Эльфинур Султан. Восхождение

1501 год, Стамбул, дворец Топкапы

Территория дворца Топкапы огромна. Это не одно сооружение, а целый комплекс: город внутри города. Снаружи он выглядит сдержанно, почти сурово, но это обман: роскошь спрятана внутри, за высокими стенами и воротами. Стены эти служили защитой при войнах и восстаниях, которые затрагивали Константинополь — нынче Стамбул — веками. Столица переходила из рук в руки. Но последние двадцать лет она является сердцем Румелийской империи — после распада Османской империи на две части. Павильоны из белого камня, крыши с изящными куполами, стены, покрытые изразцами с растительными узорами: тюльпаны, гвоздики, виноградные лозы… Белый мрамор, камень, золоченые детали, сады и дворики. Этот дворец — не только место, где обитает султан со своей семьей и гаремом. Тут проводятся заседания Дивана — паши и беи решают судьбу империи, принимая новые законы. Тут живут на постоянной основе несколько тысяч слуг и янычаров. И определенное место выделено так же и под Эндерун, где обучаются будущие дворцовые прислужники, учителя, чиновники, духовенство… Топкапы устроен так, что человек постепенно теряет ощущение внешнего мира и принимает внутренний порядок как единственно возможный. Тут каждый — часть системы. Флорин чувствует это особо остро. Постепенно раны на спине затягиваются. Останутся шрамы, но Флорина это не волнует, он не переживает за внешность. Омега продолжает посещать занятия, продолжает изучать окружающий мир, людей, но не теряет бдительности. У него нет времени на мысли о плохом, потому что он учится. Без конца. Добавляются новые науки, недоступные простым янычарам: философия, математика, астрономия, каллиграфия, музыка и поэзия… Омега большой уклон делает на географию, изучение морских и сухопутных путей, то, как можно ориентироваться по звездам и светилам. Он выделяет для себя то, что поможет ему в будущем вернуться на родину. Вечерами омега перерисовывает карты — до мелочей. Он уделяет внимание каждой реке, каждому городу. Ставит отметки и прокладывает будущий путь. Изучает астрологию, перечитывая толстые книги. Медленно, монета к монете, он собирает деньги. Им дают малые, но выплаты. Хоть что-то. Омега пока не знает точной даты, когда решится уйти. Охрана тут хорошая, ведь это дворец самого Падишаха, великого султана Баязида. Тут и муха не пролетит без ведома… Флорин что-нибудь придумает. Он обязательно выберется за эти стены, а потом — за стены самой столицы. И будь то по воде или по суше — но уедет туда, где оставил свое вырванное из груди сердце. В один из дней на территорию Эндеруна приходят несколько старших янычар. Среди них Флорин узнает… Али агу. Он даже невольно улыбается, кивнув ему головой. Оказывается, ага пришел его навестить, посмотреть, как он ужился на новом месте. Позже Флорин с разрешения евнухов отходит с гостем в сад во внутреннем дворике. Там расположено несколько фонтанов, растут кипарисы, травы, между ними проходят мощеные дорожки. Эта капля природы в оковах каменных стен радует глаз. — Я вижу, из тебя будет толк. Тебе дается изучение языков и наук. Ты сможешь добиться успеха, если сам того пожелаешь, — говорит Али ага, сложив руки за спиной и неспешно шагая вперед. — Станешь учителем, ученым, имамом или бэем, бейлербеем, пашой. Перед тобой открыты большие возможности. — Я не учусь с целью стать великим, мне нравится изучать что-то новое, — говорит Флорин, кинув взгляд на четкий профиль аги. Тот в военном одеянии, на поясе прикреплена сабля в ножнах, украшенных узорами из серебра. — Что же вы делаете в столице? Я думал, вы снова отправились собирать дань. — Это в прошлом. Меня повысили. Мне дарована честь защищать одного из наследников: шехзаде Эмира, самого младшего. Скоро он отбудет в санджак наместником, я поеду вместе с ним. В Бурсу. — Это очень ответственная работа, — вздыхает Флорин, медленно передвигаясь по дорожкам, смотря на кусты высаженных в прошлом году роз. Возможно, к лету они зацветут. — Младшему шехзаде не стать султаном… — Кто знает. Одному Аллаху известно, который из четырех наследников взойдет на престол. Осман, Ахмет, Мурад, Эмир. — Мурад? — омега словно чувствует мурашки по спине. — Ах… да, я особо не вникал в то, как кого зовут. У султана много детей. — На мой скромный взгляд, для империи нет лучше наследника, чем старший — Осман. Эмир хоть и мал, но тоже подает большие надежды. Ахмет слишком болезненный, а Мурад… поговаривают, не в себе. Жестокий и безумный султан приведет империю к краху. Сейчас непростые времена. Враги окружают со всех сторон: с востока Анатолия, с запада Европа. Ты в этом мало что понимаешь, но я вижу многое. Если империю не завоюют внешние враги, то ее развалят внутренние. — Да пусть хоть на части ее раздерут, мне нет до этого дела, — пожимает плечами омега, почему-то думая о «безумном» Мураде. — Мне есть. Это мой долг: бороться за благополучие династии, за ее священные земли, — говорит Али, посмотрев ему в глаза уверенно и строго. — И все же, как им удается… делать из вчерашних порабощенных христианских детей таких преданных фанатиков? — шепчет себе под нос омега, но янычар все слышит, хмыкнув в ответ. — В любом случае, я вернусь домой, поэтому мне все равно на судьбу Румелии и на то, кто будет править после султана Баязида. Даже если это будет Мурад. Меня это не касается. — Не зарекайся, мальчик, — качает головой Али ага, звякнув доспехами. Он останавливается, протянув тяжелую руку и водрузив ее на плечо омеги. — Мой тебе совет: подумай сам, какие возможности ты упускаешь. Хочешь ли ты на самом деле вернуться и пасти овец и вспахивать поле? Или воспользуешься шансом стать кем-то большим, чем простым пастухом? Ты мог бы заработать уважение правоверных, у тебя был бы дом, золото. Ты бы забрал папу к себе и зажил бы с ним, не зная горя. — Власть имущие рано или поздно заканчивают плохо. Не хочу я наживать врагов, слаб я для того, чтобы бороться. Нет у меня непомерных амбиций — и никогда не было. — Эльфинур, — хмыкает Али, убрав руку с его плеча и нахмурившись. Альфа смотрит внимательно в его глаза. — Я вижу в тебе силу. Силу, которая способна противостоять тысячам врагов. Твое место тут — в Румелийской империи. Подумай об этом, не спеши. Флорин качает головой. — Мне бы хотя бы увидеть его… хотя бы весточку передать, — тихо говорит омега, уперто отказываясь рассматривать другие варианты собственного будущего. — Мой бедный папа… Возможно ли это? — Я больше не поеду в те края, но есть у меня знакомые, которые скоро отбудут туда за данью. Если имеешь желание, напиши. Я передам с ними послание твоему папе. — О… О, Аллах, — Флорин радуется непомерно. Он на радостях чуть ли не кидается обнимать агу, но вовремя приходит в себя. Он убегает в комнату, которую делит с несколькими другими учениками. Там он достает перо, чернила, бумагу, которые использует на уроках каллиграфии. Садится на пол за низкий столик и пишет. На славянском, чтобы отец Михай смог это прочитать. Он выводит букву за буквой, а руки потеют и дрожат. «Дорогой папа, это я, твой сын Флорин. Со мной все хорошо. Я нахожусь в Стамбуле, тут я учусь в школе при дворце, но в будущем приеду домой. Я обязательно вернусь, как и обещал. Надеюсь, ты в добром здравии, не ворчишь, не плачешь и ждешь меня. И я тоже жду нашей встречи, люблю тебя и обнимаю». Довольно кратко, но расписывать у него нет времени. Омега добавляет туда точное название поселка, холма рядом и монастыря, указывает имя отца Михая. Он дует на чернила, чтобы те быстрее высохли, потом сворачивает лист и бежит обратно во внутренний дворик — Али ага его ждет. Отдав письмо янычару, Флорин благодарит его от чистого сердца. Когда ага уходит, Флорин возвращается к занятиям, на душе теперь легче. Папа хотя бы будет знать, что он жив. Возможно, это уменьшит его страдания.

***

Раскол Порты. Так называют 1481 год, в котором Османская империя распалась на две части — Румелию и Анатолию. После смерти султана двое шехзаде-наследников не смогли поделить трон. Началась кровопролитная война, в результате которой империя раскололась — и обе ее части провозгласили себя Истинной Портой. После этого войны не прекратились: братья продолжили бороться за территории, каждый из них хотел захватить земли другого и воссоздать прежнюю великую страну. С годами линия фронта перестала двигаться, война перешла в холодную фазу. А теперь кажется, словно между ними мир: но это иллюзия. И Румелийская, и Анатолийская империи наращивают силы, чтобы в будущем начать наступление. А пока этого не произошло, они активно расширяются: Румелия в сторону Европы, Анатолия — в сторону Египта и Сефевидского Ирана. Флорин не хочет вникать в политическую ситуацию, но он вынужден изучать и это. Все же, что бы он ни говорил, но ему интересно. Он начал задумываться о словах Али аги. Флорин и правда не хочет провести остаток жизни то в хлеву, то на поле, то у печи. Он бы желал стать учителем для детей и быть при монастыре, либо же духовным наставником. Но… беда не только в том, что он уже обращен в ислам, но и в том, что он — омега. И не имеет права практически ни на что, ведь в рамках их общественного мировоззрения, омеги созданы для того, чтобы рожать, воспитывать детей и вести хозяйство. В отличие от христианского мира, в исламском намного больше ценится образование. Даже рабов тут учат Священному Писанию, порой письменности; открыто много школ, где обучают не только альф и бет, но и омег. Последние так же получают блестящее образование в гаремах: будь то султанский гарем, или гаремы богатых, знатных чиновников. Но в остальном, отношение к омегам тут ничем не лучше: особенно если они рабы. Флорин желает притворяться бетой до конца своих дней. Он надеется, что его запах никогда не проявится: не будет у него ни течек, ни детей, ни альфы, который бы помыкал им и командовал. Жаль только, что у судьбы другие планы. И как бы Флорин ни пытался, есть вещи, на которые он не сможет повлиять.

***

Весна проходит быстро, как одно мгновенье. За ней — лето, такое же жаркое, как прошлогоднее. Снова быть голоду. Снова с вассальных королевств и захваченных деревень будут сдирать завышенные налоги. В Стамбуле голод не ощущается так же, как он ощущается в других городах. Сюда провизию свозят в первую очередь. Флорину пятнадцать. Он окреп и стал еще выше, уже не такой худой, волосы начали отрастать, но запах так и не появился. Он все так же прилежно учится, а вечерами, пока другие разгуливают, общаются и играют на музыкальных инструментах в саду, он сидит в комнате и бросает заточенный кинжал в деревянных круг, повешенный на стену. Снова и снова. Пока не попадает в цель. А попадает он редко: все же, владение оружием дается ему непросто. Он тренирует скорость и точность. Соседи по комнате считают его странным, многие обходят стороной. Омега не дружелюбный, отстраненный. Он стал слишком уж горделивым — сам себя превозносит, и из-за этого другие его недолюбливают. Но не Шаду. Шаду, несмотря ни на что, рядом с ним. Флорин в очередной раз бросает кинжал. Тот, перекрутившись в воздухе, застревает на краю дощечки. Далеко от центра. Омега подходит, вытаскивает и бросает. Опять не попал… Военное дело — его слабая сторона. Но он все равно пытается, считая, что упорством можно добиться чего угодно. Замахнувшись в очередной раз, он останавливается. В комнату заходит Шаду. Флорин опускает оружие, прячет: он и так достал его с большим трудом, своровав у одного стражника в саду, пока тот беседовал с евнухом. Если кто увидит — отберут и накажут. — Ты… снова? — бета подходит ближе, поправив слегка волнистые волосы, которые выбились из хвоста. Он довольно потрепан и выглядит неспокойным. Несложно догадаться, что его снова домогались. Шаду похож на омегу: черты мягкие, миловидные. Фигурой он тоже хорош. Поэтому на него имеется спрос в месте, где по сути нет и не должно быть ни одного омеги, а у взрослеющих альф играют гормоны… — Но зачем ты это делаешь? — спрашивает бета, кивнув на истыканную дощечку. — Я просто хочу выжить, вот и все, — отвечает Флорин, посмотрев на него еще раз. Замечает, что одежда надорвалась у воротника. — Кто на этот раз? — Дамир… — Ты отпор дал? — Да разве могу я… кто я… а кто он, — бета оглядывается. — Он сын столичного чиновника — что ему будет? А меня снова изобьют плетьми, если скажу… Омега вздыхает. И правда, таким ничего не будет. В Эндерун попадают не только ученики янычарского корпуса, но и некоторые дети из богатых семей мусульман. Их родители хотят для них больше возможностей — поэтому отправляют их набираться знаний, в надежде, что их отпрыски в будущем построят блестящие карьеры. А вообще… наставникам, евнухам, стражникам давно известно, что некоторые из этих молодых альф творят бесчинство, унижая, насилуя других учеников. И все молчат, закрывая глаза на, казалось бы, противоправное деяние. Юношам все сходит с рук. — Ты все равно должен научиться избегать этого. Не позволяй им помыкать собой. — Легко тебе говорить… — Шаду опускает голову. — Будь ты на моем месте… — Я бы умер сам, но не дался бы, — прерывает его Флорин, но тут же смягчается, вздыхая. Приобнимает друга, словно извиняется за то, что не умеет его правильно поддерживать. — Не знаю... Должен же быть какой-то другой выход… Шаду кивает. Кажется, в его голове зарождается тот самый выход. Бета чувствует себя униженным и растоптанным. Им пользуются, как омегой, насилуя порой по несколько раз за вечер. Он не может к этому привыкнуть. Его задний проход болит и кровоточит, ведь его тело не вырабатывает смазку, а те альфы не беспокоятся о подготовке, суют сразу и делают свое дело. Шаду каждый раз больно, как в первый, и каждый раз в той же степени обидно. Его гордость давно растоптана, в справедливость и защиту со стороны надзирателей он не верит. Вот и остается… мечтать об отмщении. Шаду тоже порой хочет схватить кочергу и отбить паршивым альфам их половые органы. Но он боится наказания: помнит, как тогда измучили Флорина. И знает, что ему бы в таком случае досталось бы куда больше. Потому что Баязет был бывшим невольником, а эти насильники — из знатных семей. Если бета навредит хоть одному из них, его потом не пожалеют. Семьи альф разыщут его и жестоко накажут, покарают смертью. А с кого убудет, если один маленький бета навсегда исчезнет? Люди и так мрут каждый день от голода, оспы, войн… Через неделю о нем никто и не вспомнит. Шаду доведен почти до отчаяния. Он уже согласен на что угодно, лишь бы прекратились унижения и боль. Флорин же не полностью его понимает, поэтому не может подобрать слов, чтобы его утешить. Он говорит ему бороться, когда как борьба муравья со львом бессмысленна: да, букашка может укусить, но лев все равно ее раздавит. Ситуация кажется безвыходной. — Нужно идти… — Не иди туда, — Флорин хватает его за руку. Сегодня праздник, музыка, песни, танцы. Старшие ученики решили развлечься, а надзиратели позволили им это, несмотря на строгие правила. — Я не пойду, не иди и ты. — Меня все равно утянут… — бета, опустив голову, вытягивает руку из руки друга и уходит. Флорин провожает его взглядом и нащупывает в кармане кинжал; пока никого нет, стоит продолжить тренировки. Но… на душе неспокойно. Что-то произойдет, он чувствует. Нужно быть настороже. Шаду же направляется в одно место: в саду, в щели между фонтаном и стеной, припрятан маленький пузырек с желтоватой жидкостью. Одной капли достаточно, чтобы убить. Яд он этот выменял у заглянувшего сюда по делам торговца — отдал за него все свои деньги. Надоело ему терпеть, плакать и молить Аллаха, чтобы мучение закончилось. Флорин прав, нужно искать другой выход. И выход тут один. Муравей может убить льва только в том случае, если он ядовит. Позже Шаду добавляет содержимое пузырька в вино, незаметно подмешав в кувшин. Он разливает напиток из крымского, отборного винограда прямо по чашам, из которых и пьют несколько альф. Праздник идет, как надо. Избранные на роль омег беты и альфы танцуют, развлекают игрой на инструментах. Другие давно смирились со своей участью — но только не Шаду. И когда все расходятся, бета остается со своими «жертвами» один на один. Они тянут его к себе, начиная лапать, трогать, целовать. Думают поразвлечься — но тут яд наконец начинает действовать. Шаду отскакивает от них. Дрожит весь — через миг выскакивая за дверь и закрывая ее на ключ. Альфы оказываются заперты внутри. Вот и все. Они кричат, корчатся, бьют слабеющими руками в двери, а бета стоит и плачет — он молится, чтобы Аллах помиловал его душу. Он пропал. Он запятнан грехом. Но жалеет ли он об этом? Нет. Он боится. Потому что знает, что его теперь ждет. Флорин же не выдерживает, ведь Шаду все нет и нет, а уже ночь. Он берет масляную лампадку, зажженную изнутри, и идет темными коридорами в дальнее, северное крыло. Вокруг тишина — как в склепе. Ни звука. Только ближе к самым отдаленным покоям омега улавливает всхлипы. Кто-то плачет. И судя по всему, это Шаду. Снова обидели? Нужно что-то предпринять, да сколько можно?.. Он находит друга сидящим на полу. Тот трясется, ничего толком сказать не может. Отползает от двери и указывает на нее, а из его руки вылетает ключ, который омега сразу же подбирает. Флорин отпирает дверь, он злится сильно, настолько, что снова готов порезать всех и вся. Кинжал у него при себе. Но… неожиданно в комнате он видит пятерых альф на полу. Сначала можно подумать, что они пьяны — но храпа не слышно. Только фитиль потрескивает в свечах — и колышется пламя, ползущее по стенам бликами. Осознание приходит мгновением позже, когда он замечает пятна крови. Они мертвы. Отравлены. — Шаду… О, Всевышний, Шаду, что ты наделал?! Ты… себе смертный приговор подписал! — омега отступает на шаг, чуть не выронив лампадку. — Они сразу поймут, что это ты! — Поймут… знаю… остальные укажут на меня, скажут… что это я оставался тут… — всхлипывает бета, поднимаясь, пошатываясь. — Я не мог поступить иначе! — Нужно бежать, — тяжело дыша, шепчет шокированный Флорин, смотря в упор на лицо одного из трупов: на гримасу ужаса, на кровь, что уже успела засохнуть под носом и на губах. — Но как… мы не сможем, охрана не пропустит… Флорин же не медлит. Он переступает через труп, заходя внутрь. Разливает растопленный животный жир из лампадки по коврам — и поджигает. Он ставит свечи у занавесок, зажигает подушки и мягкую тахту. Пламя разгорается вмиг, охватывая диваны у стен, ковры, деревянные части стен, балки под потолком… Флорин выскакивает, закрывая дверь обратно. Он хватает оторопелого Шаду за руку и тащит прочь силой. Нет времени. Пожар скоро заметят. Его спишут на случайность — альфы напились вина и забыли потушить свечи. Но нужно действовать, пока шанс не упущен… В комнате Флорин закидывает вещи в узелок. Немного еды, монеты, одежду, карты и книгу по астрологии. Завязывает и ждет, пока Шаду сделает то же самое. Он делает все это импульсивно, на эмоциях. — Быстрее, — шикает омега. А тем временем, пламя охватывает северное крыло построек. Стражи замечают дым, а вскоре языки пламени, вырывающиеся из окон. Начинается паника. В Топкапы пожар! Просыпаются слуги, янычары прибегают с ведрами. Воду черпают, носят, пытаются потушить… И в этой суматохе никому нет дела до того, что двое учеников выскакивают за главные ворота. Флорин бежит, что есть силы. Только когда под ногами вместо мрамора появляется земля, он понимает: они снаружи. Оба бегут, не останавливаясь: вдоль стен, улицами Стамбула, минуя площади, рынки, хамамы, медресе, мечети… Они уходят подальше от Топкапы, как тени скрываясь в ночи. За спиной — султанский дворец. Впереди — Босфорский пролив и причал. К рассвету город меняется. Порт Стамбула встречает их гулом. Воздух густой: соль, рыба, деготь, дым, человеческий пот. Крики на десятках языков смешиваются в единый звук. Скрипят канаты, бьются о борта волны, хлопают паруса. Хаос... На причалах толпятся люди. Матросы с голыми по локоть руками тащат тюки, бочки и мешки с зерном: похоже, пришла очередная дань. Торговцы кричат, расхваливая товар: пряности, ткани, сушеную рыбу, оливки... Слышится звон монет — жизнь тут идет в быстром темпе. Флорин теряется. Он на время забывает о пожаре и трупах на полу. Тут много бедняков. Слепые старики, дети с протянутыми руками. Они сидят прямо на камнях вдоль построек, а на них даже никто не смотрит: видимо, все привыкли. Кто-то тянет Флорина за рукав, бормочет просьбу. Он отворачивается — не потому, что черств, а потому, что боится из жалости отдать все свои деньги. А они ему самому нужны. Чуть дальше — другое зрелище. Работорговцы ведут цепочки людей: альфы с опущенными головами, омеги с пустыми глазами, подростки, слишком тихие и худые. Веревки на запястьях указывают на их статус рабов. Их подгоняют короткими командами. Кто-то спотыкается — его дергают, не останавливаясь. Невольничий рынок скоро наполнится свежим товаром. Шаду сжимает руку Флорина. — Это… а что, если нас снова пленят? — шепчет он. — Не пленят, — отвечает Флорин. — Мы уже мусульмане. Нас не имеют права продавать. Торгуют только «неверными», иноверцами. Нами — нет. Они пробираются к краю причала, где стоят корабли и рыбацкие лодки. Мачты тянутся к небу, как голые деревья осенью. Флорин останавливает моряка с обветренным лицом. — Скажи, — быстро говорит он на турецком, стараясь унять дрожь в голосе. — Есть ли корабли, что пойдут по Черному морю… к устью Дуная? Моряк смотрит на него внимательно, оценивающе. Потом качает головой. — Не сейчас, мальчик. Ветра плохие, тьху, — незнакомец сплевывает под ноги соломину, которую жевал. — Через две недели, может. Не раньше. Флорин чувствует, как внутри что-то холодеет. — Две недели… — повторяет Шаду едва слышно. — Ждите, если надо, — бросает моряк и уходит. Они остаются стоять у воды. Солнце поднимается, освещая порт, и Стамбул еще сильнее утопает в хаосе. Флорин никогда еще не видел так много людей разных национальностей и уровня достатка в одном месте. Плохо это, что нечем пока добраться. И ждать опасно. Да, они могут затеряться в толпе — но что, если их будут искать? Что, если поджог и смерти тех альф повесят на них? Объявят преступниками? Флорин устроил пожар не абы где, а во дворце Топкапы. И неведомо, какой в итоге вышел урон и сколько еще невинных людей погибло. Флорин винит себя, думая об этом. Возможно, никто не погиб, но сомнения точат его изнутри так же, как жуки точат древесину. Флорин смотрит на корабли, уходящие в море, и сжимает кулаки. Дунай далеко отсюда. — Мы не можем ждать здесь, — говорит он наконец. Шаду кивает, глаза у него полны страха, его все еще трясет. — Тогда… что мы будем делать? Флорин еще не знает ответа. Но он знает главное: назад пути нет.

***

Они уходят из порта, не оглядываясь. Флорин ведет Шаду узкими улочками, он планирует покинуть Стамбул и добраться пешком до следующего портового города, уже на берегу Черного моря. Они попадают в более бедные районы. Здесь дома жмутся друг к другу, стены облуплены, в сточных канавах застаивается вода. На рынке старья они меняют дворцовую одежду на тряпье: рваные накидки, потертые пояса, обувь, которая подойдет для долгой дороги. Флорин специально пачкает лицо пылью, Шаду рвет подол рубахи. Теперь они — простые странники без имени и рода. К вечеру столица остается позади. Купола исчезают, шум глохнет. Дорога уходит на северо-запад, к холмам и лесам, выжженным жарким летом. Флорин думает о картах, которые у него с собой. Позже можно будет воспользоваться. — Давай, бодрее, — говорит он, замечая, что друг совсем сник, погрустнел. — Главное — не держаться дорог. Нам могут встретиться разбойники. Насколько я знаю, эти места кишат ими как шакалами. Лес встречает их прохладой и тенью. Земля тут мягче, пахнет хвоей. Здесь легче дышать. Шаду впервые за долгое время улыбается — слабо, осторожно. И именно тут они совершают ошибку. Сначала Флорин чувствует опасность кожей — тишина слишком резкая, даже птицы молчат. Потом видит следы: вытоптанная тропа, зола, поломанные ветки. Лагерь. Недавний. Или разбойников, или… Оба притаиваются, присев у редких кустов с пожелтевшими от зноя листьями. Просидев так довольно долго и не услышав ничего подозрительного, они решают, что пора выбираться. — Давай выйдем из леса назад, — шепчет Флорин. — Обойдем стороной… Но уже поздно. Из-за деревьев выходят люди. Не крестьяне. Не разбойники. Янычары. При оружии, в походной одежде. Теперь становится заметно, что чуть дальше разбит шатер, рядом ржут кони, ходят оруженосцы. Это не засада — это привал. И путники побеспокоили их своим присутствием. — Стоять! — окрик режет воздух. Шаду замирает. Флорин инстинктивно делает шаг вперед, закрывая его собой. Их хватают быстро. Руки выкручивают, толкают в спину. Кто-то срывает с Флорина пояс, обыскивает. Отбирает кинжал, который омега спрятал слишком ненадежно. — Не нищие, — бросает один. — Слишком откормленные. — Шпионы, — отвечает другой без колебаний. — Мы не шпионы, мы просто держим путь к северу, мы случайно набрели на вас, — говорит Флорин на хорошем турецком почти без акцента. — Отпустите, отдайте мой кинжал… — Не нам решать, что с вами делать. Их тащат через лагерь. Флорин успевает заметить знаки на флагах, штандарты. Это не обычный отряд. Их бросают на колени. Перед ними возникает юноша. Лицо у него молодое, почти мальчишеское, без щетины, но взгляд холодный, тяжелый. Одежда простая, но из дорогой ткани. Сабля рядом у пояса — и по его узору можно понять, что человек он важный. Имеющий власть. И Флорин поднимает взгляд: прямо ему в глаза, неотрывно, снизу вверх. И его как молнией пробивает, от макушки до пят. Этот взгляд… вселяет ужас. Нормальный человек так не смотрит — перед ним словно дьявол во плоти. Такой молодой, но уже бездушный. Они продолжают смотреть друг на друга, словно соревнуются, кто первый отведет взгляд. — Голову опусти, неверный, — слышится недовольный голос янычара за спиной. — Шехзаде Мурад перед тобой! Вырази уважение! Но Флорин будто застывает в оцепенении. Так это и есть… Мурад?