Цвести, чтобы осыпаться

Пробуждение Фрэнка на следующий день было странным и неожиданным в лучшую сторону. Не от привычной тошноты или ломоты в костях, а от тишины… Долгожданной заветной тишины. Внутренний гул, белый шум, на который он жаловался Джерарду и всему миру, наконец-то отступил. Он лежал, уставившись в потолок, и прислушивался к этой новой тишине внутри себя. Он невероятно радовался этому. Он поднялся и медленно подошёл к зеркалу в ванной. Отражение его приятно удивило. Болезненное лицо, казалось, наполнилось жизнью. Под глазами всё ещё лежали тени болезни, но на скулах играл яркий румянец. Глаза горели каким-то остаточным, лихорадочным блеском от вчерашнего адреналина. — Похорошел, — с горькой иронией подумал он, проводя рукой по новой щетине. Поглядел на татуировку, улыбнулся её наличию и замотал всю шею бинтом. Будто нарочно привлекая к ней внимание. На кухне, как всегда, пахло кофе и завтраком. Мать стояла у плиты, отец сидел за столом. Всё как всегда. Типичное семейное утро. Услышав его шаги, мать резко обернулась. Её глаза, как всегда, просканировали его с головы до ног, задержавшись на лице с этим подозрительным новым румянцем, а затем на вороте его футболки, под которым виднелся контур небрежно наложенной повязки. — Доброе утро, — сказала она, её голос прозвучал слишком бодро и слишком контролируемо. — Садись. Я тебе яичницу сделаю. Как ты? — Живой, — ответил Фрэнк, садясь на стул. — Это я вижу… Мать поставила перед ним тарелку и скрестила руки на груди. — Что это у тебя на шее, дорогой? — Ничего. Синяк, — отозвался Фрэнк, утыкаясь взглядом в тарелку и делая вид, что сосредоточен на еде, которую не мог проглотить из-за внезапно сжавшегося горла. — Синяк не бинтуют, Фрэнки. — Она сделала шаг вперёд, её пальцы потянулись к его шее. — Покажи, быстро! — Не надо, мам. Всё в порядке! — Фрэнк начал огрызаться и ёрзать во все стороны. — Покажи мне! Фрэнк Энтони Томас Младший! Прежде чем он успел отстраниться, её пальцы уже нашли край бинта. Фрэнк сидел, стиснув зубы, глядя в стену, мечтая поскорее прожить этот момент. Он чувствовал, как прохладный воздух кухни касается воспалённой кожи, и округляющийся взгляд мамы. — О, господи… Фрэнки, что ты сделал? Её пальцы едва коснулись краёв чудовищного воспаления вокруг татуировки. — Это не просто синяк, — прошептала она. — Это ужасно выглядит. Это горячее! Это больно, я же вижу! Это та татуировка, о которой ты говорил? Ты её всё-таки… Боже, зачем? Зачем ты это с собой и мной делаешь? — Я хотел и сделал, — ответил Фрэнк. — Всё. Тема закрыта. ВСЁ СДЕЛАНО, МАМ! — Нет, не закрыта! Ты не понимаешь? С твоим состоянием, с твоими анализами… любая инфекция может ударить по почкам, по сердцу, да по чему угодно, дорогой! Это не шутки! Это не твои дурацкие «эксперименты»! Ты мог… — Она не договорила и зажмурилась в страхе. — Я жив, само пройдёт. — Не пройдёт! — она резко вытерла глаза и посмотрела на него с отчаянной решимостью. — Ты сегодня же едешь к доктору! Я позвоню, скажу, что это срочно! Он примет. — Не, не поеду, отстань от меня! Мам! — Поедешь! Или я вызову скорую прямо сейчас, и они отвезут тебя в приёмный покой, и ты объяснишь всем этим врачам, откуда у тебя септический абсцесс на шее! Выбирай! Или Лоуренс, который всё знает о твоей истории, или больница, где тебя будут ковырять десять незнакомцев! Они уставились друг на друга. Он — с пылающей шеей, и она — трясущаяся от невысказанного страха за смерть своего ребёнка. Она впервые за долгое время не уступала. В её глазах уже горело не материнское сюсюканье, а первобытный инстинкт спасения детёныша, даже если для этого придётся сломать ему волю. Фрэнк понял, что точно проиграл этот раунд. Сопротивляться значило обречь себя на ещё больший, унизительный контроль. Лоуренс, хоть и часть этой ненавистной системы, был всё же меньшим из зол. — Ладно, — выдохнул он. — Звони Лоуренсу. Но я с ним говорю один! И ты ничего там не лезешь, не заходишь со мной, не говоришь за меня! Она набрала номер, отвернувшись к стене. — Алло? Да, это миссис Айеро, я по поводу моего сына, Фрэнка… Да, к доктору Лоуренсу… Нет, это срочно. У него… осложнение на месте свежей татуировки. Сильное воспаление. Да, он в группе риска… Через час? Да, мы сможем. Спасибо. Она повесила трубку и сказала: — Через час. Фрэнк смотрел на остывающий завтрак. — Ты не позавтракаешь? — Не голоден, — ответил он, отодвигая тарелку. — Фрэнки… Почему? Просто… скажи мне, почему? — Потому что я мог. — Сказал он тихо. Это был его личный, уродливый и прекрасный способ одновременно напомнить себе, что он ещё может чувствовать что-то острое и своё. Он поднялся в свою комнату и захлопнул дверь. Через час ему предстояло надеть маску послушного пациента и выслушать лекцию о его безответственности. Но прямо сейчас, глядя в окно на пасмурное утро, он думал о рёве поезда и о тишине, которая наступила после. О крике, который смешался с грохотом и умчался в ночь. Это было реально. Всё остальное, включая скорый визит к врачу, казалось теперь лишь бледной и неважной копией жизни.

***

Дорога до клиники заняла сорок минут. Он уселся на заднем сиденье её старого седана, демонстративно отвернувшись к окну и вставив в уши наушники. Грохот хардкор-панка с телефона должен был стать стеной. Но стена оказалась слишком тонкой. Сперва мать говорила сама с собой, бормоча о пробках и о том, что не взяла зонт, хотя по радио обещали дождь. Потом её монолог, подгоняемый нервной тишиной с заднего сиденья, стал перетекать в нечто иное. Её голос, тихий и прерывистый, начал обращаться куда-то в пространство, поверх головы. — И просто дай ему понять, Господи, дай ему увидеть… Он же не понимает, что губит себя, он просто не понимает… Дай нам сил, дай доктору мудрости… Прошу тебя, просто сохрани его, мы сделаем всё, что угодно… Она молилась. Шёпотом, отчаянно, сбивчиво, но молилась. Каждое её слово находило щель в звуке из наушников и впивалось во Фрэнка. Он ненавидел это. Ненавидел это публичное, унизительное выставление их семейной беспомощности на показ невидимому зрителю. Ненавидел, как она обращалась к тому, кто, по мнению Фрэнка, давно от них отвернулся или просто никогда не существовал. — Мама, — резко сказал он, не вытаскивая наушника. — Хватит! Но она не слышала или не хотела слышать. — И исцели его раны, телесные и душевные, мы так устали, я так устала, не забирай его, только не это… — МАМА, НЕТ! — крикнул он, сдёргивая наушники с психу. Грохот музыки вырвался в салон. — Прекрати! Никто никого не забирает! Не нужно этого… этого театра! Веди машину, просто молча веди машину! Она замолчала. В зеркале заднего вида он увидел, как её глаза наполнились слезами, а губы сжались в тяжёлую обиду. Остаток пути они проделали в тишине, разбитой только звуком дворников — дождь начался, как и обещали по радио.

***

Кабинет доктора Лоуренса.

Фрэнк сидел на смотровой кушетке, застеленной шуршащей одноразовой пелёнкой, и бесцельно болтал ногами туда-сюда. Пятки со стуком бились по металлическому основанию. Он смотрел на плакат со схемой кровеносной системы на стене и ждал доктора. Дверь открылась, и вошёл Лоуренс. — Фрэнк. Давно не виделись, — сказал он, закрывая дверь. Мать осталась в коридоре, как и было условлено. — Давай посмотрим, что ты там натворил. Мама твоя в панике! Он подкатил на стуле ближе, аккуратно осмотрел шею, его брови чуть приподнялись. Помолчал, изучая характер воспаления — обширный, с лиловыми подтёками, с неестественно яркой окраской для обычного раздражения. — В гараже у друга набил, красиво же! — искренне сказал Фрэнк, глядя в потолок, ещё до того, как врач задал вопрос. Лоуренс тяжело вздохнул. Этот вздох говорил сам за себя: «Опять ошибка». — Фрэнк, — начал он мягко, откидываясь на спинку стула и снимая очки, чтобы протереть переносицу. — Мы с тобой говорили о твоём текущем состоянии. О том, как твой костный мозг сейчас не работает как надо. Любое вторжение, любая травма для твоего организма — это не просто рана. Это красный флаг для всей системы, которая и так балансирует на грани… Она не может ответить правильно. Она отвечает вот так. — Он жестом указал на шею. — Сверхреакцией. Риском, который тебе сейчас совершенно непозволителен. — Просто реакция кожи, — упрямо пробормотал Фрэнк. — У всех так бывает. — Нет, не у всех, — поправил Лоуренс. — У всех — небольшое покраснение. У тебя — масштабное воспаление с признаками глубокого повреждения тканей. Это не «кожа так реагирует». Это весь организм кричит, что он не справляется. Он видит угрозу там, где здоровый увидит лишь царапину, и бросает в бой последние резервы, которые должны были идти на другое. — Он помолчал, давая словам достичь дурной головы подростка. — Тебе сейчас нельзя вот это, — доктор снова указал на шею. — Никаких «гаражей у друга набил». Никаких игл, порезов, драк, лишней физической активности или ещё чего похуже. Потому что то, что для других — неделя дискомфорта, для тебя может стать точкой невозврата. Ты это понимаешь? Фрэнк промолчал. Понимал ли он? Да. Принимал ли? Нет. Это и было самым главным противоречием. — Ладно, — Лоуренс снова вздохнул и встал, чтобы подготовить инструменты. — Теорию оставим. Сейчас нужно взять кровь и посмотреть, насколько эта «местная история» отразилась на всей картине. И я выпишу тебе противовоспалительное и, скорее всего, антибиотики для подстраховки. Не потому что я вижу тут гнойную инфекцию, о которой говорила твоя мама, а потому что твой организм не в состоянии сам сдерживать даже простые бактерии сейчас. Это не обсуждается. Холодный спирт, укол, знакомое ощущение иглы в вене. — Знаешь, — тихо сказал Лоуренс, меняя пробирку, — иногда мне кажется, что все эти твои выходки — это способ доказать, что болезнь тебя не сломала. Что ты всё ещё можешь что-то решать. Фрэнк хотел испариться. — Проблема в том, — продолжил врач, — что, доказывая это, ты часто играешь на её поле. И не по её правилам. Ты даёшь ей повод ударить, вместо того чтобы искать силу в чём-то другом. В чём-то, что не требует от твоего тела невозможного. — Он закончил, прижав на место укола вату, пропитанную спиртом. — Ищи другую территорию для своих битв, Фрэнк, — сказал он, снимая перчатки. — Эта уже слишком заминирована. И цена ошибки — вся оставшаяся игра. Лоуренс постучал в дверь, в кабинет вошла медсестра; он передал ей пробирки с кровью Фрэнка. — Общий анализ с лейкоцитарной формулой, С-реактивный белок, — тихо распорядился он. — И ферритин, пожалуйста. Медсестра кивнула и вышла, мягко закрыв дверь. Лоуренс снова повернулся к Фрэнку, пристально глядя на него уже не как на проблемного пациента, а с новой, озадаченной оценкой. — Знаешь, что меня удивляет? Несмотря на вот это варварство на шее… ты в целом выглядишь лучше, чем на нашей последней встрече. В глазах есть блеск. Небольшой, но есть. Выглядишь… живее. Как будто что-то внутри переключилось. Надеюсь, не только на режим саморазрушения. Фрэнк лишь пожал плечами, не поднимая глаз. — Но давай посмотрим правде в глаза, Фрэнк. Ты и я знаем, что твоё состояние сейчас — это не только анализы. Это каждодневная реальность. Дай-ка посмотрю как следует. Лоуренс встал и включил яркую лампу. — Руки, пожалуйста. — Он взял ладони Фрэнка, перевернул их. Кончиками пальцев аккуратно провёл по внутренней стороне предплечий. — Видишь это? Как крошечные красные точки. Сосуды капилляров. Тромбоциты низкие, стенки ломкие. — Он перевёл взгляд выше, на локтевые сгибы. — И старые синяки от уколов заживают вдвое дольше. Новые появляются от малейшего нажатия. Фрэнк молчал, наблюдая, как взгляд врача сканирует его тело, видя то, что скрыто под одеждой. — Повернись к свету. — Лоуренс изучал его лицо, шею, ключицы. — Бледность кожных покровов сохраняется, несмотря на румянец на щеках — это скорее признак небольшой температуры или давления. Слизистые тоже бледные. Усталость, да? Даже если не признаёшь. Одышка при минимальной нагрузке, головокружения? Наверняка. Потому что гемоглобин твой организм сейчас тратит на что угодно, только не на обеспечение тканей кислородом. Он отступил на шаг, сложив руки на груди. — Всё это — не для того чтобы прочесть тебе нотацию, Фрэнк. Я просто напоминаю тебе карту. Ты ходишь по минному полю, где каждая кочка — это потенциальное кровотечение, каждая царапина — ворота для инфекции, которую твоя кровь не может отбить. Татуировка — это не просто бунт. Это попытка кинуть мину себе под ноги и назвать это расстояние свободой. Я вижу в тебе жажду жизни. Ту, от которой у многих пациентов в твоей ситуации уже только тень остаётся. И это невероятно. Но ты направляешь эту жажду против себя. Ты пытаешься доказать, что ты жив, рискуя тем, что отнимает у тебя жизнь. Есть и другие способы чувствовать. Не через боль и риск, а через… что-то ещё. Что-то, что не заставит меня выписывать экстренные направления в стационар. Он посмотрел прямо на Фрэнка. — Я не могу заставить тебя беречь себя. Я могу только показывать тебе последствия. И надеяться, что твоя жажда жизни когда-нибудь найдёт выход не в том, чтобы дразнить смерть, а в том, чтобы обмануть её — прожить дольше и, может быть, даже лучше, чем она рассчитывала. Подумай об этом. Лоуренс вытер руки салфеткой, глядя прямо ему в глаза. — Ладно. Анализы будут готовы завтра. Попроси маму зайти ко мне перед тем, как уйдёте. Мне нужно с ней кое-что обсудить. Фрэнк кивнул. Он быстро оделся и вышел в ярко освещённый коридор. Мать сидела на железном стуле, вцепившись в сумку, подскочила, увидев его. — Ну что? Что сказал? — Ничего нового. Анализы завтра. Тебя зовёт. Я пойду, ок? Его рука уже потянулась к наушникам в кармане. — Нет, подожди меня, я отвезу тебя, — она схватила его за рукав. — Мам, я сам доберусь. Мне нужно… подышать. — Но… — Я сам. Она посмотрела на него с немой мольбой, но увидела в его глазах решимость, что и утром на кухне. Это была не злость ребёнка, а решение взрослого человека, уставшего от опеки. — Хорошо, — прошептала она, сдаваясь. — Будь осторожен. Позвони, когда… Он уже не слушал, кивая на ходу. Он прошёл по длинному коридору, мимо кабинетов с тихими голосами и табличками, мимо людей в халатах, которые были частью пейзажа, который он ненавидел. Двери больницы распахнулись, и его накрыл поток свежего, влажного после дождя воздуха. Он зашагал прочь, не оглядываясь, ускоряя шаг, пока здание не скрылось за поворотом. Только тогда он включил музыку на полную громкость. Грязные искажённые гитарные рифы заполнили его череп, вытесняя эхо спокойного голоса Лоуренса.

***

Фрэнк шёл, не разбирая дороги, свернул в сторону парка. И здесь, среди деревьев, мир был другим. Всё оживало, сопротивляясь унынию больничных стен. Солнце уже пробивалось сквозь разрывы в тучах, и каждая капля дождя на травинках и лепестках сверкала. Воздух был пьянящим — сладкий, тяжёлый запах цветущей черёмухи смешивался с терпкой свежестью мокрой земли и травы. Ветви сирени, усыпанные лиловыми и белыми гроздьями, клонились под их весом, будто предлагая себя ему. Даже асфальт на аллеях блестел чистым, тёмным зеркалом, отражая клочки неба.

Ищи другую территорию для своих битв, Фрэнк. Эта уже слишком заминирована. И цена ошибки — вся оставшаяся игра.

Слова Лоуренса застряли в голове, сквозь них теперь пробивался другой голос. Голос Джерарда. Обиженный, напуганный, злой, отчаянный голос, который резанул его под мостом.

И чтобы ты исчез. Навсегда. Не знаю.

Тогда эти слова вонзились, как нож, и он принял их как конец, ещё одно доказательство, что всё, к чему он прикасается, портится. Но сейчас, под этим цветущим майским небом, они отозвались с точностью до наоборот. Исчезнуть. Именно этого от него все и ждали, не так ли? Тихо. Послушно. Чтобы он перестал быть проблемой, перестал всех пугать, перестал своими выходками напоминать всем о хрупкости этой их «нормальной» жизни. Чтобы он угас, как удобный пациент, предсказуемый и смиренный. Но Джерард, сказав это, испугался. Фрэнк теперь с абсолютной ясностью это понял. Это не было желанием, это был крик ужаса человека, которого чуть не заставили участвовать в чьём-то самоуничтожении, тем более не знавшего реальную причину поведения. И этот крик, этот страх за него был полярной противоположностью безразличию. Ему нужно было извиниться. Но не формально, не усмешкой или дерзкой фразой, как он извинялся перед всеми. А по-настоящему. Он должен был как-то передать эту новую, неудобную правду, что слова Джерарда не убили в нём желание бороться, а, кажется, дали ему новое странное направление. Но как? Слова были ненадёжны. Они путались, их можно было понять неправильно. Его взгляд снова упал на сирень. На огромные тяжёлые гроздья, которые клонились к земле, предлагая свою дикую, тяжёлую красоту. Они пахли так интенсивно, что этот запах щекотал в носу. Он протянул руку к ближайшему кусту. Пальцы сомкнулись вокруг толстой упругой ветки, усыпанной соцветиями. Резкий звонкий хруст нарушил тишину парка, и несколько лепестков осыпалось на него дождём. Это был первый рывок. Потом — ещё. Он шёл, и его путь превращался в следствие. Он сворачивал с аллеи, пробирался к заборам, тянулся через лужи к кустам, которые росли где попало. Он ломал ветки с лиловыми, белыми, едва розовыми соцветиями. Каждая отдельная мысль, каждый обрывок чувства будто прилипал к новой ветке:

— Вот эта — за «я не хотел тебя пугать» (хруст).

— Эта — за «ты был прав, я — эгоистичный ублюдок» (ещё один хруст, громче).

— Вот эти две спутанные ветки — за тишину под мостом после крика, которую мы разделили!

— Эта — за мою собственную, дикую радость от того, что я жив после поезда, которую Джерард принял за безумие!

— И весь этот букет — за невысказанное «спасибо, что остался, хотя я этого не заслуживаю»!

Он не думал о том, как это выглядит — хулиган, ломающий кусты. Но это было не вандализмом! Это был сбор урожая со всей своей сегодняшней невероятно сложной, цветущей внутри путаницы. Букет рос в его руках, становился огромным, неуклюжим и неудобным. Ветки цеплялись за его одежду, сладкий удушающий аромат окутывал его с головой, прогоняя последние следы больничного запаха. Фрэнк нёс это всё Джерарду.Руки немели под тяжестью, неровные ветки впивались в ладони, но он чувствовал ясный подъём. Это была сила от того, что он наконец-то делал что-то не против кого-то или чего-то, а для! Пусть глупо, нелепо, но искренне. Каждый шаг, каждый вдох, наполненный сиренью, казался очищением. Он нёс в руках целый взрыв весны, целое минное поле, превращённое в сад, и это было самым настоящим извинением, на которое он был способен. Люди, которых он встречал по пути, оборачивались. Кто-то качал головой, кто-то бросал возмущённое:

— Эй, варвар! Совсем совесть потерял, кусты ломать!

— Хулиган! Это же общественный парк!

Фрэнк, согнувшись под горой сирени, лишь поворачивал в их сторону лицо, залитое лиловыми тенями от соцветий, и улыбался своей самой бесстыжей ухмылкой прямо им в глаза. — Это всё ради прощения! — кричал он в ответ. — Вы меня простите тоже! Большинство, озадаченные и слегка шокированные такой непосредственностью, просто отмахивались и шли дальше. Он же продолжал свой путь, превратившись в движущуюся, пахучую копну цветущих ветвей. Из-за этой махины его самого почти не было видно, лишь ноги мелькали внизу. Выглядело это одновременно нелепо и трогательно, как попытка гигантского неуклюжего лесного духа сделать подношение в жертву.

***

Он дошёл до Уэев, запыхавшийся, с адски затекшими руками. Букет он водрузил перед собой, как щит, и, задрав голову, крикнул: — Джееерааард! Эй, Уэй! Джерааад! Окно на втором этаже распахнулось, но в нём показался не Джерард. Высунулся Майки с выражением лица, балансирующим между раздражением и привычным сарказмом. — Бля, Айеро! Ты чего орёшь? — Не, я другого Уэя звал! — кричал Фрэнк, пытаясь разглядеть за спиной Майки нужного Уэя. — Того, что симпатичней! — Ну извини, — Майки развёл руками с преувеличенным сожалением. — Тот вне зоны доступа. — Да ладно, — голос Фрэнка дрогнул, сдавленный усталостью и разочарованием. — Где он? — Беспонятия, — честно ответил Майки, пожимая плечами. — Архитекторские заморочки. Библиотека, чертёжная, ещё какая-то дурацкая тема с кружками по интересам. — Мне можно зайти? Подождать внутри? — Фрэнк кивнул на дверь, чувствуя, как букет становится невыносимо тяжёлым. Майки оценивающе посмотрел на него, на эту охапку сирени. В его взгляде мелькнуло любопытство, но он покачал головой. — Нет, — ответил он с комичной театральностью. — Родители не дома. Они не сказали бы спасибо, если бы я впустил… это… — Он жестом обвёл Фрэнка с головы до ног. — Жди снаружи нужного Уэя! Окно захлопнулось, Майки закрыл шторы. Фрэнк простоял ещё мгновение, глядя на закрытые шторы. Потом вздохнул, прошёл к двери и опустился прямо на бетонный порог. Он поджал колени к груди, обхватив их руками, и положил букет рядом. Теперь оставалось только ждать. Он закрыл глаза, прислушиваясь к шуму улицы, к пению птиц где-то на крыше, к собственному сердцебиению, которое постепенно успокаивалось.

Прошёл час.

Запах сирени стал ещё гуще и теплее. Фрэнк уже начал дремать, прислонившись головой к стене, когда скрипнула дверь. На пороге появился Майки с мусорным пакетом в руке. Он остановился, увидев Фрэнка, который даже не шевельнулся. — О, ты ещё тут, — произнёс Майки с ноткой раздражения. — Да, я тут, — тихо отозвался Фрэнк, не открывая глаз. Майки медленно подошёл, остановившись перед горой цветов. Он ткнул носком ботинка в ближайшую ветку. — А это, я так понимаю, — он сделал паузу для драматизма, — твои извинения за шестилетнее молчание? Или, может, за то, что вчера среди ночи угнал машину и похитил моего брата в неизвестном направлении, а вернулся он позже, бледный как смерть, и ни слова не говоря? Фрэнк открыл глаза. — Слушай, Майки, иди куда шёл. Не хочу с тобой разговаривать. — А я вот хочу с тобой поговорить! — Майки скрестил руки на груди. — Потому что ты, кажется, считаешь, что можно вломиться в жизнь человека, как в драматичный мюзикл, с криками, погонями и трогательным финалом с букетами. Но жизнь — не мюзикл, Айеро. Она чертовски линейна. И у людей в ней есть планы. Он сделал шаг ближе, и его голос стал низким и резким. — Ты помнишь, как в шестом классе ты его публично обозвал «сопляком», потому что он не пошёл с твоей компанией воровать сигареты? А он потом две недели не разговаривал ни с кем. Или как в восьмом ты просто перестал замечать его, когда у тебя появились новые друзья? Он же пытался как-то… связаться. Звонил тебе, помнишь? А ты трубку не брал. Ни разу. Фрэнк молчал, глядя куда-то мимо Майки. — И вот теперь, — Майки продолжал, в его словах зазвучала уже настоящая злость, — когда у него наконец что-то начинает получаться. Когда он подал документы в эту свою академию, чертит дни и ночи, пытается собраться — ты появляешься! Ты вторгаешься в его жизнь прямо перед самыми важными экзаменами и тащишь его в свой персональный ад, даже не спросив, нужно ли ему это! — Он согласился, — выдавил Фрэнк. — Он согласился, потому что он Джерард! Он чувствует себя обязанным, или виноватым, или ещё какой-то хернёй! А ты пользуешься этим! Ты эмоциональный шантажист! И знаешь, что самое мерзкое? Он может провалить экзамены, сорваться, вляпаться в историю с полицией из-за твоих знаменитых приключений, но тебе-то что? Фрэнк медленно поднялся на ноги. — Ты ничего не понимаешь, просто иди по своим делам, не лезь, — огрызнулся Фрэнк. — Я понимаю, что мой брат последние дни ходит как в тумане, не спит и вздрагивает от каждого звонка. Я понимаю, что его «друг детства» думает только о том, как эффектнее сгореть, и тащит его за собой в костёр! Ему не нужно это, Фрэнк. Ты не извиняешься, Айеро. Ты ставишь новую ловушку. И этот букет — просто приманка. Они смотрели друг на друга, разделённые благоухающей сиренью и годами накопленной горечью. — Заткнись. Ты не знаешь всей истории! — Всю историю? — Майки засмеялся. — История в том, что ты эгоист, манипулятор, больной на голову, зависимый человек? И да, я лезу, потому что он слишком мягкий, чтобы самому тебе это сказать. Так что делай, что хочешь. Сиди тут со своим увядающим лесом. Но знай, что я вижу тебя насквозь! Он сделал последний, уничижительный жест в сторону букета и Фрэнка. — А теперь иди на хуй, Айеро! — Сам иди, — отрезал Фрэнк, и его средний палец резко взметнулся в воздух, отражая тот же жест, который только что показал Майки. Тот лишь усмехнулся, развернулся и пошёл прочь, даже не оглянувшись. Он скинул мусор в бак и растворился в пространстве. Фрэнк не ушёл. Он обязан был попробовать. Зажмурив глаза, пытаясь отгородиться от яда сомнений, которые посеял Майки, он просто ждал, слушая, как бьётся его собственное сердце.

***

Прошло ещё минут двадцать.

Тени окончательно вытянулись, окрасив мир в синие тона раннего вечера. Скрип калитки заставил его вздрогнуть. На пороге двора стоял Джерард. Он казался уставшим, его волосы были растрёпаны ветром. В одной руке он нёс огромную папку для ватмана, в другой — рюкзак, набитый чем-то до отказа. Он замер, и его взгляд скользнул по фигуре Фрэнка, сгорбленной у стены, затем по гигантскому дикому букету сирени, прислонённому к дому. Он вернулся к лицу Фрэнка, выражавшему смесь надежды, усталости и непрошеной уязвимости. — Что… это? — наконец спросил он, кивнув на цветы. Фрэнк поднялся, отряхнул джинсы и, не говоря ни слова, наклонился, сгрёб в охапку всю душистую гору. Ветки зашуршали, осыпая лепестки. Он шагнул к Джерарду и почти силой впихнул этот благоухающий ворох ему в руки. — Это, — сказал Фрэнк, — извинения! Во-первых, за вчера. За тот… поезд… И за то, что ушёл молча. Ты был прав во всём, что сказал! Я повёл себя как последний ублюдок. Прости меня… Джерард, зажав под мышкой папку и неуклюже обхватив влажные, прохладные ветки, молчал, глядя на него. — А во-вторых, — Фрэнк продолжал, его голос стал серьёзнее, — за шесть лет отсутствия! За молчание! За то, что не брал трубку! Я… я не знаю, как это объяснить, но я постараюсь. Просто тогда казалось, что это конец. Что я поехал в одну сторону, а ты — в другую, более правильную. Он замолчал, сглотнув, ища нужные слова, которые никогда не давались ему легко. — Но этот май… Этот май я хочу использовать, чтобы напомнить тебе и себе о причине всего. Да, она может быть идиотской и нелепой, как этот букет, который я полгорода тащил… но она была. И она — настоящая. Я хочу, чтобы ты это вспомнил. Я всё тебе расскажу, я напомню! Он выдохнул, сбросив тяжёлый груз, и снова уставился куда-то в сторону, уже не в силах выдерживать прямой взгляд Джерарда. Джерард стоял, прижимая к груди гору сирени. Сначала на его лице была только усталая отстранённость, но постепенно она смягчилась. Он посмотрел на эти ломаные, небрежные ветки, на лепестки, на зелёные руки Фрэнка. — Ты… сломал все кусты в парке? — наконец спросил он, в его голосе прозвучало непонимание масштабов этого безумия. — Не все, — честно ответил Фрэнк. — Только самые красивые! Наступила неловкая пауза. — Ладно, подержи, — тихо сказал Джерард, наконец сдвинувшись с места, передавая сирень обратно в руки Фрэнка. Он задержался на пороге, обернувшись. — Тащи это… это всё внутрь! Это был шанс. И Фрэнк с облегчением шагнул за ним в коридор, унося с собой запах сломанной весны и хрупкую надежду, что, возможно, не все территории для битв уже проиграны. Джерард, по-прежнему обременённый папкой и рюкзаком, беспомощно оглядел свою комнату, затем гигантский букет в руках Фрэнка, потом снова комнату. — Куда это, чёрт возьми… — пробормотал он. Фрэнк, уже проскользнувший в комнату, стоял посреди хаоса из бумаг, книг и разбросанной одежды, глядя на Джерарда с ожиданием щенка, принёсшего хозяину найденную во дворе кость. — Ну, нужны вазы… — сказал Фрэнк, как будто открывая великую истину. — У меня нет ваз, Фрэнк. У меня есть кружка с Бэтменом, пустая банка из-под принглс и, возможно, ведро в ванной. — Идёт! — Фрэнк тут же рванул в ванную, а Джерард наконец сгрузил папку и рюкзак на пол. Он снял куртку и бросил её на стул, за которым последовала целая лавина других вещей. Они таскали воду, расплёскивая её по полу, спорили, влезет ли определённое количество веток в банку из-под солёных огурцов, и в итоге поставили цветы во всё, что могло держать жидкость: в банку из-под чипсов, в кружку с Бэтменом, в высокую жестяную коробку от печенья, в пластиковый контейнер и даже в резервуар, который Джерард использовал для разведения краски. Когда последняя ветка заняла своё место, комната превратилась в подобие джунглей. Воздух стал густым, сладким и тяжёлым — парфюмерный удар под дых. Они повалились на кровать Джерарда отдышаться. Фрэнк растянулся на спине, Джерард сел, прислонившись к стене, и окинул взглядом своё новое благоухающее царство. — Ну… спасибо, конечно, — начал Джерард, разводя руками. — Но теперь я как в оранжерее. Или в гробу очень ароматного вампира. — А что, плохо, что ли? — Фрэнк повернул голову к нему, в его глазах мелькнул озорной огонёк. — Свежо. Красиво. Весна. Май! — Да нет, не плохо. Просто… странно. Обычно у меня тут пахнет пылью, краской и, наверное, тоской. А теперь… как будто весна вломилась ко мне в комнату. — Да, я тоже странный, — согласился Фрэнк. — А ты тем более, Джи. — Ага. — Джерард закатил глаза. Он почувствовал странную лёгкость. Возможно, от запаха, возможно, от абсурдности всего этого. Напряжение последних дней начало медленно рассеиваться. Он посмотрел на Фрэнка, который лежал с закрытыми глазами. — Есть хочешь? Фрэнк сразу же открыл глаза. — Да! — ответил он. — Ладно. Пойдём на кухню. Джерард сделал бутерброды, попутно спрашивая, с чем будет Фрэнк, и они шутили так легко, будто инцидента с поездом не было вовсе. Их обоих одурманила сирень и этот май, который умел стирать границы и память о глубоких ранах. Они вернулись в комнату, и Фрэнк рухнул на кровать как подкошенный, но живой, его грудь равномерно вздымалась, глаза были прикрыты, но не спали. Джерард с тарелкой уселся за компьютерный стол, включил тихую музыку. — Так и какая же причина была, Джерард? — спросил Фрэнк в тишину, не открывая глаз. — Да, Фрэнк, — ответил Джерард, откусывая бутерброд. — Ты просто выбрал путь бунта, а я остался позади. Бунтовать было интереснее, чем слушать мои теории о супергероях. А вообще, — Джерард отложил еду и повернулся на стуле, — давай я вскрою замок Майки, я умею… У него есть припрятанные тайные бутылочки с алкоголем. Я побунтую, можно? Фрэнк открыл один глаз, и на его губах появилась хитрая улыбочка. — Отличная идея, давай! Но ты совсем не прав... Причина не в этом! Давай вспоминать! Джерард с азартом, которого в нём давно не было, вышел из комнаты. Через пять минут он вернулся с трофеем — недопитой бутылкой кофейного ликёра. — Я не прав? — спросил он, разливая ароматную жидкость в оставшиеся свободные ёмкости. — В кружку с зайцем или в банку из-под гуаши? — Банку! Фрэнк приподнялся на локте, принял банку, сделал глоток и поморщился от сладости. Его резко затошнило, но он не подал виду. — Не прав, — подтвердил Фрэнк. — Бунт… это следствие. Как и твоё забивание в свою нору. Это то, что на поверхности. — А что на ней? — Джерард присел на край кровати, держа свою кружку. Фрэнк долго молчал. Он смотрел в точку на стене, где когда-то висел их общий детский рисунок. — Я не выбирал бунт. Меня в него вытолкнули. Пинком под зад. Угадаешь кто? Джерард замер. Музыка тихо перетекала с трека на трек. — Что? Кто? — только и смог он выдохнуть. — В двенадцать или одиннадцать лет, Уэй. Фрэнк сел, обхватив колени. — И ты… ты остался там, где мы были. С драконами, чердаками, в безопасности. А мне вдруг стало нужно… больше. И это «больше» было связано с тобой. А ты даже не заметил. Он засмеялся, но без единой капли веселья. — Я пытался до тебя достучаться. По-всякому… Дразнил тебя, чтобы ты хоть раз по-настоящему вышел из себя, посмотрел на меня здесь и сейчас, а не сквозь меня. Толкал тебя во взрослый мир, рассказывая про вечеринки, про выпивку, про секс. А ты морщился и тащил меня обратно на чёртов чердак, как будто мы всё ещё могли играть в рыцарей и убивать несуществующих драконов. Фрэнк повернул голову, и его глаза в темноте горели упрёком, который копился годами. — Я даже граффити рисовал! Сердца с нашими инициалами. По всему району… Идиотский кривой шифр, который, я думал, ты наконец-то прочтёшь. А ты посмотрел на одно такое сердце и сказал, что это «атмосферно» и что ты возьмёшь это для своего комикса. — В тот момент я понял. Я стою перед тобой и кричу на языке, которого ты не знаешь. А ты вежливо улыбаешься, нехотя понимать ни слова. Джерард сидел парализованный. Память вытаскивала обрывки — насмешки Фрэнка, которые ранили его, внезапную тягу к риску и сомнительным компаниям, эти наивные граффити, на которые он тогда смотрел исключительно как на арт-объект. Из этих пазлов вдруг сложилась картина, о которой он и не подозревал. Картина тотального, трагического непонимания. — Фрэнк… я… я не знал, — сказал он. Это были самые беспомощные слова на свете. — Конечно, не знал, — отрезал Фрэнк, в его голосе зазвучала старая, юношеская обида. — Потому что для тебя мир был в твоей голове. А для меня… ты был этим миром! А когда твой мир тебя не видит — что остаётся? Искать тех, кто хоть как-то отреагирует. Хотя бы кулаком в лицо, чёрт. Вот я и нашёл. Крутых мальчишек, для которых всё просто. Чем больнее — тем честнее. Чем опаснее — тем лучше. Это не было выбором, Джерард. Это было бегство. От тебя... От того, что ты меня … типа … не принял. — А для меня, — начал Джерард, — было с точностью до наоборот! Ты был тем, кто всё изменил. Кто внезапно стал чужим… Я сидел в своей комнате и не понимал… Вчера мы строили крепость из одеял и подушек, а сегодня ты назвал мои рисунки детскими забавами. Вчера мы делились бутербродами, а сегодня ты смеялся надо мной за то, что я не хотел идти курить с твоей новой бандой. — Я думал, это ты меня не принял. Не принял таким, какой я есть. Тихим, неуверенным, не таким крутым. — Продолжал Джерард. — Ты выбрал их и ушёл. Без объяснений… А я остался в том нашем общем мире один, гадая, что же я сделал не так. Я думал, ты меня предал. Фрэнк замер, банка в его руке немного дрожала. Он смотрел на Джерарда широко открытыми глазами, в которых медленно гасли искры самозащиты и гнева. Услышать свою собственную боль, отражённую и перевёрнутую в словах другого, было странно. — Боже, — тихо выдохнул он, а не своё обычное «блять». — Так мы… мы оба… — Да, — Джерард кивнул. — Мы оба стояли по разные стороны одной и той же стены и кричали, что нас бросили. А на самом деле… мы просто перестали понимать язык друг друга. И слишком испугались, чтобы спросить. Наступила долгая пауза, наполненная тяжестью только что обронённых истин. — Я не знал, что ты так… что для тебя это было так важно, — проговорил Фрэнк. — Эти дурацкие рисунки, разговоры… Мне казалось, ты просто живёшь в своём уютном мирке и тебе всё равно. — А мне казалось, ты нарочно стал таким… грубым и далёким, чтобы окончательно от меня отделаться, — признался Джерард. Они посмотрели друг на друга, как два человека, которые наконец-то нашли потерянную карту местности, где они заблудились много лет назад. Понимание не было сладким, оно было горьким, неудобным и мучительно запоздалым. Но оно наконец-то было. — Значит, всё это время, — начал Фрэнк, нащупывая почву, — мы оба просто… ошибались? — Да, — Джерард позволил себе печальную усмешку. — Грандиозно, эпически ошибались. Два идиота, которые могли просто поговорить… — Но не поговорили, — закончил Фрэнк. — Не поговорили… Фрэнк допил ликёр и поставил банку на пол. — Ну что ж, — прошептал он. — Теперь-то мы поняли друг друга. — Только сейчас, — кивнул Джерард. — Когда уже, кажется, слишком поздно для простых решений. — Так, погоди, — Джерард провёл рукой по лицу, пытаясь скрыть нарастающую краску на щеках, но это было бесполезно. — Ты что, реально… в меня влюблён был? В двенадцать-то лет? Фрэнк, улёгшись обратно на кровать и закинув руки за голову, сделал вид, что разглядывает потолок с интересом. — Ну, «влюблён» — это громко сказано. Скорее «помешан». Гормоны, знаешь ли, ударили в одну конкретную, не самую умную голову. — Он покосился на Джерарда. — Да ты и сейчас ничего такой. Особенно когда краснеешь! — Ой, иди ты, — Джерард швырнул в него смятой салфеткой, улыбка пробивалась сквозь смущение. — Так и знал, что ты тогда специально мой рисунок с единорогом в лужу уронил! Это была не случайность, а акт ревности к мифическому созданию! — Признаю, — без тени раскаяния сказал Фрэнк. — Этот единорог смотрел на меня слишком высокомерно. Нашептывал тебе что-то на ухо. Пришлось устранить конкурента. — Боже, значит, все твои перепалки, воровство моих обедов и тот раз, когда ты поджёг мою домашку по биологии, всё это было… — Неумелым флиртом отчаявшегося подростка, — с пафосом закончил за него Фрэнк. — Признай, гениально. Никто бы не догадался. Даже я сам. — Гениально и идиотски, — поправил Джерард. — Так что, выходит, все эти твои сердечки на гаражах… — Были моим криком души, да, — кивнул Фрэнк. — Художественным, но, как выяснилось, совершенно бесполезным. Ты же предпочёл бы сердечку схематичное изображение дракона. — С техническими пояснениями! — добавил Джерард, и они оба засмеялись в унисон. — Нет, серьёзно, я бы понял! Может, и не сразу, но… — Не стал бы, — сказал Фрэнк с лёгкой улыбкой. — Ты тогда с трудом понимал, когда девчонки на тебя смотрят. А тут я, весь такой Фрэнк. — Ну, ты тогда больше на гопника был похож, чем на романтика, — пошутил Джерард. — Ага. Самый романтичный гопник округи. Сердца рисовал, фенечки из мулине плёл… — Фрэнк притворно вздохнул. — Моё потерянное призвание. — И что теперь? — спросил Джерард, подбирая с пола салфетку. — Зачёркиваем пункт «выяснить отношения за шесть лет молчания»? — Зачёркиваем, — кивнул Фрэнк. — Поставили галочку. Осталось только… ну… всё остальное. — Слушай, а сирень… она ведь скоро осыплется, через дня три, — сказал Джерард, оглядывая свою комнату-оранжерею. — Весь пол в лепестках будет. — Значит, будешь жить как японский император, — невозмутимо заявил Фрэнк. — Романтично. Джерард бросил в него подушкой. И на этот раз он попал. — Ты что, против романтики? — вздохнул Фрэнк, закатывая глаза. — Я тут душу изливал, комнату твою в сирени утопил, а ты подушками кидаешься. Неблагодарный. — Изливал, изливал, — Джерард усмехнулся, откидываясь на спинку стула. — Целых шесть лет копил, а вылил за полчаса. — Зато концентрированно! Лучше, чем растягивать на годы, как сериал. Кстати, о сериалах. Ты до сих пор смотришь это своё мыло про врачей? — Это качественный медицинский сериал! С отличным сюжетом! — Ага, где главный врач спит с хирургом, хирург — с медсестрой, а медсестра — с тем самым парнем из приёмного покоя, который на самом деле миллионер, — с невозмутимым видом перечислил Фрэнк. — Высокое искусство. Не то что мои дурацкие граффити. — Твои граффити, кстати, — Джерард задумался. — Если покопаться в архивах… Я их фоткал. Получается, у меня всё это время в папке «Вдохновение» лежали твои любовные признания. — Серьёзно? — Ну… да, — Джерард пожал плечами, снова чувствуя, как щеки наливаются жаром. — Мне же понравился стиль. Грубоватый, но… экспрессивный. На лице Фрэнка расцвела торжествующая улыбка. — Вот видишь! Ты бессознательно тянулся к моему искусству! К моему посланию! Может, где-то в глубине души ты всё-таки что-то понимал, Уэй. — Понимал, что у парня с баллончиком явные проблемы с перспективой и композицией, — огрызнулся Джерард смеясь. — Ладно, ладно, признаю. Они были… запоминающиеся! — Запоминающиеся, — с насмешкой повторил Фрэнк, но был явно доволен. Он потянулся к банке, обнаружил, что она пуста, и с комичным разочарованием отставил в сторону. — Значит, так! Я — непризнанный гений уличного искусства, чьи ранние работы пылятся в архивах будущего великого архитектора. А ты — тот архитектор, который в двенадцать лет разбил сердце гению, даже не заметив этого. Сюжет для сериала готов. — Только вот гений, — Джерард указал пальцем на его перевязанную шею, — вместо того чтобы творить, продолжает заниматься вандализмом над собственным телом. — Это перформанс! Продолжение темы. Ранний период — романтические граффити. Зрелый период — экзистенциальные татуировки с риском сепсиса. Что дальше, как думаешь? — Поздний период — гипс на всё тело, с автографами всех врачей скорой помощи, — безжалостно предположил Джерард. Фрэнк рассмеялся. — Мы с тобой идиоты, — выдохнул он. — Шесть лет. Шесть лет могли вот так вот тупить, а вместо этого… — Вместо этого тупили по-другому, — закончил Джерард. Ему вдруг стало невероятно легко. — Ладно, гений. Следующий пункт в твоём списке великих художественных жестов какой? Не хочу быть неподготовленным зрителем, как в прошлый раз. Фрэнк перестал смеяться, но лёгкая, спокойная улыбка осталась на его лице. — Следующий пункт… — он сделал паузу для драматизма. — Безопасный. Почти. Обещаю. Но о нём — завтра. А сегодня… — он обвёл рукой комнату, полную сирени, — давай просто побудем этими идиотами, которые наконец-то поговорили. Джерард кивнул. Так они и просидели до глубокой ночи в комнате, пахнущей примирением и сиренью, отпуская в прошлое старые обиды и находя их смешные, нелепые отголоски.

***

Фрэнк добрался до своего дома уже прилично затемно, но дом был полон света. Этот свет был резким, тревожным, как прожектора на футбольном поле. Он отражал неудержимое беспокойство. Еле переступив порог, он тут же попал в зону действия этого напряжения. — Фрэнк! — голос отца прозвучал из гостиной, но он быстро появился в дверном проёме, заслонив собой свет. — Сколько раз говорить — не отключай звук на телефоне! Ты мать до инфаркта доведёшь! Фрэнк, снимая куртку, медленно повернулся к нему. Усталость, приятная и глубокая после разговора с Джерардом, сменилась тяжёлой, привычной раздражённой апатией. — Извини, папа, — сказал он безжизненным тоном. — Но этот твой абстрактный инфаркт точно случится когда-нибудь… Рано или поздно. Он не сказал «когда меня не станет». Но холодная и точная пауза повисла в воздухе, каждый в этой прихожей услышал невысказанное. Отец замер, его лицо исказилось от боли, которую он попытался сразу же заглушить. — Ты что, ещё и пил? — резко сменил он тему, шагнув ближе и всматриваясь в лицо сына. И тут, словно по сигналу, вылетела мать. Её движения были порывистыми и птичьими. Она не спросила ни о чём. Она сразу взяла его за подбородок, повернула лицо к свету, её глаза выискивали признаки: покраснение склер, запах, странные зрачки и т.д. Для выставления диагноза. — Мам, отстань, — попытался вырваться Фрэнк, но её хватка была крепкой. Она принюхивалась… — От тебя… сиренью пахнет, — сказала она, в её голосе было странное разочарование, будто она ждала найти что-то конкретное, понятное, вроде алкоголя, а не этот душистый, непонятный ей след. — И… дымом. Где ты был? Ты курил? — Я не курил, — соврал он, наконец отстранившись. — Был у Джерарда Уэя. У него там… сирень. В комнате. Много сирени! Она смотрела на него, не веря и веря одновременно. Её руки, только что такие цепкие, опустились и беспомощно сжали края её домашнего халата. — И почему не позвонил? Ты ушёл один ещё днём! Весь день! Мы не знали… — Я жив, — перебил он её. — Всё в порядке. Просто устал. Пойду спать.