Цвести, чтобы осыпаться

Прошли сутки после посиделок на крыше.

Глубокий, бесчувственный сон окутывал Джерарда, когда он погрузился лицом в мягкую подушку. Его разум уловил отдалённый нарастающий гул, который стремительно приближался. Этот низкий, раздражённый звук нарушал спокойствие ночи в тихом спальном районе. Не открывая век, Джерард цеплялся за грань своего дремотного состояния. Звуковое сопровождение постепенно угасло, остановившись где-то неподалёку от его жилища. И тут… За этим последовал звук удара, падения, скрежет по штукатурке и ругательство, знакомое до боли. — Ай бляяя… бля. Джерард резким движением вскочил с кровати, сердце колотилось от неожиданности и резкого понимания ситуации. Джерард подошёл к окну. За стеклом, в свете уличного фонаря, висела изогнутая фигура. Фрэнк, цепляясь пальцами за узкий карниз под окном второго этажа, скребя ногами по стене, пытался найти опору. Его лицо, искажённое гримасой усилия и боли, было обращено вверх. Увидев Джерарда, Фрэнк сложил губы в одно слово — «Открывай». Джерард, не раздумывая, откинул шпингалет и распахнул окно. Холодный ночной воздух ворвался в комнату вместе с гостем. Фрэнк с тихим стоном перевалился через подоконник и рухнул на пол. — Привет, сосед, — выдохнул он, лёжа на спине и глядя в потолок. — Я же говорил, что приду за тобой! Джерард закрыл окно и включил настольную лампу. Фрэнк был в чёрной, порванной на локте кожанке поверх рубашки с майкой. Волосы взъерошены, на скуле краснела свежая ссадина. Но это было не самое страшное и странное. — Что ты тут делаешь? — прошептал Джерард, опускаясь на корточки рядом. — Эй, Уэй. С-с-смотри! Он с усилием приподнялся на локте, откинул воротник рубахи и повернул к Джерарду шею. Под линией челюсти чёрными чернилами был набит скорпион. Но вокруг тату, захватывая половину шеи и уходя под майку, расползался огромный красный чёткий круг воспаления. Кожа была припухшей, блестящей, испещрённой местами лиловыми и жёлто-зелёными подтёками синяков, и повсюду красные мелкие точки. Это выглядело не как свежая татуировка, а как след от ожога или от глубокой инфицированной раны. — Чёрт, — вырвалось у Джерарда. Он потянулся, инстинктивно желая прикоснуться, но остановился в сантиметре от пылающей кожи. — Фрэнк, это выглядит ужасно. Это заражение. Тебе где её били? В какой-нибудь подворотне? Фрэнк, всё ещё держа воротник, слабо хмыкнул. — Да, почти. У знакомого в гараже на Шестой. Стерильно, конечно, не очень. Зато дёшево и с душой. — Он наконец отпустил ткань и снова повалился на пол. — Организм в стрессе. Красиво, да? — Это не «красиво», это ужас, — сказал Джерард. — Ты сам-то видел масштаб пиздеца? Тут явно уже абсцесс какой-то, нужен врач, наверное. — Ой, мамочка испугалась? — скривился Фрэнк, сказав натужно-сладко. — Не надо тут кудахтать. Врач... ага. Врачи скажут то же, что и всегда. Посмотрят на меня этим своим всезнающим взглядом, покачают головой и бла бла бла. Я там был, Уэй. Я всё знаю. А тут... — он снова жестом указал на шею, — тут хоть всё честно. Я хотел посмотреть, что будет, и теперь вижу. — Ты сошёл с ума, — тихо сказал Джерард. — Ты нарочно сделал это, зная, что будет? — Нет, я сделал это, потому что хотел скорпиона на шее. Потому что он жалит, когда ему угрожают. И умирает, если его окружить огнём. Красивая метафора, да? А то, что получилось… — он слабо махнул рукой, — это мой личный костёр. Так что отвали со своей заботой, ладно? Я не за этим пришёл, я пришёл показать и порадоваться. И сказать… про следующий пункт. Ты всё ещё в игре? Или уже передумал, увидев… — он снова ткнул пальцем в сторону воспаления, — настоящий цвет моей крови? — Что за пункт? — спросил он, не отвечая на вопрос. Фрэнк усмехнулся. — Собирайся, — выдохнул Фрэнк, снова пытаясь подняться. — Нам нужно ехать сейчас же! — Что? Куда? Фрэнк, ты в наркотическом угаре? Посмотри на себя! Посмотри на часы! Завтра в школу, я не… — Завтра, завтра, — перебил его Фрэнк. — Завтра я, может, уже передумаю. А сейчас... Пункт второй. Железная дорога. — Железная дорога? — Джерард засмеялся. — Ты хочешь, чтобы мы ночью поехали к рельсам? Я не поеду. Ты вообще инфицирован, у тебя температура, наверное, под сорок, и ты бредишь, да? — Если не поедешь, — Фрэнк перевёл на него лихорадочный взгляд, — я заору. Прямо здесь! Так что твои родители проснутся, прибегут и увидят вот этого… — он жестом очертил себя с головы до ног, — на полу в комнате своего примерного сыночка. Интересный разговор будет, да? Джерард представил лицо отца, маму в халате… МАЙКИ! — Ори, — сказал Джерард, стараясь звучать твёрже. — Ори сколько влезет. Я скажу, что ты вломился ко мне, что я тебя не звал и не знаю вообще. Ты же и выглядишь совершенно иначе, чем в двенадцать, они тебя даже не узнают. Кому поверят — мне или тебе? Они замерли, уставившись друг на друга. Фрэнк тяжело дышал, казалось, он вот-вот взорвётся. — Ладно. Не буду орать. — Он потёр лицо ладонью, снимая пот. — Просто… сейчас снова накатило. Это сложно объяснить, если не чувствуешь сам. Вчера на крыше… я говорил про шум… Джерард кивнул, не отрывая от него взгляда. — Так вот, когда мы слезали, на секунду он… прекратился. Не полностью. Но стало тише. Потому что было страшно. Потому что мышцы горели, сердце колотилось, и надо было думать только о том, куда поставить ногу. Весь этот внутренний треск — он уступил место чему-то настоящему. Физическому. Ты же слышишь тишину, да? В этой комнате, в этом доме. В ней можно спрятаться… А у меня в голове… там гул. Постоянный. Как… забытый в соседней комнате телевизор на пустом канале. Белый шум из собственных мыслей. И этот шум… он про то, что я сижу и просто жду. Как на холодной остановке зимой. А автобус не едет. Ты же уже, блять, опоздал. Джерард не шевелился, но поглядывал на шею Айеро. — И я вот понял: чтобы его заглушить, нужен шум не снаружи, а изнутри. Настолько громкий, чтобы на время перекрыть всё. Знаешь, где самый чистый, самый громкий шум? Там, где грохочут поезда, под старым каменным мостом. Звук вдавливается в тебя. В кости, в зубы, в нервы. Он, скорее всего, вытесняет всё. Я хочу встать туда, в самый центр. И кричать, пока не сорвётся голос, пока этот крик из горла не станет единственным, что я чувствую. Пока он не разорвёт этот чёртов гул изнутри. Я хочу оставить свой голос там, пусть он смешается с грохотом колёс и умчится вместе с поездом. Может, тогда… хоть на час… в голове станет тихо. Как… как после взрыва, когда в ушах ещё звенит, но ты уже слышишь собственное дыхание. И понимаешь, что ты всё ещё жив и всё ещё здесь. Ты же тоже хочешь это почувствовать? Хоть раз вырваться из-под этого слоя духоты? Джерард, чей внутренний мир был наполнен тихими образами и сложными конструкциями, с жуткой ясностью представил «белый шум» в голове. Он вспоминал их вчерашний разговор на крыше про «чистый лист» и страх пустоты. Фрэнк не искал разрушения. Он искал перезагрузки. Самой радикальной из возможных… — И тебе нужна машина, чтобы доехать, — тихо сказал Джерард. — И машина. И чтобы кто-то… — Фрэнк снова потёр лицо, и голос его дрогнул. — Чтобы кто-то видел. Чтобы это было не просто очередное безумство в пустоту. Чтобы это значило… что я был. Даже если только на секунду. Я хочу, чтобы там был именно ты. Джерард вздохнул. Он подошёл к стулу, на котором была накинута одежда в школу. — Ладно, — сказал он, натягивая джинсы поверх пижамных штанов. — Кричишь, сколько хочешь. Потом сразу в машину и либо к тебе, либо, я не знаю… ко мне? — Договорились. Геройский поступок, Уэй! — Молчи, — огрызнулся Джерард, натягивая толстовку. Он взял ключи от отцовской машины. — Как мы выйдем? Тот, кто тебя привёз, ещё внизу? — Уехали. Я сказал, что останусь. — Фрэнк с усилием поднялся, держась за стену. — Через окно обратно. А потом через двор. — Как же у тебя всё просто, Айеро. — Не просто, просто другого выхода нет, ведь так? Они вылезали в темноту, как малолетние воришки с награбленным за спиной. Фрэнк спускался медленно, скрипя зубами от боли, которую он пытался игнорировать всеми силами. Далее они крались через спящий двор к гаражу. Джерард тревожно завёл машину, и они выкатились на пустую улицу. Дорога тянулась тёмным тоннелем, прорезающим сонные улочки. Джерард старался вести осторожно, прилип к рулю, каждые пять секунд поглядывая на Фрэнка. Тот сидел, сжавшись, уставившись в окно на мелькающие тени. — Быстрее, — прошипел Фрэнк, не отрывая взгляда от стекла. — Тихо ты. Я и так еду… — БЫСТРЕЕ, УЭЙ! — он рванулся вперёд, будто хотел схватить руль, и Джерард от неожиданности дёрнул машину в сторону. — Дави на газ! Ты что, на похороны едешь? РАНО! Дави! Его голос был хриплым, срывающимся, в нём слышалась паника. Как будто за ними гналось что-то невидимое и только скорость могла его спасти. Джерард, поддавшись этому заразному лихорадочному отчаянию, вжал педаль в пол. Двигатель взревел, фары выхватывали из темноты разметку, летящую навстречу. А Фрэнк засмеялся. — Вот так! Видишь? Видишь, как она летит? Чувствуешь? Это же лучше, чем любой план, любая эта твоя… архитектура! Они неслись, нарушая все мыслимые ограничения, и за двадцать две минуты, вместо положенных тридцати, оказались на месте. Джерард загнал машину в кусты у опушки леска. — Пошли… Фрэнк вывалился из машины и шагнул в темноту деревьев, где между ними угадывалась протоптанная тропинка. Они шли по лесу. Под ногами хрустели прошлогодние листья и сырые ветки. Фрэнк шёл впереди, его силуэт шатался, но он не останавливался. — Ты знаешь, что такое незавершённость? — спросил он внезапно, не оборачиваясь. — Это не когда что-то не доделал. Это когда внутри что-то оборвалось, а снаружи всё продолжает идти своим чередом. Как плёнка кассеты, которую порвали, а она всё крутится, и на экране дёрганая рваная херня, типа глитчи. Театр абсурда, правда. И ты смотришь на неё и не понимаешь, где настоящий кадр, а где дыра от разрыва. — Вся эта злость, — продолжал Фрэнк, — она оттуда, из обрыва. Ты злишься на мир, потому что он не видит дыр. Злишься на людей, потому что они смотрят на тебя и видят не целую картинку. А внутри… внутри этот белый шум. Гул от падения в никуда, чёрт, блять, да! Оно! Он спустился под свод. Джерард последовал за ним. Фрэнк остановился посередине, под самой высокой точкой арки, поднял голову. И закричал. Это был чистый звук ярости и боли, вырвавшийся наружу после долгого заточения. Долгий, рвущий горло рёв, в котором было всё. Злость на своё тело и отчаяние от беспомощности, и ярость на гул в голове, на эту незавершённость жизни, на всю несправедливость бытия. Он кричал, пока в голосе не появилась хрипота, пока он не согнулся пополам и силы совсем не иссякли. Он умолк, тяжело дыша в наступившей тишине. Джерард смотрел на него и почувствовал… всё сдавленное и тлеющее годами. Тишину в своей голове, которая была глухой запертой комнатой. И он открыл рот — вырвался тихий, неуверенный крик. Он посмотрел на согнутого Фрэнка, и крик стал уверенней. Он кричал о своей ненависти к этому притворно-яркому маю, о страхе перед будущим, которое казалось теперь тесной клеткой, о невысказанных мыслях, о чудовищах в блокнотах, которым никогда не суждено вырваться наружу. А когда он закончил, в ушах стоял дикий звон свободы. Они стояли друг напротив друга, дыша, как загнанные звери, и между ними висела общая выплеснутая наружу рана. Точнее уже, её отсутствие. И тут вдалеке послышался новый звук. Низкий, нарастающий гул, идущий не сквозь землю. Джерард почувствовал его вибрацию в подошвах, прежде чем услышал ушами. Из-за поворота, где рельсы растворялись во тьме, выплыл далёкий луч света, блуждающий и прыгающий на стыках.

Поезд.

Фрэнк повернул голову на звук. — Слышишь? — прошептал он. — Он едет. Прямо сюда. Знаешь, что я хочу сделать? Джерард, ещё отходящий от своего крика, неуверенно покачал головой. Взгляд его метнулся к рельсам. Они лежали под низким каменным сводом, уходя в чёрные тоннели по обе стороны. Место было слегка заброшенным — гравий между шпалами смешан с битым стеклом и окурками, а сами рельсы тускло поблёскивали. Между ними в плотно утрамбованном балласте проходила неглубокая ложбина — естественное углубление от веса и вибрации бесчисленных составов. — Я хочу лечь, — Фрэнк указал пальцем точно в центр этой ложбины. — Прямо здесь, между ними. И чтобы поезд проехал надо мной. — Ты… ты совсем охуел? — голос Джерарда резко огрубел. Он шагнул вперёд. — Это же смерть! Он раздавит тебя! Свод низкий, он не разъедется с путями! Фрэнк! Нет. Не-а… — Не раздавит, — сказал Фрэнк с ледяным спокойствием. — Если лечь точно в ложбину и не шевелиться... Расстояние от днища вагона до шпал — сантиметров пятьдесят, даже больше. Колёса пройдут сверху по бокам. Люди так делали тысячи раз по всему миру, проверяют свою удачу. Свою… эээ, необходимость миру? Хотят почувствовать, как эта машина жизни и смерти проносится в сантиметре от твоего лица. Я хочу заглянуть ей в брюхо и выйти живым... Он уже двигался к краю, к тому месту, где каменный пол моста обрывался и начинались деревянные истлевшие шпалы. Его взгляд был прикован к точке между рельсами, меряя расстояние. — Фрэнк, нет! Это идиотизм! С твоей координацией… Ты же не попадёшь в миллиметры! Долбаёб! — Тем более нужно проверить, — цокнул Фрэнк и улыбнулся. Он уже сидел на холодной шершавой шпале, снимая куртку. — Либо выйду. Либо нет. В любом случае… гул прекратится надолго. Тишина наступит гарантированно! — Я не позволю! — Джерард бросился к нему, но Фрэнк резко поднял голову. В его взгляде он увидел абсолютную решимость. — Попробуй остановить, эй! Окажешься рядом со мной. На рельсах… Мёртвый… Выбирай! ВРЕМЯ! ОТОЙДИ! Фрэнк не блефовал. Джерард это понял и замер на месте, парализованный ужасом от этого выбора и от нарастающего, заполняющего всё мироздание гула приближающегося состава. Свет фар уже бил в каменную арку моста, отбрасывая их гигантские скачущие тени. И Фрэнк лёг. Вытянулся на спине между рельсами. Голова — на одной шпале, пятки — на другой. Он лежал неподвижно, глядя в тёмный свод моста, по которому уже начинала бежать сильная дрожь от приближающегося состава. Грохот нарастал, заполняя всё пространство, свет бил в глаза. Джерард зажмурился, не в силах смотреть. А потом — тишина. Только удаляющийся стук колёс, бесконечные тридцать секунд. Джерард опустился на землю, и мир сузился до лежащей между рельсов фигуры. Грохот поезда стоял в ушах, но внутри нарастала новая, леденящая тишина — тишина после возможной смерти…

— Фрэнк?

Никакого ответа.

— Фрэнк!

Джерард рванулся вперёд, спотыкаясь о шпалы, и рухнул на колени рядом. Фрэнк лежал неподвижно, глаза открыты, смотрят в небо.

— Нет, нет, нет, нет…

Его руки затряслись, прежде чем он схватил Фрэнка за плечи. Тело было тёплым, живым, но совершенно расслабленным.

— Фрэнк! Блять, Айеро, слышишь меня! ОЧНИСЬ! Идиоооот!

В голове Джерарда метались обрывки мыслей — шок, повреждение позвоночника, сотрясение мозга. Он тряс его, сначала осторожно, потом отчаянно и яростно. Вдруг Фрэнк кашлянул. Глаза медленно мигнули, зрачки плавали туда-сюда. Они остановились на лице Джерарда. — Видел? — прошептал Фрэнк. — Блять… Огни… ВАУ! — Видел? Я видел, как идиот добровольно лёг под поезд! Слышал, как ты смеялся! Смеялся, пока я тут с ума сходил, пока мне казалось, что я сейчас буду собирать тебя по кускам! Звонить твоей матери и сообщать об этом! — И что? И что ты теперь скажешь? «Блять»? Это всё? «Блять, видел огоньки, блять, круто»? Ты… ты ненормальный! Ты эгоистичный, ёбанутый идиот! Ты тащишь меня в эту свою идиотскую игру со списками, где сам себе противоречишь! Ты влезаешь ко мне в окно, пугаешь до полусмерти, тащишь, как на расстрел, под мост, а потом… потом ЛЁГ ПОД ПОЕЗД! И даже не подумал, что будет со мной? Что я буду делать, если ты там останешься размазанным? Как я это объясню? Как я буду жить с этим?! Он шагнул к Фрэнку, всё ещё лежащему на шпалах, и наклонился, ткнув пальцем перед его лицом. — Я для тебя что? Бесплатный шофёр и сиделка для решившегося самоубийцы? Страховка в твоих дурацких экспериментах? Ты подумал хоть на секунду, что я тоже человек, а не часть твоего дерьмового пейзажа дерьмовой реальности?! — Джерард… — Молчи! Я не хочу слышать твоё «видел огоньки»! Я видел, как ты изменился, Фрэнк! Ещё в школе! Ты был самым живым, самым бесстрашным! Ты залезал выше всех и кричал: «Смотри, Уэй, весь мир наш!» А теперь? Теперь ты только и умеешь, что разбиваться! И тащить за собой в это падение всех, кто оказался рядом! Он отвернулся, схватившись за голову, и сделал несколько шагов по гравию, пытаясь унять дрожь в руках. — Я помню того мальчишку. А ты… я не знаю, кто ты! Призрак с его лицом, который только и делает, что причиняет боль! Себе и всем вокруг. И самое ужасное… Самое ужасное, что я до сих пор верю, что где-то там, под всем этим, он ещё жив. И из-за этой дурацкой веры я здесь. Я рискую. Я кричу. Я почти хоронил тебя сегодня! Понял? Фрэнк молча смотрел на него. Он медленно поднялся, пошатываясь. — Ладно, — прошептал он и схватился за голову. — Всё. Не кричи больше. Не надо. — «Не надо»? Ты уже всё сделал. Ты вломился в мою жизнь, как этот ебучий поезд, проезжающий по тебе. И теперь я не знаю, что с этим делать. Поехали. Поехали, блять! Я отвезу тебя куда скажешь. А потом… потом мне нужно, чтобы ты исчез. Не знаю… **Навсегда!** Он повернулся и пошёл к машине, не оглядываясь, оставляя Фрэнка одного. Ярость уходила, оставляя после себя пустоту и тяжёлое, и стыдное похмелье от сказанного. Но он не взял слова назад. Потому что они были его правдой. Джерард дошёл до машины, швырнул себя на водительское сиденье и захлопнул дверь с грохотом, напугав ночующих птиц в кустах. Он запустил двигатель не для того, чтобы ехать, а чтобы заглушить новый гул в собственных ушах и дать рукам хоть какое-то дело. Пять минут. Он смотрел в темноту леса, откуда только что вышел. Там ничего не было видно: ни движения, ни света. Фрэнк мог сидеть там, мог уйти, мог сделать ещё какую-нибудь невообразимую глупость. «И чтобы ты исчез. Навсегда. Не знаю». Слова висели в воздухе салона и в голове Джерарда. Он сказал их в ярости, но имел полное право. Имел право на злость, на усталость, на страх. Так почему же теперь ему казалось, что он оставил там под мостом не идиота-саморазрушителя, а мальчишку, который когда-то кричал с крыши? И что теперь этот мальчишка окончательно и бесповоротно разобьётся, а виноват в этом будет он, Джерард Уэй. Он вырубил двигатель, вышел из машины и пошёл назад. Не потому что простил, а потому что не мог не пойти. Потому что если с Фрэнком что-то случится сейчас, он этого не переживёт. Это была чёрная дыра ответственности, которая затянула его против воли. Он вышел из-под сени деревьев к насыпи. И увидел его. Фрэнк сидел на рельсе, спиной к тому месту, где недавно пронёсся поезд. Он откинул голову назад, глядя в узкую полоску неба, видимую под сводом моста. В руке у него тлела сигарета, и на его бледном лице, в синяках и точках, играла странная безмятежная улыбка. Как у человека, который только что сбросил неподъёмный груз и теперь наслаждается невесомостью, пусть даже она и предсмертная. — Звёзды отсюда лучше видно, — сказал Фрэнк, не опуская головы. Дым от сигареты уплывал вверх, в темноту. — Их не съедают фонари. Чистый продукт… Настоящий… Джерард остановился в паре шагов, не зная, что теперь сказать. Его ярость выдохлась, оставив после себя только изнеможение и это проклятое цепкое беспокойство. — Тебя не хватило даже до машины дойти, блять? — Зато хватило на сигарету. — Фрэнк наконец перевёл взгляд на него. — Будешь? — Нет. — Я не хотел тебя пугать. Ну… может, чуть-чуть, но не так, точно не этим действием. Просто нужно было… выключиться по-настоящему. А когда лежишь и над тобой эта громадина… всё внутри настраивается на одну частоту. Страх, адреналин, готовность — всё сливается. И потом наступает тишина. Но ты прав, я — эгоистичный ублюдок. Он сделал затяжку и не закашлялся. — Но эта тишина… она того стоила. Джерард слушал, чувствуя, как его гнев превращается в усталость. Он подошёл и сел на шпалу напротив, опустив голову на руки. — Я больше не могу так, Фрэнк. — Знаю, — сказал Фрэнк. — Но пунктов ещё пять. И они… не такие. Обещаю. — Ты не можешь ничего обещать. Ты себя не контролируешь. — Контроль — это миф. Я просто двигаюсь, пока хватает топлива... Он поднялся, движения его были на удивление более координированными. Шок прошёл, оставив после себя новую, пугающую безмятежность. Фрэнк добился своего, хоть и путём безрассудства. — Поехали? Я замёрз уже. И эта штука, — он коснулся пальцами бинта на шее, — начинает сильно ныть. Они доехали до дома Джерарда в гнетущем молчании. Никто не извинился. Никто не взял слов назад. Когда машина остановилась, Фрэнк молча отстегнулся и открыл дверь. Он просто вышел, постоял секунду, глядя на фасад дома, потом повернулся и зашагал прочь вдоль забора, растворившись в ночи так же внезапно, как и появился. Джерард даже не окликнул его. Что он мог сказать? Все слова остались криком под каменным сводом. Он поднялся в свою комнату обычным путём, через парадную дверь, по лестнице, стараясь не скрипеть. Ритуал возвращения в нормальность. Комната встретила его тем же беспорядком, тем же запахом. Тишина здесь была иного рода — не та освобождающая пустота, о которой бормотал Фрэнк, а глухая изоляция. Подойдя к подоконнику, Джерард увидел отпечаток от грязной подошвы. Он провёл пальцем по стеклу, стирая отпечаток ярости, отпечаток ответственности. Исчез, — подумал он. Но это была ложь. Фрэнк не исчез. Он просто вышел за пределы этой комнаты, этого дома, этой жизни, унося с собой ту часть, что только что кричала в унисон с ним под рёв поезда.