Глава III. Стамбул
11 января 2026 г., 17:34
1500 год, Румелийская империя, Стамбул
Ближе к столице все чаще попадаются поселения, небольшие города. Дороги тут выстланы из камня. Мимо время от времени катятся повозки, идут такие же вереницы с рабами — от нескольких человек до десятков. В основном, это омеги: миловидные, молодые и постарше. Некоторые совсем еще дети. Всех их гонят в сторону самого большого на востоке невольничьего рынка. Там людей покупают, словно скотину. Любой мусульманин, имеющий деньги и желание, может купить себе рабочую силу или наложника. И это в порядке вещей. Вскоре на горизонте показывается столица. Сначала — стены. Каменные, огромные, они кажутся бесконечными. Потом — купола, минареты, гавань, где вода темная от кораблей. Стамбул шумит — этот шум давит на виски после поглощающей степной тишины. Для новоприбывших детей и юношей столица чужда и враждебна. Колонна входит в город на рассвете. Люди на улицах почти не смотрят: кто-то спешит по делам, кто-то лишь скользит взглядом, оценивая товар. Да, именно так: товар. Флорин чувствует это кожей. Создается впечатление, что для мусульман христиане — не люди. Их ведут узкими улицами, потом — через ворота, за которыми шум понемногу стихает. Там — просторный двор, камень под ногами, высокие стены. Казармы: серые, строгие, без украшений. Место это похоже на тюрьму. Детей выстраивают в ряд. Веревки наконец снимают, но легче не становится: руки немеют, ноги дрожат. Некоторые падают — их поднимают, но уже без злости, без спешки. Теперь они внутри системы. Перед ними выходит старший — высокий, с седой бородой и холодным взглядом. Он говорит медленно, словно вбивает слова в головы каждого из них. — С этого дня у вас нет прошлого. Нет родных. Нет имен. Есть только служба, султан и Аллах. Флорин слышит, как Шаду рядом тихо втягивает воздух. Их делят на группы. Записывают рост, возраст, силу. Слабых отводят отдельно, более выносливых оставляют. Флорин замечает, как Шаду пошатывается, и делает шаг ближе, подставляя плечо. На это никто не реагирует — пока. Их ведут внутрь казарм: длинные залы, низкие нары, запах пота, мыла и старого дерева. Здесь нет углов, где можно спрятаться. Всем все видно. Им приказывают раздеться. Старую одежду — рубахи, пояса, обереги — забирают. Кто-то пытается спрятать крестик, но его находят и бросают в корзину, как мусор. Флорин чувствует, как внутри что-то окончательно обрывается. Потом — вода. Холодная, жесткая. Их моют быстро, без слов, смывая пыль и кровь. Волосы остригают коротко. В отражении мутной воды Флорин едва узнает себя. Он любил свои волосы, пусть они были редкими, но зато длинными, ниже пояса. Теперь они сострижены почти полностью. В отражении он — исхудавший, с впалыми щеками и тусклым взглядом. Им выдают новую одежду: простую, одинаковую. — Равенство, — говорят им. — Здесь все равны. После этого их снова ждет строй. — Подъем — с рассветом. — Молчание — закон. — Повиновение — жизнь. — Неповиновение — наказание. — Побег — смерть. — Жалость — слабость. Каждое правило звучит спокойно, без угроз. И от этого страшнее. — Вы будете учиться, — продолжают они. — Языку. Вере. Дисциплине. Владению саблей. Вы забудете, кем были, и станете великими воинами, защитниками империи и правоверных... ...Все, как в тумане, это словно происходит не с ним. Он говорил, что путь в Стамбул его не подчинит. Но сейчас чувствует себя опустошенным и лишенным чести. Изнурение голодом, жестокое отношение и чужие смерти, разрывающие его сострадающее сердце, почти лишили его разума. Но… не сломили волю. Ночью Флорин лежит на твердой поверхности, не в силах уснуть. Шаду рядом дышит неровно, слишком быстро. Он дрожит, как осенний лист на ветру, который вот-вот сорвется с ветки. — Теперь мы здесь… — шепчет бета, будто сам себе. — Что будет дальше? Я не хочу убивать… Не хочу захватывать земли, проливать кровь невинных христиан… но и умирать… не хочу… Флорин смотрит в потолок, слышит его тихий всхлип, потом еще один. Шаду дрожит и плачет, а омега не знает, как его утешить. Но разделяет его боль, воспринимая, как свою собственную. — Это не конец. — Но что, если… — Это начало, — договаривает Флорин, прикрывая тяжелые веки. За стенами гудит Стамбул. А внутри казарм начинается медленное, жестокое ремесло — превращение детей в оружие империи.***
Флорин нигде и не был, кроме своего и соседних поселков. Жизнь его была такой же, как у всех селян. Он управлялся по дому и в поле, пас овец, коз, доил их, ухаживал за ними. Стирал белье в речке, заготавливал ягоды, грибы и травы к зиме. Прял пряжу из конопли и хлопка, учился вышивать и шить, отбеливать полотно... Поэтому столица его впечатлила. Он мельком видел улицы, дома горожан и роскошные мечети. А теперь рассматривает казармы. Это длинные каменные здания с толстыми стенами. Узкие окна высоко под потолком пропускают свет скупо, полосами. Пол — холодный камень, стертый тысячами ног. Внутри всегда пахнет известью, дымом ламп и чем-то металлическим, неуловимым. Двор между корпусами пуст и строг, без деревьев; есть место для строя, наказаний и молитв. Нары идут вдоль стен ровными рядами: низкие, жесткие, одинаковые. Здесь нет личного пространства. Любой звук отражается эхом, любое движение заметно со стороны. Через несколько дней их снова выстраивают во дворе. Выходит имам — представитель духовенства в исламе. Его голос ровный, спокойный, речь понятна. Несмотря на то, что Флорин недостаточно хорошо знает турецкий, он все равно осознает, что сейчас их обращают в ислам. Им говорят, что прежняя вера — ложь, что теперь у них есть истина, закон и путь. Их учат первым словам молитвы, заставляют повторять, даже если язык спотыкается. Тех, кто молчит, не бьют — просто ждут, когда они тоже разомкнут губы, следуя стадному инстинкту. Флорин произносит слова, чувствуя, как они проходят сквозь него, не задевая сердца. Он думает о папе, церкви, о тихом голосе священника. И понимает: годы не сотрут ему память. После обряда им дают новые имена. Их не спрашивают, как их звали до этого. Просто называют. Флорин слышит свое новое имя и не откликается сразу. Его толкают. — Теперь ты так зовешься, — говорят. — Запомни. Тебя зовут Эльфинур. Эльфинур — значит, сияние дружбы. Омега качает кратко головой; почему-то это имя врезается ему в память, хоть подобных он раньше не слыхал. Шаду тоже получает другое имя. Он шепчет его себе под нос, словно боится забыть… или принять. Последним этапом обращения в ислам становится то, о чем никто не говорил вслух заранее. Их снова делят на группы, но уводят по одному. В комнате — несколько человек, которые делают это быстро и без объяснений. Нет ни трав, ни питья, ни слов утешения. Только крепкие руки и короткая команда. Им делают обрезание крайней плоти. Флорин терпит это, стиснув зубы. Раз надо, он будет терпеть. Лекарь проводит махинации, касаясь его плоти холодными пальцами. Боль приходит внезапно, ослепляюще. Флорин не выдает ни звука. Его выталкивают, зовут следующего. Кто-то кричит. Кто-то кусает губы до крови. Кого-то держат так крепко, что потом остаются синяки. Флорин не помнит, как возвращается на нары — кровать в виде деревянного настила на возвышении от земли. Мир вокруг сужается до пульса в висках и жгучей боли в области паха. Все еще кровоточит. Он не сразу замечает, что его друг рядом. Шаду дрожит и плачет, шепча что-то об унижении, свернувшись, как котенок, в клубок. Им ясно дают понять: их тела больше им не принадлежат. Ночью в казармах почти тихо. Флорин лежит, глядя в темноту, и повторяет про себя свое настоящее имя, снова и снова, как заклинание. Он еще жив. Он еще помнит. А значит — не все потеряно. «Имя твое — Эльфинур», — чуется шепотом в голове, словно наяву. Нет. Он не примет, не сможет принять. Омега закрывает глаза и видит то ли сон, то ли воспоминание. Опушка леса, шум Дуная в низине, а в небе — аисты, которые прилетели строить гнезда и растить птенцов. Слышится стрекотание насекомых, пение птиц и лягушек, его словно охватывает лавина зелени, вечернего солнца и звуков. А просыпается он от громкого удара в гонг. Пора вставать. Начался новый день.***
Флорин не оставляет идею сбежать, но теперь он смотрит на нее под другим углом. Пешком — далеко, ему нужен конь и запас денег. Путь предстоит опасный, полный хищников и разбойников, его могут ограбить или поработить. Желательно иметь хоть какие-то навыки борьбы, раздобыть оружие. И получше выучить язык, чтобы потом суметь выведать у людей, куда дальше держать путь, чтобы добраться до Валахии. Он составляет целый план. И на его осуществление ему нужно время. Дальше обращенных в ислам мальчиков ждет обучение. Как говорил отец Михай: «Знания — путь к истине». И омега решает прилежно учиться. Каждый день становится похожим на следующий. Подъем по удару в медный гонг. Строго на рассвете. Холодная вода для умывания, короткая молитва во дворе, где камень всегда сырой — босые ноги немеют от долгого соприкосновения. Потом прием пищи. Их учат сначала молчать и слушать. Язык — первое оружие. Для начала они изучают турецкий, арабские слова молитв, персидские выражения из книг. Их заставляют повторять вслух, пока язык не перестает спотыкаться. Ошибки исправляют резко, уже не брезгуя ударить розгой по пальцам, при этом приказав начать сначала. Память тренируют так же, как мышцы. Потом — Коран. Мальчиков сажают на циновки, которые являют собой плетеные коврики из камыша, дают дощечки с текстами. Имам читает строку — они повторяют. Снова и снова. Флорин ловит себя на том, что запоминает быстрее других. Слова ложатся в голову легко, он начинает понимать, что к чему. Видимо, у него предрасположенность к запоминанию нового. Шаду язык дается труднее. Он устает, путается, иногда просто смотрит в текст, не видя букв. Флорин тихо шепчет ему нужные строки, когда надзиратель отворачивается. За это его, бывает, наказывают теми же розгами: по пальцам или по ступням. Но он все равно помогает. Дальше — счет и письмо. Не для торговли — для приказов, списков, донесений. Их учат считать быстро и точно, писать разборчиво. Флорин неожиданно чувствует радость — странную, почти запретную. Знание дает опору. Знание — это то, что поможет ему добиться желаемого в будущем. Они изучают географию, историю империи, законы и порядок, и, конечно же, военное дело. Большую часть их обучения составляют как раз физические тренировки. И вот тут Флорин значительно уступает. Несмотря на то, что он закален тяжелой работой в поле — оказывается, тягать плуг это не то же самое, что махать саблей и биться в рукопашном бою. Ему не хватает ловкости и быстроты. Физически он много кому уступает. И это логично, учитывая то, что он все же омега. Природа не наделяет омег силой, их тело не может развить такие же мышцы, как у альф, даже с учетом постоянных тренировок. Со временем учителя и надзиратели замечают Флорина. Замечают то, что он управляется с науками намного лучше, нежели с оружием. — Ты хорошо учишься, — однажды говорит наставник. Это не похвала. Констатация. — Это пригодится в будущем. Тебя переведут в Эндерун, будешь учиться при дворце самого султана. Если продолжишь быть прилежным, сможешь получить должность и достичь высот. Чиновником станешь. Флорин кивает. Ночью, лежа на нарах, он повторяет выученные строки Корана и тут же — старые молитвы, вполголоса, так, чтобы никто не услышал. «Бога нет», — слова папы. «Бог дарует нам преграды, чтобы испытать веру», — слова Михая. Флорин застревает где-то между двух противоположных мнений, но все больше склоняется к папиному. Да, он продолжает молиться — но, кажется, молитвы его уходят в никуда.***
Лето близится к концу, а это значит, что ему исполнилось четырнадцать. Флорин думает об этом, застыв на миг, и в это же время получает палкой по лбу. — Эй! — сердится омега, ухватив свою палку и ударив противника в ответ. Однако более сильный альфа легко побеждает его, надавав деревяшкой по спине и бокам. Больно, обидно, но Флорин встает и продолжает нарываться. Он и так весь в синяках, но не прекращает попыток научиться управляться с деревянным подобием сабли. — На тебе! Получай! — Флорин кидается в бой с тем же альфой, махая палкой невпопад. Но ловкий соперник его побеждает, ударив по ноге и заставив преклонить пред собой колено. И начинает смеяться над ним, потешаясь, что место Флорина у его ног. Тогда оскорбленный омега впивается зубами в его руку, чуть не откусив палец — учитель еле разнимает их. После этого омегу наказывают за нарушения правил. Десять ударов розгами по пяткам. Это неимоверно больно… Они тренируются на специально построенной для этого площади. За ними наблюдают несколько наставников, которые шепчутся между собой, решая, куда кого отправить. Самые способные отправятся в Эндерун, остальные продолжат обучаться военному делу и по истечении шести лет перейдут в янычарский корпус, поступив на службу уже официально. Они будут получать жалование, ходить в походы, подавлять восстания и завоевывать земли. Некоторые будут следить за порядком во дворце и охранять знатных пашей, а также самого султана. Наступает осень, за ней — зима. В казармах холодно, каменные стены изнутри покрываются изморозью. Там, на Дунае, зимы суровее — снег порой засыпает деревушки по крыши. Но холод на востоке ощущается иначе. Он более колкий. В казарме нет очага, у которого можно согреться. Они ходят в общие места, где разведены костры и стоят печи. Там и греются, чтобы совсем не окоченеть. Наставники говорят, что холод должен закалять: они обязаны привыкнуть и выработать иммунитет, чтобы потом в походе не слечь после нескольких морозных ночей. С приходом весны их таки распределяют. И Флорин вместе с Шаду — и десятком других учеников — отправляются в Эндерун. Эта школа — для тех, кто в будущем может попасть на хорошие должности во дворце или в гареме. Флорин не планирует пользоваться возможностями, ему это не интересно: он хочет на родину, и это все, что ему нужно. Его подчинение временно. Их переселяют в новое жилище, похожее на казармы, но обустроенное немногим лучше. И, казалось бы, худшее позади… но кто же знал, что на самом деле творится за стенами этого учебного заведения?! Что старшие ученики издеваются над младшими, разбирая их к себе в услужение и распоряжаясь их телами, как им вздумается?.. Флорина спасло лишь то, что он мал по возрасту и не особо привлекательный. А вот Шаду… везение обошло его стороной. Одного дня, войдя поздно в общую комнату, Флорин застает неприглядную картину. Он видит раздетого Шаду на коленях и стоящего возле него со спущенными штанами альфу. Член этого самого альфы оказывается во рту бедного беты. Шаду пробует отстраниться, но его тут же возвращают, продолжая вторгаться в его рот. Насильно. — Отцепись от него, сейчас же! — поднимает голос Флорин, схватив кочергу, стоящую у камина. — Не то отобью тебе все, что между ног! — О-о… а ты попробуй, маленькое страшилище, — смеется альфа, а двое других бет, постарше, хохочут, рассевшись на тахте. — Что, тоже хочешь и завидуешь, что на тебя никто не смотрит? Шаду, стирая слезы, отползает, а вот Флорин, вскипев от ярости, надвигается, зажав в руке металлическую кочергу с завернутым под прямым углом концом. — Зря ты так, я же не шучу, — он обнажает зубки, словно хочет зарычать по звериному. — О, ты у нас буйный такой? Иди-ка сюда, научим тебя хорошему поведению, старших нужно уважа… А-а! Слова альфы переходят в дикий крик, потому что Флорин слишком резко кидается на него — и что есть силы бьет в пах. По самому уязвимому. Он успевает ударить трижды острым концом, прежде чем альфа сгибается вдвое, продолжая неистово орать. Он падает на колени, а на кафельный пол капает кровь: алая, яркая, словно ягоды калины на снегу. Двое бет в испуге соскакивают, смотря на Флорина, который все так же сжимает «орудие кастрации», взмахнув им в их сторону. — Эй, эй! Тише ты! Мы уже уходим. Уже уходим! — И чтобы больше никто его не касался, поняли?! Будете со мной иметь дело, — произносит Флорин с небывалой уверенностью и злостью, пока раненый альфа теряет сознание от болевого шока. Шаду же в спешке одевается, продолжая шмыгать носом, и подходит к нему, трясясь. Он перепуган и, заметно, сдерживает рвотные позывы. — Что же теперь будет… что же будет, о, Аллах, — сокрушается бета. — Тебя выпорют, изобьют! Ты не должен был… вмешиваться… они давно ко мне пристают… — Больше не будут, — Флорин хмурится, его тоже трясет от эмоций. Он протягивает руку к миловидному лицу беты и поправляет его отросшую челку, заправляя пряди за ухо. — Не плачь. Ты должен бороться за свою честь. Тебе уже семнадцать, ты, считай, взрослый. Отстаивай себя. — Но… как я могу… если они даже альф, того, в зад… имеют… Альф! Как можно! — Шаду рыдает, повиснув у него на плече. Флорин одной рукой держит его, не давая сползти на пол, а второй все так же сжимает металл. Рука горит. Взгляд его устремлен на альфу. Тот лежит неподвижно, словно мертвый. По кафелю медленно расползается лужа крови… «Вижу на руках твоих кровь», — проносятся в голове слова колдуна. А он ведь даже не дрогнул. Защита друга — грех?.. Тогда он отказывается верить в такого Бога, для которого греховным является убийство во имя спасения ближнего. Он себя виновным не считает. Смотрит, сжав зубы, и душа его полнится злобой. Надзиратели и евнухи прибегают быстро. Они, оценив ситуацию, хватают Флорина и бросают в темницу. Для него ничего не стоит переждать ночь в темном закрытом помещении, крыс он тоже не боится. Флорин думает о наказании. За убийство в стенах школы он сам может поплатиться жизнью. Не стоило вести себя так импульсивно, но менять что-либо поздно. Утром он предстает перед евнухами, учителями и улемом, многоуважаемым ученым мужем и знатоком священного писания. Тот сидит на диване по центру комнаты у стены, седая борода его доходит до середины груди, а голову украшает пышный тюрбан. — Ты ли ранил Баязеда, повредив его плоть? — Я, — кивает Флорин, посмотрев улему в глаза. — Ты знаешь, что полагается тебе по закону за это преступление? — Знаю, сто ударов розгами и палками, и покаяние нагим, стоя на мраморе сутки, преклонив колени. Без права даже шелохнуться. Без воды и пищи. — Так по твоему заслуживаешь ли ты быть наказанным за содеянное? Признаешь ли свою вину, Эльфинур? — спрашивает старик, медленно кивая головой в такт своим словам и почесывая бороду. — То, я что ударил его, я признаю, — отвечает Флорин. — Но почему же вы, многоуважаемый улем, не спрашиваете, чем он это заслужил? Выслушайте меня. Известно ли вам, что ваши старшие ученики, Баязед в том числе, принуждают младших к соитию? Разве в священном Коране написано, что подобное позволяется? Разве указано, что бет и даже альф можно брать силой, используя как омег? Я зашел в комнату и увидел, как Баязед издевался над Шаду, принуждая его к порочному делу. И… я пытался защитить его, моего друга! — Чем докажешь ты свои слова? Есть ли четыре свидетеля, которые могут подтвердить твои обвинения? — хмурит седые брови старец. — Да… есть. Первый из них — Шаду, то есть, Садек. Думаю, Ляла, Амир и другие из младших могут подтвердить. — Эй, аги, приведите указанных сюда. Немедля. Евнухи вскоре приводят десяток бет и альф. Те напуганы, не понимают, что от них хотят. Но улем обращается к ним, перечислив обвинения, выдвинутые Флорином, и спросив, подтверждают ли они их. Из десяти подтверждает только Шаду. Остальные молчат, потупив взгляды, отрицательно качнув головами. Они боятся, им стыдно. Ни один не признается, что с ним творили нечто похожее. Хотя Флорин уверен, что еще как творили. — Они не хотят признать, что их честь опорочена, — вступается Флорин. — Пусть лекари осмотрят их; я клянусь, что они обнаружат повреждения, подтверждающие мои слова. — Достаточно, — говорит улем, взмахнув рукой. Он делает жест, и евнухи уводят остальных. Оставляют только Флорина и Шаду. — За то, что ты, Эльфинур, солгал и нарушил закон, я назначаю тебе пятьдесят плетей, с учетом того, что вину ты признал. Так же назначаю покаяние, сутки на мраморном полу во внутреннем дворе. А тебе, Садек, за ложное подтверждение, полагает тоже всыпать плетей. Десять. Таков закон. — Но… но Эльфинур сказал правду! Они в самом деле меня, со мной, и с другими тоже такое творили!.. — оспаривает Шаду, боясь болезненного наказания ни за что. — Это несправедливо! — Молчи, если не хочешь получить больше, — шикает на него евнух сбоку. — Иди прочь, не смей спорить с решением уважаемого учителя. Он вынес приговор по закону. Благодарен будь, что из школы тебя не выгнали! — Но… — Тише, — шепчет Флорин, кинув взгляд на друга. — Повинуйся. Пошли, пока не стало хуже… Позже омега узнает, что Баязед потерял много крови, его едва спасли. Половые органы пришлось отрезать, так как началось заражение мягких тканей. Теперь ему путь только во дворцовые евнухи — а он хотел стать пашой или придворным ученым. Баязед и правда не был обделен умом, знал Коран наизусть и разбирался в науках. Но при этом имел непомерную гордыню: ставил себя выше других и считал, что любой проступок сойдет ему с рук; пользовался более слабыми, удовлетворяя свои потребности, многих искалечил, но никто не посмел жаловаться. И, как результат, Баязед лишился достоинства. Под корень. Флорин ни на секунду не посчитал себя виновным. И не считает до сих пор. Но наказывают его по всей строгости. Бьют до кровавых полос, превращая спину в сплошное месиво. Это настолько больно, что Флорин не сдерживает мычания, тихих вскриков и даже проклятий. Из глаз текут невольные слезы. Он унижен в этой чужой, темной стране. Закон? Справедливость? Они называют себя правоверными, а на деле творят грязные вещи, прикрываясь религией, как щитом. Флорин сжимает зубы так сильно, что челюсти немеют. Последние удары он уже практически не чувствует. По спине стекает теплая кровь, больно даже от веяния ветра. Его отводят прочь, дают немного передохнуть, пока обрабатывают спину обеззараживающей мазью и перематывают торс тканью. Им ведь приказано наказать, а не убить… После этого, не дав даже глотка воды, его выводят во внутренний дворик. Ставят на колени недалеко от фонтана — чтобы вид на воду усиливал жажду в стократ. Говорят — молись. Вымаливай прощение у Аллаха. Флорин стоит, еле дыша, пытаясь сглотнуть, но в горле сухо — и ощущение это возвращает его во времена, когда их гнали на восток под палящим солнцем… Хочет ли он молиться? Может ли? Ха… Их учат, что нет Бога, кроме Аллаха. Но ему хочется сократить до сути, оставив лишь – «Нет Бога». Омега обнажен. Ему сложно стоять на твердом холодном мраморе, спина болит так, словно на ней сплошная рана — чувство, будто вся кожа содрана до костей. Он больше не пытается прикрыться. Просто застывает, смотря в никуда. Просить пощады — не в его характере, он будет терпеть до последнего, пока не свалится без чувств. Так и происходит. Где-то под утро, когда жажда, желание опорожнить мочевой пузырь и боль превозмогают, он просто заваливается набок, наконец утонув в забвении. После этого Флорин проваливается в состояние горячки. Жар не спадает несколько дней. Видятся ему родные края — и аисты, которые строили гнезда прямо на крышах домов. Ему снится, что Дунай снова вышел из берегов. Наводнение, воды по колено — а пальцы щекочут высокие травы, утонувшие почти полностью. А неподалеку карпы: крупные, они нерестятся, и можно поймать их голыми руками… Весна. Или лето? В бреду он отрывками видит жилище колдуна. Его бесцветные, нечеловеческие глаза, его костлявые руки, скользящие по ладони, по линиям к запястью. «Борьба. Власть. Кровь». «Мурад». Мурад? Кто такой Мурад?.. Прошептав это имя во сне или наяву, Флорин наконец распахивает глаза. Жар уходит.
