробочка с отделениями: Утро, День, Ночь. Рука сама нашла нужную ячейку – утро, вторник. Одна таблетка синяя, другая красная, бежевая, и три маленькие разной формы. Одним движением он закинул их в рот и запил, ожидая чуда. Горьковатый привкус мела растворился, но не исчез совсем. Впрочем, это было лучше, чем ощущать вечный привкус крови, который оставался, если он забывал принять лекарство, или вовсе забивал специально. — Химическая буря, — подумал он, чувствуя, как знакомое аптечное тепло начинает окутывать желудок и голову. Тело готовилось к шторму, который он должен был просто пережить очередной раз. Спустя двадцать минут, когда волна тошноты немного отступила, он поднялся и пошёл в ванную. В зеркале отражалось чужое лицо. Он наклонился ближе, провёл пальцем по увиденному отражению. — Призрак, — усмехнулся он под нос. На кухне мать стояла у плиты, её взгляд тут же устремился к нему, сканируя от макушки до пят. — Доброе утро, солнышко, — сказала она. — Как самочувствие? — Огонь, — соврал Фрэнк, направляясь к тостеру. — Прямо космический корабль. — Фрэнки, — отец сидел за столом, с кружкой крепкого кофе. — Может, сегодня стоит побыть дома? Может, сегодня... ну, отдохнёшь? После твоего... после вчерашней активности. — После чего? — Фрэнк с силой вдавил нож в масло. — Всё в порядке. Школа, друзья... — он махнул рукой, завершая мысль жестом, который означал всё. — Ладно, — сдался отец, возвращаясь к кофе. — Только... будь осторожен. И поешь нормально, хоть раз! — Беру с собой, — Фрэнк сунул готовый тост в рот, запил глотком апельсинового сока. Он ненавидел этот сок, но пил его каждый день, потому что «там витамины», потому что мама порадуется. — После школы заедешь на...? — спросила мать. — Нет. Мне надо кое-что сделать сначала. Важное! Ооочень важное. — Фрэнк... — Мам, всё под контролем. Он сказал это с натянутой улыбкой, что она на секунду засомневалась в его решениях. Он видел, как ей хочется верить. Как всем им хочется верить, что это просто трудный период, который скоро закончится, и он снова станет тем активным, неудержимым мальчишкой, каким был раньше. Взяв рюкзак, он кивнул родителям и вышел через чёрный ход, чтобы не проходить мимо гостиной, где на полке стояли фотографии его детства. Каждый раз, когда он видел их, на него накатывала жуткая тоска. Он начинал сравнивать себя сейчас, с тем, что был на фото. Ему было легче игнорировать их существование, чем поверить, что когда-то он действительно сможет вернуться в прежнюю форму и вернуть улыбку без боли. Он, конечно же, не пошёл в школу — это изначально был его план на сегодня. Вместо этого он свернул в переулок за своим домом, где тротуар постепенно зарастал жёлтыми одуванчиками. Рюкзак тянул и давил на плечо, но он не снимал его. Внутри, среди школьных принадлежностей, лежала маленькая баночка с таблетками «на всякий случай» — теми, что должны были усмирить шторм, если он разыграется не вовремя. Он помнил о них всегда, но старался их не трогать. Его ноги сами несли его по знакомому маршруту. Здесь, за старым кирпичным складом, была его личная смотровая площадка. Куча спрессованных бетонных плит, оставшихся от вечной стройки. Сверху открывался унылый вид. Задние дворы автомастерских, полоса железной дороги, купола топливных резервуаров. Сюда не доносились ни школьные звонки, ни голоса родителей, ни тем более врачей. Только гул магистрали где-то за спиной и ветер, гулявший между развалинами и сухим бурьяном. Комфортная тишина. Он вскарабкался наверх, цепляясь за выступы плит, ощущая, как напрягаются все его мышцы. Последний рывок — и он на вершине. Фрэнк достал сигарету и закурил. Он закашлялся так сильно, что пришлось схватиться за край плиты, чтобы не упасть обратно. Но это действие важнее — жест псевдоконтролируемого бунта. Ответ болезни, родителям и всем прочим. Перед глазами стоял Джерард, заставляя улыбаться. Не тот, что был вчера в машине с напуганным взглядом, а тот, что был вчера позже. Тот, что вспоминал, слушал, кивал и в конце концов согласился на его авантюру. Тот, что сказал: «Покажи мне список».

Чёрт побери, Уэй. Ты же и правда согласился…

Фрэнк честно ожидал отказа. Ожидал, что Джерард одумается, поймёт всю степень неизведанного безумия. Но он согласился.

Зачем он согласился? Из чувства долга за то давнее детское? Или… или в нём до сих пор живёт тот мальчуган, который может отложить в сторону свой блокнот с чертежами и просто полезть на крышу, потому что его позвали? Мне нужно проверить! Мне нужно узнать!

Фрэнк почувствовал предвкушение под рёбрами. В его уже чёрно-белый, выцветший от лекарств мир ворвался и замерцал один яркий огонёк. Это Джерард Уэй, который помнил дракона на гипсе! Он позволил себе на секунду представить сегодняшний вечер. Сам момент, когда они будут сидеть где-то высоко и Джерард будет рядом. А Фрэнк сможет на это время перестать быть больным. Он снова станет просто парнем, который залез повыше, чтобы показать другу старый добрый мир.

Чёрт… А вдруг… вдруг это сработает?

Сигарета дотлела сама. Он раздавил окурок о бетонную плиту и выкинул в траву. На горизонте завыла сирена. Звук заставил его вздрогнуть и сжаться внутри.

Спокойно. Это не за тобой. Ещё не за тобой… Время ещё есть!

Он провёл на своей смотровой площадке несколько часов. Иногда дремал, прислонившись к рюкзаку, но сон был тревожным и прерывистым. Его будили то спазмы в ногах, то приступы озноба, несмотря на майское солнце. Он принял одну из таблеток «на всякий случай» и стал ждать, пока скованность отпустит. Школа в это время жила своей жизнью. Звонки, уроки, столовая, сплетни, гул. Кто-то, может, и заметил его отсутствие, но едва ли стал искать. Фрэнк Айеро теперь выпадал из реальности людей — так было проще для всех. Да и для него в том числе. Фрэнк сверился с часами. Ещё около часа до окончания уроков и встречи у фонтана. Он слез с плит медленнее, чем взобрался. Спуск казался более опасным, ноги стали немного ватными, в глазах мир слегка плыл — из-за аптечной эйфории. Нельзя сказать, что Фрэнку совсем не нравились таблетки «на всякий случай». Просто он не любил — «всякий случай», а эффект таблеток был вполне интересным и приятным. Дорога до парка заняла у него больше времени, чем он ожидал. Он шёл уже не напрямую, а тихими улочками, избегая главных дорог, где мог встретить кого-то из школы или соседей. Это было не в планах. По пути Фрэнк зашёл в магазинчик у парка, купил бутылку воды, шоколадный протеиновый батончик и банку колы. Есть не хотелось, но он заставил себя откусить кусок. Ему нужна была энергия. За прилавком мужчина смотрел сериал, он даже не повернул головы. — Невидимка, — с усмешкой подумал Фрэнк. — Идеальный союзник для мелкого преступления. Фонтан был в парке, около заброшенной части, куда редко заходили люди. Его не включали уже лет пять. Фрэнк пришёл раньше и уселся на парапет фонтана, спиной к аллее. Вскоре подошел Уэй. — Опоздал на четыре минуты, — сказал Фрэнк, глядя на сухие листья в чаше, для драматизма. — Уэи пунктуальностью не страдают, да? Я помню. — Я думал, это шутка, если честно, — сказал Джерард. — Жизнь — не шутка, Уэй. Джерард стоял, засунув руки в карман куртки. Он выглядел так, будто провёл этот день в параллельной реальности, где всё было вывернуто наизнанку. Хотя, впрочем, так и было. Уэй целый день в школе провёл в дереализации, думая о встрече. Его друзья пытались растормошить его, но безуспешно. Он не стал рассказывать им о том, куда и с кем идёт. Особенно своему брату… — Ты весь день тут просидел? — спросил Уэй, глядя на Фрэнка. — Где-то так, — Фрэнк махнул рукой. — Ладно, ближе к делу. Ты в игре? — Это зависит от того, что за игра, — осторожно сказал Джерард. Фрэнк потянулся к рюкзаку и достал банку колы и вручил её Джерарду. — Для разминки! — Мы пьём колу в парке? Это и есть пункт первый? Раньше твои фантазии были интересней… — Мы идём пить колу там, где пили её в последний раз, когда это имело значение, — поправил Фрэнк. — Помнишь? Говорю же, разминка. Конечно, Джерард помнил. Помнил ряд гаражей за кварталом, их крепость. Их смотровую площадку на весь мир, который тогда казался бесконечным и интересным. — Там теперь колючая проволока, — подметил Джерард. — После того как Томми-младший свалился и сломал позвоночник прошлым летом. — Знаю, — ответил Фрэнк. — Забей, прорвёмся, а кирпичная кладка всё ещё та же, что и была тогда. — Ты хочешь, чтобы мы залезли туда? Сейчас? — он не мог сдержать мальчишеской ухмылки. — Ты серьёзно? Мы же не дети. — Именно потому и нужно, — сказал Фрэнк. — Для меня это место… точка отсчёта, от которой всё пошло по пизде. Я свернул не туда, хотя не должен был, но я не умел ждать. А теперь… хочу просто вернуться и посмотреть. Увидеть, что изменилось… или не изменилось. Джерард наблюдал за ним, и внутренний голос шептал о нездоровом виде Фрэнка. — Сомневаюсь, что ты сейчас в той же форме, что и тогда, капитан. — Поэтому ты и нужен, — Фрэнк повернулся к нему с вызовом. — Ты на сегодня — мой штурмовой трап, моя страховка. Если свалюсь — подхватишь. Старая школа, Уэй. Как в восемь лет. — Адреналин — лучший наркотик, помнишь? — добавил он. — Мне нужна ещё доза. Да и тебе тоже. Джерард смотрел на него, сквозь слои лет и недомолвок проступал контур того мальчишки, который первым лез на любую стену. Желание в его глазах было тем же исследовательским. И Джерард понимал, что сказать «нет» — не просто отказаться от глупой затеи. Это значит захлопнуть дверь в прошлое, которое они оба помнили и ценили. — Ладно, — сказал Джерард. — Но только на пять минут. И если я скажу «вниз» — мы разворачиваемся. Ну или я уйду один. Это мои условия. — По рукам, — сказал Фрэнк, протягивая ладонь для рукопожатия. — Значит, пошли. И по дороге ещё колы купим. На победу! Он встал, чуть покачиваясь, и Джерард пошёл за ним. Они вышли из парка, оставив позади сухой старый фонтан. Теперь они шли по направлению к старому кварталу, к гаражам. Джерард не знал, что они найдут на той крыше. Но точно знал, что сейчас, в этот момент, он был нужен Фрэнку Айеро больше, чем когда-либо за все эти годы молчаливого отдаления. — Вот, — хрипло сказал Фрэнк, останавливаясь у глухого торца длинного, одноэтажного ряда гаражей из кирпича. Крыши, заляпанные птичьим помётом и прошлогодними листьями, возвышались метра на три над землёй. И правда, поверху шла ржавая колючая проволока. — Детский сад, — пробормотал Фрэнк, оценивающе глядя на стену. — Помнишь, мы за секунд залезали? Джерард помнил. Он помнил, как цеплялся за выступающие кирпичи, как сердце колотилось от восторга, а не от страха. Сейчас же стена казалась отвесной и негостеприимной. — Сначала я, — сказал Фрэнк, кидая рюкзак в друга. — Если сорвусь — будет тебе знак свыше, что идея идиотская! Если влезу… подам тебе руку. — Фрэнк, давай я помогу… Фрэнк уже подошёл к стене. Он провёл ладонью по шершавой поверхности, нашёл знакомый выступ и ловко вцепился пальцами. Он подтянулся, оттолкнулся ногой и нашёл опору для второй. Каждое движение давалось ему с видимым усилием, но он не отступал. Джерард слышал его прерывистое свистящее дыхание. Он видел, как дрожат мышцы на его спине, когда тот пытался найти следующую точку опоры, но не вмешивался. Нельзя было. Фрэнк замер на полпути, прижавшись лбом к тёплому кирпичу. — Черт, — выдохнул он, с раздражением на собственное тело. — Тросы… немного перепутались… Дайте минутку! Он стоял так несколько секунд, собираясь с силами. Потом снова рванулся вверх. Его пальцы впились в край крыши. Он повис на руках, и Джерарду на мгновение показалось, что он сорвётся. Но Фрэнк подтянулся, закинул ногу и через мгновение исчез за парапетом. Сверху донёсся странный стон. — Всё в порядке? — крикнул Джерард, пытаясь не звучать паникёром. — Лучше… не бывает, — донёсся сверху сдавленный голос с кашлем. — Твой выход, альпинист. Только ради бога не смотри вниз. Там страшная пропасть в трииии мееееетра!! Стена, которую он в детстве покорял без раздумий, теперь действительно казалась Эверестом. Но отступать было поздно. Он нашёл те же выступы. Это было легче, чем он ожидал. Через полминуты его руку схватила холодная ладонь Фрэнка. Последний рывок — и он перекатился на плоскую, покрытую гравием крышу. Первое, что он увидел: Фрэнка, сидящего на корточках, прислонившегося спиной к парапету. На лбу и верхней губе выступили капли пота, но на его лице сияла самая настоящая, безумная победная ухмылка. — Добро… пожаловать… домой, — пропел он, разводя руками. Джерард сел рядом, прислонившись к тому же парапету. И только тогда позволил себе оглядеться. Вид отсюда действительно изменился. Раньше они видели свой квартал, реку и бесконечное, полное обещаний яркое будущее. Теперь будущее наступило, и оно было тесным. Новые дома закрыли часть горизонта, заводские трубы на заднем плане казались ниже и мрачнее. Но небо… небо было тем же. И тишина. Та особая, парящая тишина высоты, которую не заглушал даже гул машин где-то вдалеке. Фрэнк вытащил из рюкзака банку колы, купленную по дороге, и протянул её Джерарду. — За старые времена. Джерард отпил. Кола была совершенно такой же, как тогда. — Знаешь, чего я тут не видел? — тихо сказал Фрэнк, глядя на город. — Я не видел, что всё будет вот так. Что я буду сидеть тут при таких обстоятельствах и в такой форме… А ты будешь бояться, что я разобьюсь и умру от поднятия на этот трёхметровый Эверест, блять! — Ты не умер бы, — автоматически сказал Джерард. — Я верил в тебя! Просто ты явно не долечился, да? Фрэнк усмехнулся. — Ладно, не буду. Испорчу момент. — Он отпил ещё. — Боже, какая гадость. Как мы это пили? — Мы были детьми, — сказал Джерард. — Детям нравится сахар. — А взрослым? — Фрэнк повернул к нему голову. — Что нравится взрослым, Уэй? Реально? — Взрослым… взрослым нравится порядок, наверное, — начал он медленно, подбирая слова. — План? Знать, что будет завтра, через месяц, через год. Иметь что-то… ээ… постоянное. — Постоянное? Например? — Ну… — Джерард почувствовал себя неловко, словно выставлял напоказ что-то постыдное. — Я… я подал документы в академию искусств. В Нью-Йорк. На архитектора. Ждём экзаменов. А ты куда хочешь? — Архитектор, — повторил Фрэнк без интонации. — Значит, будешь строить коробки! Как эти. — Он махнул рукой в сторону новых домов, закрывавших горизонт. — Не просто коробки, — возразил Джерард. — Здания, которые… которые что-то значат. Которые создают пространство, а не просто загораживают вид. — Пространство, — Фрэнк кивнул. — И что ещё в этом «взрослом плане»? Карьера, конечно… Семья? Дом с лужайкой? Две тачки? Пятница в баре с такими же уставшими архитекторами? — Не обязательно две машины, — огрызнулся Джерард, чувствуя, как его щёки начинают гореть. — Но да, семья. Нормальная жизнь. Тишина. Возможность творить и не думать, как выжить. — Нормальная жизнь, — Фрэнк повторил это так, словно это было ругательство. Он откинул голову на парапет, глядя в темнеющее небо. — Чушь собачья, Уэй. Полнейшая чушь! — Почему? Ты предпочитаешь вот это? Вечно бегать, скрываться, быть как перекати-поле без будущего? Это что, лучше? — Будущее, — Фрэнк цокнул. — Это просто длинная очередь в никуда. Ты строишь свою «нормальную жизнь» как крепость от страха. От страха, что всё может развалиться в любой момент. А знаешь что? Так оно и есть! Всё разваливается… Всегда. ВСЕГДА, БЛЯТЬ. Просто большинство умудряется делать вид, что этого не замечают, пока не станет слишком поздно. Ты говоришь «творить». Но творить можно только сейчас. Пока ты дышишь. Пока ты чувствуешь вот этот кирпич под рукой, этот противный вкус колы, этот страх о ком-то. А ты мечтаешь о тишине и лужайке. Ты хочешь запереть себя в самой безопасной безопасности, в самой скучной коробке из всех возможных и называть это «творчеством». Это не творчество, Уэй! Джерард задумался. В словах Фрэнка была некая правда. Правда о том, что его мечты об академии и тихой жизни были бегством. Но от чего? От хаоса? От непредсказуемости? От таких, как Фрэнк? — А что тогда? — тихо спросил он. — Жить одним днём, что ли? Без планов? Это типа мудро? — Это жизнь, — просто сказал Фрэнк. — Не репетиция к ней и не черновик. А чистый, белый лист, на котором можно нарисовать что угодно. Он может порваться или промокнуть под дождём. Но он же настоящий! А твои архитектурные планы, твоя лужайка, твоя «нормальность» — это просто красивая рамка для пустоты. Ещё раз повторяю. Джерард смотрел на городские огни, которые вдруг показались ему не символом жизни, а миллионами крошечных, одинаковых клеток. — А тебе не страшно? — наконец спросил Джерард. — На этом… твоём чистом листе. Что на нём может оказаться что-то… невыносимое? Фрэнк медленно повернул к нему голову. — Страшно — это когда внутри твоей головы всегда один и тот же звук, Уэй. Не мелодия и даже не мысли. Просто… чертов гул. Белый шум из страхов и этого вечного вопроса «а что, если». — Он провёл рукой по виску. — Этот шум невозможно выключить. Но можно… заглушить. Оторваться на секунду. Заменить… одну тишину на другую! Звучит тупо, но как есть. — Чем? — спросил Джерард, хотя интуитивно боялся ответа. — Более громким шумом снаружи. Чистым и физическим. Тем, что перекрывает всё. Это как перезагрузка. На секунду всё стихает. И ты наконец слышишь… тишину. Настоящую. А не ту, что полна отголосков и твоих тупых шаблонов. — А что это за шум? — тихо спросил Джерард, не отпуская взгляда. — Конкретно. Фрэнк откинул голову, глядя на первые звёзды, ища среди них ответ. — Звук отсчёта, — сказал он просто. — Такой тихий, что его почти не слышно, но и заглушить нельзя. Как тиканье часов в соседней комнате, когда пытаешься уснуть. Только эти часы — внутри. И они отсчитывают не минуты, они отсчитывают… всё. Шансы. Возможности. Моменты, которые уже не вернуть. — Обычный, ничем не примечательный. Мне было, наверное, лет десять. Мы с отцом весь день мастерили скворечник. Он всё смеялся, что у нас вышел не скворечник, а бункер. К вечеру мы его всё-таки прибили к дереву. И я сидел на крыльце, смотрел на эту кривую коробку и думал: вот оно. Настоящее. Больше ничего не нужно. Да ты и сам его помнишь. Этот кривой скворечник. — А потом этот день кончился. Наступил следующий. Потом ещё один. И я даже не заметил, когда они перестали быть настоящими. Стали просто… днями. Пока однажды я не проснулся и не понял, что звук мастерения скворечника я уже не услышу никогда. Потому что это уже было сделано, а дерево спилили, а его сняли. Потому что отец теперь смотрит на меня не так. Потому что я сам стал другим. И этот звук… он теперь только в голове. Как эхо. И это эхо — оно и есть этот самый шум. Звук того, что ушло навсегда. А я просто хочу заглушить эхо, чтобы услышать что-то новое. — Но это невозможно, — выдохнул Джерард. — Нельзя заглушить одно воспоминание другим. — Можно, — возразил Фрэнк. — Если новое будет настолько громким, настолько ярким, что перекроет всё. Даже если на секунду. И на этом чистом оглушённом месте… может, прорастёт что-то новое. Это будет честная пустота. Он говорил не о самоуничтожении, он говорил о переформатировании. О болезненной, рискованной попытке перезагрузиться, пока система окончательно не зависла. — Есть другие способы, — неуверенно сказал Джерард. — Музыка. Искусство. Те же самые твои граффити. Это же тоже громко. — Подделка! — отрезал Фрэнк. — Это попытка создать новый шум поверх старого. А я хочу тишины. Чтобы услышать, осталось ли что-нибудь под всем этим… гулом. Нужен взрыв. Нужно что-то, что сотрясает не стены, а сами основы стен. И тогда в этой вибрации на долю секунды всё становится на свои места. Или разлетается на осколки. Но это тоже результат, ведь так? Джерард чувствовал это каждый день, глядя на свои чертежи. Это был страх не провала, а неправильного успеха. Успеха в жизни, которая, возможно, не была его по-настоящему. — Ты никогда не чувствовал, что тебя замуровали в собственном будущем? Что все эти планы — академия, карьера, лужайка — они как заранее написанный сценарий? И ты просто идёшь по нему, боясь свернуть, потому что иначе окажешься в пустоте? — Я не хочу пустоты, — честно сказал Джерард. — А я хочу, — так же честно ответил Фрэнк. — Потому что из пустоты можно построить что угодно. А из готового шаблонного плана, проверенного временем и отыгранного всеми по сто раз, — только то, что в нём указано. И мне… мне уже неинтересно следовать чужим указаниям. Фрэнк поёжился, ветер к вечеру стал резче. Это значило, что пора домой. — Ладно, хватит философии. Пора валить, а то наши предки начнут названивать всем подряд. Джерард нехотя полез следом. Когда они оба оказались на земле, Фрэнк отряхнул джинсы и кивнул в сторону дома Джерарда. — Пошли, провожу. Как раньше! Они двинулись вдоль забора, и Джерард спросил: — Так что же тогда настоящее? Если не строить, не планировать… то что? Просто ждать, когда всё развалится? — Не ждать, — ответил Фрэнк. — Чувствовать. Пока оно разваливается. Или пока ты сам разваливаешься. Это одно и то же, в общем-то. — Это звучит ужасно, — честно сказал Джерард. — Это и есть ужасно, — согласился Фрэнк. — Но это не лицемерие. Это… честная сделка. Ты платишь болью за то, чтобы всё было по-настоящему. Никаких кредитов под будущее. Только наличные. Вот и всё. Фрэнк замедлил шаг, глядя на окна панельных домов. — Ты знаешь, что хуже всего в этих коробках? — он кивнул на фасады. — То, что их строят, чтобы забыть. Забыть, что под штукатуркой — кирпич, под кирпичом — земля, а в земле — тишина. Они построены на страхе вспомнить об этом. А я… я эту тишину уже слышу. Она стучится в висках. И я хочу встретиться с ней на своих условиях. — Я не понимаю тебя, — признался Джерард. — Ты говоришь о моментах, но сам выглядишь так, будто каждый момент для тебя — пытка. Фрэнк остановился, повернулся к нему. — Потому что так оно и есть, Уэй. — Но что ты будешь делать? — в голосе Джерарда звучала тревога. Он представил Фрэнка, совершенно одного, в этом огромном, равнодушном мире. — Пункты выполнять, — рассмеялся Фрэнк. — Остальные шесть. А там посмотрим. Может, уеду, может, останусь. Главное — это будет мой выбор. Не системы. Мой. Они дошли до калитки дома Джерарда. Из окна гостиной светил тёплый жёлтый свет, падая на аккуратно подстриженный кустик сирени. Картина такой непоколебимой, уютной нормальности, что Джерарду вдруг стало стыдно за неё перед Фрэнком, который только что об этом и говорил. — Ты заходишь? — неуверенно спросил он. — Может, чаю? Фрэнк посмотрел на окно, падающий свет, потом на Джерарда. — Не стоит, — тихо сказал он. — У меня вид, как будто меня вынесли из морга. — Фрэнк, — Джерард протянул руку, но не дотронулся. — А что со списком? Это же тоже план. Остальные пункты… ты ведь не один теперь? Фрэнк прищурился и посмотрел на Джерарда. — Список, — повторил Фрэнк. — Знаешь, Уэй… есть планы, которые придумываешь, чтобы спрятаться от жизни. А есть планы, которые придумываешь, чтобы успеть пожить, пока ещё есть чем. — Он отвернулся к темноте. — Не сравнивай. — Но ты говорил… — Я много чего говорил, — перебил Фрэнк. — Я вообще не святой. И не логичный. Просто… поверь мне на слово. Этот список — не про «лужайку и две машины». Он про другое. — Про что же? — Про то, что я не хочу жалеть, — сказал он наконец. — Когда всё кончится. А оно всегда кончается… Просто кто-то знает когда, а кто-то нет. Джерард почувствовал холод в груди. Что-то было не так. Но Фрэнк улыбался. Значит, всё хорошо? — Не парься. Я же противоречивый мудак! Но ты задал хороший вопрос… Подловил, чертила! Он отступил на шаг. — Не один теперь, — повторил он. — Но подумай хорошенько. Со мной не будет безопасно. И не будет скучно. А главное — не будет будущего в твоём понимании. Только настоящее. Иногда ужасное. Иногда… — он запнулся, подбирая слово, — ослепительное! Он повернулся, чтобы уйти, но обернулся ещё раз. — И Джерард? Спасибо? За сегодня. За крышу. За то, что разрешил остаться в машине тогда. И за то, что… помнишь про дракона. Я приду за тобой! Покедава!