Эльфинур Султан. Восхождение

— Ты что, глухой? Кому сказал?! Голову вниз! Флорин получает по затылку рукоятью сабли. Но отводит взгляд все равно не сразу. Слышится тихий вскрик Шаду — бета падает ниц, уткнувшись лицом в сухие еловые иглы. Флорин же будто в тумане. Мурад… тот самый Мурад? Омега опускает голову в глубоком поклоне, он сгибается до самой земли, не касаясь ее головой. Дыхание его сбивается. Нюхом он улавливает запах… феромона альфы. Сильный, режущий нюх своей резкостью. По нему понятно, что настроение у владельца плохое. Быть беде. — Кто они? — шехзаде смотрит вниз, нехорошо щурясь, его взгляд проходится по бете и омеге, задерживаясь на последнем. — Пойманы в лесу, господин, — отвечает янычар. — Прятались, что-то высматривали долгое время. Говорят складно, на нищих не похожи. И, вот… это мы нашли у вон того черноволосого. Мурад принимает из рук воина изогнутый кинжал в ножнах. Рукоять в изразцах — причудливая, формой напоминающая пасть тигра на конце. Он достает кинжал — и видит на лезвии гравировку. Символ, обозначающий личную охрану шехзаде Эмира. Он сжимает зубы, выдохнув через ноздри, и взгляд его становится свирепее. Снова хотели напасть. Снова избавиться. Куда бы ни ступила его нога, всюду его поджидает опасность. Смерти его хотят и братья, и даже отец. Флорин поднимает глаза — и тут же опускает. Он уже понял, что им конец. — Имена, — говорит шехзаде. Голос его становится тоном ниже. Феромон — едче. — Я… Флорин. Мы странники, — отвечает омега, стараясь не дрожать, не выдавать своего испуга. — Идем на север. Этот кинжал я нашел в саду около одной из школ: его кто-то обронил, а я забрал — вещь ценная… мы коротали путь через лес, по картам, но наткнулись на ваш лагерь. Мы не сделали ничего плохого, мы не шпионы: если бы я в самом деле следил за вами, я бы выбрал более подходящее место. Если бы желал убить, я бы не спрятал кинжал во внешнем кармане, где его проще всего найти. — Поднимись. Приказ звучит с угрозой. Он встает. Теперь омега снова смотрит ему в глаза, ощущая его злость физически. Шехзаде ступает на шаг ближе. И еще на шаг. Цепляет его подбородок рукой, задрав выше, чтобы рассмотреть лицо. — Омежка. Если тебе дорого твое личико, говори. Правду. — Я… бета, — теряется на миг Флорин. — И я не лгу вам, я никому не служу, кроме Аллаха. — Значит, это Аллах тебе приказал подобраться к моему лагерю с именным кинжалом моего врага, м? — вдруг смеется Мурад, больно оттолкнув его от себя в плечо, да так, что омега чуть не падает. — Так, получается? — Я говорю правду! — держась за плечо, Флорин вдруг скалит зубы, смотрит решительно, хотя должен валяться у него в ногах и молить о пощаде, пачкая соплями сосновый ковер. — Наглый мальчишка, — но Мурада его поведение задевает лишь сильнее. Ему больше нравится, когда его умоляют сохранить жизнь: и он ее НЕ сохраняет. А тут перед ним… или бесстрашный, или глупый омега. Третьего не дано. Шаду же дрожит, испугавшись, как никогда прежде. Так и стоит на коленях, склонившись вниз, не поднимаясь. Мурад смотрит на них. Глаза у него страшные: темные, блестящие, будто в них отражается не лес, а все грехи мира, собранные в бездне ада. Взгляд его бегает, цепляется за мелочи, и в этом есть не юношеская живость, а настороженность того, кто привык ждать удара отовсюду. Флорин снова смотрит прямо на шехзаде: без мольбы, без дерзости. В упор. Так, как смотрят те, кто уже видел достаточно и понял, что демонстрация страха не спасет от неминуемой гибели. Мурад это замечает. Альфа медленно прищуривается. Уголок его губ дергается — не улыбка, а тень раздражения. — Я устал верить в случайности. Эй, Шахид, — шехзаде поворачивает голову в сторону, и на его зов выходит крепкий, высокий альфа с бросающимся в глаза шрамом на щеке. — Вот мой приказ. Казнить. Обоих. Шаду вскрикивает и воет, приподнявшись, руки дрожат так, что он не может сложить их правильно. Флорин же стоит, холодея внутри. Если это конец… то он хочет умереть с мыслью о доме. — Пощадите нас, господин… — голос беты срывается. — Мы никому не служим… клянусь именем Аллаха, мы просто хотим уйти… мы случайно!.. Шахид вынимает саблю. Клинок выходит из ножен без звона. Сталь чистая, отражает свет сквозь листву. Янычар одним взмахом приближает лезвие к горлу Шаду, а тот аж щурится, сжимаясь. Шахид не прижимает. Пока. Шаду замирает. Слезы текут сами, без всхлипов. Он боится даже дышать. — Он не виноват, — вступается Флорин, кинувшись к другу, подступив ближе. — Кинжал был только у меня! У него же никакого оружия! Вы собираетесь пролить кровь невиновного мусульманина, разве этому учит Коран? Смилуйтесь над ним, он ни при чем… Все взгляды тут же обращаются к нему. — Мы не шпионы. И не убийцы. Если бы мы служили кому-то, — омега старается держаться, но голос его дрожит так же, как дрожат руки, которые он сжимает в кулаки. — то не подошли бы к лагерю днем, это… это ведь… Кто бы стал подсылать к шехзаде, окруженному янычарами, слабых юношей? Мурад переводит взгляд с Шаду на Флорина. Сабля его слуги остается на месте. Но тут шехзаде взмахивает рукой, цокнув языком. — Довольно. Мне надоело. Шахид, — кивок. И верный янычар замахивается саблей. Рывок — режущий звук — и голова Шаду катится под ноги шехзаде, оставляя по земле кровавый след. Кровь бьет ручьем, попадая на Флорина. Омега стоит. Его глаза расширены, он не дышит, замерев, но в следующий миг вскрикивает, закрыв рот руками. Нет, нет… Нет! — Шаду! — его крик тонет в плотно прижатых к губам ладонях. Глаза распахнуты в ужасе, он начинает задыхаться, смотря на отрубленную голову его единственного друга. Друга, которого он так и не смог защитить: сначала от насильников, а теперь от жестокого принца, который думает, что ему все можно. «Однажды ты сдохнешь… сдохнешь от моих рук. Я тебе это обещаю», — Флорин смотрит Мураду в глаза, в шоковом состоянии, неверяще. — Ты следующий, Флор, — шехзаде берет у янычара окровавленную саблю, подходит неспешно, переступив через голову Шаду, и приставляет это же оружие к шее омеги. Но Флорин не выдает ни звука.. Убирает руки и слегка запрокидывает голову, оголяя шею, подставляя горло под клинок. Крепко жмурится — и видит аистов, карпов в реке, папу у перекошенного дома, родные, добрые глаза напротив. Он щурится так сильно, что, кажется, в этот же миг и умирает. Но… боли нет. Мурад опускает саблю вниз — остатки крови стекают по лезвию, пачкая почву. Альфа удивлен. Таких омег он с роду не видел. — Пожалуй, я дам тебе шанс, Флор. Тот, кто не боится смерти, заслуживает жить. Давай сыграем в игру. Ты убегаешь. Если я тебя поймаю, будешь у меня в услужении до конца своих дней. Сбежишь — отпущу. Рубеж — вон тот ручей в низине. Омега еще раз бросает взгляд вниз, на обезглавленное тело Шаду, и снова смотрит в глаза дьяволу. Кивает. Кратко. — Тогда вперед. Флорин бежит не оглядываясь. Ноги подкашиваются, он слаб настолько, что ему кажется, что он потеряет сознание. Но желание выжить толкает его вперед. Нет, он не сдастся так быстро. Нет, не сейчас. Омега бежит вниз по склону, огибая деревья, врезаясь ногами, руками в ветки кустов. Он слышит позади шаги — и это заставляет его стремиться к ручью быстрее. Он там, так близко, но так далеко… А преследователь отстает на несколько метров. Мурад видит, что его не догонит. Но отпускать такого интересного омежку он не хочет, достает кинжал, прицеливаясь на бегу: хочет подбить эту быструю пташку, чтобы сбить с ног и оставить себе. Посадить в клетку. Через мгновение кинжал летит, вонзаясь омеге в предплечье. Он вскрикивает от сильнейшей боли, пронзившей левую руку. И останавливается, но не падает. Омега слишком шокирован происходящим, чтобы мыслить здраво. Он видит, что рука проткнута насквозь — кровь капает с кончика лезвия. Флорин, не думая, берет за рукоять и выдергивает оружие. Не чувствуя самого себя, от эмоций, от страха, он поворачивается назад. Мурад останавливается в несколько шагов от него. Оба тяжело дышат. Омега сжимает кинжал в правой. — Дай Аллах, ты никогда не станешь султаном! — Стану. А ты будешь подле моих ног. Флорин замахивается — и бросает кинжал. Как учился. Но теперь вместо деревянной дощечки — враг, тот, по чьему приказы убили Шаду. Слышится глухой вскрик. В плечо. Он попал в левое плечо. Выше сердца. Снова мимо цели… Но к ним уже бегут янычары, поздно исправлять. Омега, кинув беглый взгляд на упавшего на колени шехзаде, бежит прочь. Через реку, в рощу — и дальше в лес… — Мой господин! — Шахид подбегает, увидев торчащий из верхней части груди кинжал. Другие тоже подбегают ближе. У них переполох: их принц ранен. — Догоните. Найдите мне его, — тяжело дыша, Мурад пытается подняться с колен; его верные слуги окружают его, а Шахид бросается вдогонку за беглецом. — Верните… Я возьму его в свой гарем. Но янычары так и не находят омегу.

***

Флорин уже далеко. По дороге он оторвал кусок рубахи и перевязал руку повыше кровоточащей раны. Шоковое состояние проходит — он чувствует боль в полной мере. Он сбивается с ног, падает, содрав коленки о выступающие корни. Кровь течет, капает на землю. Боль пульсирует, но она ничто по сравнению с тем, что разрывает грудь изнутри. Шаду нет. Он остался один. Флорин сжимает руку другой ладонью. Поднимает взгляд в небо и впервые за все это время позволяет себе сломаться. Бога нет. Теперь он уверен. Воспоминания накатывают с новой силой. Взмах сабли, лязг — и голова Шаду катится по земле. Голова. Его друга. Флорина тошнит прямо на корни и мох. Еще раз и еще. В лужу рвотной массы вдруг капает влага. Омега сгибается вдвое, смотрит вниз и плачет. Слезы приходят сами собой: грубые, некрасивые, беззвучные. Он наклоняется еще ниже, чуть ли не утыкаясь в то, что из него вышло. Воет — не издавая при этом ни звука. Только хрип. Шаду. Его голос, его страх, его тихое: «разбуди меня, если я усну, я боюсь не проснуться». Как он держался за рукав. Как верил. Как шел, превозмогая обстоятельства… — Прости… — шепчет он в землю, снова и снова. — Прости меня… я не смог… Он вспоминает, как обещал не бросать. И понимает — не сдержал. Оставил его тело на растерзание диким зверям. Даже могилы у него не будет... Шаду больше никогда не вернется домой. А лес вокруг равнодушен. Птицы молчат. Где-то далеко слышны голоса, но они не приближаются. Может, Мурад решил, что одного трупа достаточно? Почему он его пощадил? А? Решил поиграть с ним в кошки-мышки, дал надежду на освобождение, но в конце-концом захотел убить?.. Правду говорят: третий шехзаде жестокий, алчный, бесчеловечный монстр… Пусть умрет. Пусть захлебнется своей кровью — и только тогда Флорин его простит. Омега поднимает голову — снова к небу, пустому и безмолвному. Сколько ни проси, ответа не будет, потому что там, вверху, кроме звезд, солнца и луны никого нет. Врут писания. Бога придумали люди. Он медленно поднимается, стискивая зубы, зажимая раненую руку. Каждый шаг дается ему с трудом, но он идет. Кажется, Флорин потерял много крови… Он хочет жить, поэтому отрывает от одежды еще лоскут ткани и туго перематывает рану, стиснув зубы от невыносимо острой боли. Омега идет, бредет, выходит на путь, протоптанный колесами повозок и копытами лошадей. Так и идет вдоль дороги. Солнце жжет, во рту сухо, как в пустыне; перед глазами все кружится. Нет уже ни боли, ни слез. Взгляд его угасает. Флорин смутно различает впереди движение… Но тут же теряет сознание, завалившись на бок, в сухую траву. — Останови, — слышится старческий голос из крытой повозки. Слуга тянет за поводья, останавливая лошадей. Ткань отодвигается — оттуда выглядывает альфа в тюрбане и с не до конца еще поседевшей бородой. Его хмурый взгляд останавливается на юноше на обочине. Милосердное сердце сжимается. Юсуф эфенди, потерявший недавно двух старших сыновей, чьи жизни унесла вспышка оспы, не может проехать мимо. Он наклоняется над юношей и пробует прощупать пульс на запястье. Сердце бьется — живой. — Помоги-ка мне, ага, — обращается он к слуге. Вместе они перемещают Флорина внутрь повозки и продолжают свой путь, который лежит в Стамбул. Юсуф эфенди был многоуважаемым в городе человеком. Его предки были мореплавателями, торговцами, военными командирами, а он посвятил жизнь служению правоверным и Аллаху. Был учителем при медресе, писцом исторических хроник и толкователем Корана. Многие прислушивались к его словам. А вот семейная его жизнь сложилась непросто: первый его любимый супруг умер во время родов, унеся с собой жизнь их первенца. Юсуф долго не мог отпустить его, молился, только в стенах мечети его опустевшее сердце снова начинало биться. Он посвятил себя наукам, Священному Писанию и воспитанию юношей в школах — медресе. Женился во второй раз он поздно. Новый супруг не смог заменить ему умершего, но стал верной парой, опорой дома, его личным очагом. Омега подарил ему трех сыновей: старших альф и младшего омежку. Увы… Счастье не продлилось долго. Год назад во время первой вспышки оспы ушел старший сын. В этом году — средний. Юсуф лишился своих орлов, своих наследников: хорошо образованных и умных юношей, которые смогли бы внести большой вклад в развитие империи. Всевышнему было угодно забрать их к себе. Остался у него один младшенький — омега шестнадцати лет отроду — да и его придется отдать из родных стен. Скоро настанет пора подыскивать ему достойного мужа. А пока это не произошло, Юсуф хочет нарадоваться единственному сыну. И, наверно, виной тому охватившая его душу тоска: иначе как объяснить то, что он забрал с обочины полуживого бедняка в оборванных одеждах? Бедняков у них — куда ни глянь, да разве им всем поможешь?.. Эсме хатун будет ругать его, что он снова притянул в дом раба. Но это его не останавливает. Повозка заезжает во внутренний двор огражденного стеной от улицы дома. От крыльца отходит несколько слуг. Они, поклонившись своему хозяину, подбегают, чтобы помочь ему занести в дом раненого омегу. Кто-то из них отправляется за лекарем. Эсме тут как тут: в темных одеждах, сам весь осунувшийся, потемневший от горя. — Коль вы, эфенди, на старости лет ума лишились? Или как? Кого вы в этот раз принесли? У нас в доме слуг, как мух! Скоро мы разоримся на их содержании, селить их больше некуда! — Построим пристройку, — кивает Юсуф, кинув взгляд на супруга. Он спокоен и уверен в своих деяниях. — Продавать я их не намерен: не для того брал в дом, чтобы потом избавиться. Судьба у рабов тяжкая, тебе ли не знать? Я тебя ведь тоже с невольничьего рынка взял. Хлеба для всех хватит. — Так голод на дворе, хворь улицами людей косит! А что, если и в следующий год засуха будет? — продолжает точить его Эсме хатун. Но увидев, что муж его не реагирует, тяжко вздыхает, смирившись с тем, что придется кормить еще один рот. — Покажи, что у него? Болен? — Рана у него. И жар. Я послал за лекарем. Омега приседает у дивана, куда положили Флорина. Он убирает темные волосы с его лица: прямые пряди иссохли, как солома. На щеке размазанная кровь, а на коротких ресницах дрожат слезинки. Лохмотья, в которые он одет, тоже пропитались бурыми пятнами: они уже засохли, впитав дорожную пыль. — Бедное дитя… Видать, немало он натерпелся. Сбежал от кого? Как знать? — Не от хорошей доли они от хозяев бегут. — Ах… О, Всевышний, — Эсме ахает, открыв его рану. Он раздевает омежку, чтобы осмотреть, нет ли высыпаний, указывающих на оспу, но его кожа чиста, слишком чиста, как для бедняка, который не мылся месяцами. Только плечи и спина иссечены глубокими шрамами, которые уже зарубцевались, оставшись белыми полосами на всю жизнь. Приходит лекарь. Он осматривает рану, обрабатывает ее, промывая настойками и нанося мази. Перевязывает, давая указания, как лечить его дальше. Так же он сообщает, что рука в предплечье была проткнута насквозь — и, скорее всего, кость не задета. Но задеты сухожилия и вены. Лекарь поит омегу отваром, снижающим жар. И вскоре покидает дом уважаемого эфенди. — Он чудом остался жив. Видать, ему уготована другая участь, — говорит позже супругу Юсуф. — Странно это, не похож он на бедного: хорошо питался, ребра не видны, кости не торчат наружу. Он не худ настолько, как те рабы, коих ты приводил раньше. — Очнется — вот и узнаем, кто он и откуда.

***

Флорин приходит в себя медленно, будто выплывает из глубины. Сначала — запахи. Травы. Мускус, дым от свечей. Потом — ощущение мягкой ткани под пальцами. Боль в руке притупленная — он пробует ею пошевелить, но пальцы плохо слушаются. Омега открывает глаза окончательно. Где он? Комната небольшая, но светлая. Стены выбелены, у основания — ряды изразцов с синими и зелеными узорами. Низкие окна закрыты резными деревянными решетками, через них льется рассеянный солнечный свет. На полу — толстые ковры, которые по красоте едва ли уступают коврам из комнат Топкаты. Рядом — низкий столик с кувшином воды, чашей и миской с перемолотыми травами. В углу омега замечает сундук с латунными накладками. Диваны у стен. Никакой показной роскоши: позолоты, драгоценных камней, подсвечников из серебра, но каждая вещь говорит о достатке и вкусе хозяев дома. Флорин шевелится и слышит тихий скрип. Его рука аккуратно перебинтована, ткань пропитана мазью, пахнущей шалфеем и смолой. Он понимает: его не просто подобрали — его спасли. Флорин выходит из комнаты и идет по узкому коридору. Пол деревянный, натертый, стены украшены каллиграфией — строки Корана, выведенные рукой мастера. Здесь живет человек немалого ума, человек хорошо образованный. Омега выходит во внутренний двор. Жаркий воздух волной окутывает его с головы до ног. В доме было прохладнее… Дворик скрыт от улицы высокими стенами. В центре — небольшой фонтан, в нем тихо журчит вода. Вокруг — горшки с лимонными деревцами и гранатом, у стен растут кусты роз. Трава тут зеленая, ее явно орошают водой каждый день. Тень от навеса ложится ровно, спасая от прямых солнечных лучей. Он осматривается, смотрит вверх. Второй этаж выступает вперед, образуя балкон с резными перилами. Окна закрыты ставнями, но не глухо — дом дышит. Это жилище богатого горожанина. Флорин замечает, как с другой стороны сюда выходит несколько людей в простой одежде. Они кивают ему, но не заговаривают — проходят мимо, продолжая нести мешки и ящики, и скрываются внутри дома. Видимо, это рабы. — Ты проснулся, — раздается голос в стороне. Старик стоит у колонны: седеющая борода, чистая одежда, спокойный взгляд. Флорин не заметил, когда тот появился во дворе, поэтому запоздало вздрагивает. — Твоя рана заживает, — говорит эфенди. — Аллах оставил тебя в этом мире из благих целей. Понимаешь ли ты турецкий? Флорин кивает, промолчав. Он оглядывается вокруг — и впервые за долгое время чувствует, что находится в месте, где не нужно бояться каждого шороха. Юсуф эфенди стоит, опираясь на резную трость. Он невысок, сухощав, плечи чуть опущены под грузом прожитых лет. Лицо изрезано морщинами, но не резкими, а мягкими. Самое приметное в нем — глаза: темные, глубокие, внимательные и печальные, как у человека, который видел слишком много и слишком редко мог что-либо изменить. На нем длинный кафтан из синей узорчатой ткани, простой по крою, но дорогой. Под ним — светлая рубаха без украшений. Пояс кожаный, потертый, оружия к нему не прикреплено. На голове — белый тюрбан. Эфенди смотрит на Флорина долго, но не давит взглядом. — Ты можешь не бояться, — говорит Юсуф охрипшим голосом. — Тут тебя не обидят. Накормят, предоставят место для ночлега. Если за тобой погоня — не выдадут. Хозяин дома делает шаг к нему, но останавливается на расстоянии, чтобы не напугать гостя. — Мое имя — Юсуф. Я нашел тебя без сознания на обочине дороги, ведущей в Стамбул. Кто ты… и откуда пришел? Флорин ощущает, как внутри поднимается привычное напряжение. Но здесь оно не превращается в страх. Он переводит взгляд на эфенди. — Меня зовут Эльфинур, в прошлом — Флорин, — отвечает омега после короткой паузы. — Я не из Стамбула. Родился на севере… у Дуная. В поселении рыбаков и земледельцев. Юсуф эфенди кивает, будто отмечает не слова, а интонацию. — А как ты оказался здесь? Флорин сжимает здоровую руку в кулак, впившись ногтями в ладонь, думая о пути сюда и о Шаду. — По чужой воле, — говорит омега ровно. — Потом… обстоятельства изменились. Я хотел сбежать, чтобы вернуться домой. Не дошел. Флорин не упоминает имен. Не говорит о том, что случилось в лесу, о Мураде — хотя темный взгляд демона до сих пор преследует его, как наяву. Умалчивает про Эндерун: мало ли, вдруг вернут обратно… Юсуф эфенди смотрит на него и медленно кивает, словно обдумывает про себя услышанное и решает, верить или нет. — Я чувствую, ты говоришь правду, — наконец произносит старик. — Но не всю. Флорин не оправдывается. Просто кивает, впившись ногтями в кожу ладони еще сильней, до следов. Он отворачивается к фонтану, пытаясь услышать шум воды, но за гулом в ушах ничего не слышно. — Ты можешь остаться здесь, пока не окрепнешь, — говорит Юсуф. — В доме этом нашли пристанище многие обездоленные. Места хватит и тебе, — он снова пристально смотрит на Флорина, и в его печальных глазах появляется едва заметное тепло. — Спасибо вам, эфенди, — отвечает омега тихо. — Вы милосердный человек, коих редко встретишь в нашем жестоком мире, где людская жизнь ничего не стоит. Я останусь ненадолго с вашего позволения… Юсуф эфенди медленно кивает, будто понимает больше, чем услышал. Заметно ведь сразу — мальчишка перед ним хорошо образован, говорит он свободно, словно родился тут и вырос. Его акцент едва-едва заметен. Эльфинур — тюркское имя, Флорин — латинского происхождения. Видать, он обращен в ислам. — Тогда отдыхай, сынок. Набирайся сил.

***

Позже Флорин узнает, что он в доме Юсуфа эфенди — известного в городе человека. Омега слышал о нем ранее. Вполне возможно, что и видел. У Юсуфа есть супруг, Эсме хатун, и юный сын-омега по имени Ясмин. А так же около тридцати-сорока слуг. Слишком много, как для такого поместья. Флорин впервые видит Ясмина в послеполуденный час, когда солнечный свет падает во внутренний двор и делает воздух золотым. Юноша выходит из тени галереи: легко, беззвучно, будто не ступает, а скользит. Он ниже Флорина, но стройный, с прямой осанкой. Волосы у него светлые — редкость для этих мест — почти пшеничные, собранные атласной лентой. На солнце они кажутся золотистыми. Лицо — удивительно ясное, словно не тронутое ни злобой, ни тяжкими мыслями. Черты мягкие: высокий лоб, слегка пухлые губы, а небольшой нос вздернут на кончике. Глаза — цвета утреннего неба над морем. Флорин слышал, что папа Ясмина родом из Греции, поэтому у его сына такая внешность. Коренные турки выглядели по другому: их волосы темные, а кожа загорелая. Ясмин же — противоположность. Флорин невольно замирает. Ему кажется, что он смотрит не на человека, а на что-то нереальное — как на явление из иного мира или виденье, которое вот-вот рассеется. Неземная красота. Светловолосый омега первым улыбается. — Ты и есть тот юноша, которого отец подобрал в лесу? — спрашивает Ясмин. Тон голоса у него добрый, без высокомерия. — Да, — отвечает Флорин, чувствуя, как пересыхает в горле. — Я рад, что ты выжил. Пойдем. Я покажу тебе дом. Они идут рядом по галерее. Ясмин не расспрашивает, не торопит. Он говорит о простом: о саде, о старом фонтане, потом рассказывает о том, как любит тишину по вечерам и этот уютный двор. Показывает ему окрестности. Когда они входят в комнату, Ясмин останавливается. — Здесь раньше жил я один, — говорит он. — Но теперь можешь остаться со мной. Увы, больше свободных комнат нет. Флорин смотрит на узорчатые подушки на диванах, его взгляд цепляется за открытое окно, из которого тянет запахом роз. — Я не хочу быть обузой. — Ты не обуза. Ты наш гость. А если останешься, то станешь мне другом и братом. Что-то внутри Флорина вздрагивает — никто еще в этой чужой стране не относился к нему настолько хорошо. Они ведь не знают, кто он — и даже не спрашивают, может ли его присутствие в доме навлечь на них беду. — Спасибо, — говорит Флорин наконец. — Я… не привык, когда со мной так говорят. Ясмин кладет руку ему на плечо — легко, ненавязчиво. — Отец учил меня относиться к людям справедливо, так, как они того заслуживают. И впервые с тех пор, как Флорин покинул родной берег Дуная, он чувствует не страх и не боль, а что-то похожее на надежду. Надежду, что впереди его ждут счастливые годы. Он сжимает и разжимает ладонь, а ее будто обдало жаром. Словно кольнуло. Судьба? Власть? Единственный способ для омеги получить власть — это стать супругом влиятельного человека. Но что, если он не желает такой жизни? Не желает обслуживать, рожать детей, ублажать? Все, что было доступно ему ранее и доступно сейчас — закроется. Лишь потому, что он омега, и стать ученым или уважаемым учителем он не сможет. Омеги, имеющие в своих руках власть, находятся только в гареме падишаха. В таком случае, Флорин до конца будет притворяться бетой. До тех пор, пока не встретит того, кто раскроет его суть. Кто увидит в нем омегу, несмотря на отсутствие запаха. Или он уже его встретил?