Эльфинур Султан. Восхождение

Флорин так и замирает на месте. Он смотрит, а Мурад не отводит от него взгляда даже тогда, когда к нему кто-то обращается. «Умереть — слишком легкий путь. Нужно бороться», — вспоминаются слова Ясмина. Но как доказать шехзаде, чью гордость он задел, что сделал он это ненамеренно? Что это была самооборона, а не попытка убийства? Что он не шпион? Омега отступает назад, бросив на него взгляд в последний раз. Новоприбывшие гости садятся за стол, слышатся громкие пожелания шехзаде долгих лет жизни. Собравшиеся восхваляют династию — будущее империи в лицах молодых братьев. Слышен голос Эмира, который поздравляет молодую пару. Флорин же дрожит, сжимая и разжимая руку, которая была ранена. Мурад тут… В этом же саду… Он уверен, что при таком количестве свидетелей, шехзаде не станет его догонять и тянуть за собой силой. Тут достаточно много влиятельных людей из Бурсы — и из Стамбула тоже, включая Юсуфа эфенди. Мурад ведь не совсем полоумный? Огни празднества кружат голову — слуги зажгли в потемневшем саду сотни свечей. Но Флорину уже не до музыки, не до танцев. В горло кусок не лезет. Нужно… уходить. В дом. Он покидает общество омег, сославшись на то, что хочет проведать Ясмина, узнать, стало ли ему лучше. Праздник длится до ночи. Музыка стихает, голосов становится все меньше, гости покидают двор. Флорину все равно не по себе. Он волнуется, не зная, как себя успокоить: Мурад ведь знает теперь, где он находится, и при желании выведает, кто он такой, откуда родом. А позже… за ним приходит слуга, сообщив, что шехзаде Эмир хочет его видеть. — Что ему надобно, не сказал? Он… господин один там? — Не один, — отвечает невольник. — Там Юсуф ага, Мехмед челеби, сын его старший… и другой шехзаде тоже есть. Флорин, сжав неосознанно челюсти и выдохнув, решает идти. Выйдя из дома, он останавливается в нескольких шагах. Воздух наполнен запахом апельсиновых деревьев и влажной земли. В центре сада — низкий резной столик, вокруг него подушки. Зажжены масляные лампы, их пламя дрожит, отбрасывая мягкие тени на лица сидящих. На круглом столике стоят вино и угощения. К ним никто не прикасается, ведь альфы увлечены разговором. Юсуф эфенди сидит прямо, опираясь ладонями на колени. Рядом с ним — двое влиятельных мужей Бурсы: седовласый кадий Мехмед и его сын, которого нынче и женили. По другую сторону — два шехзаде. Эмир — спокойный, внимательный, с открытым лицом. Мурад — напряженный, словно всегда готовый к удару; взгляд его темных глаз скользит по собеседникам, задерживаясь на каждом. Флорин подходит без лишнего шума. Юсуф кивает ему, подавая головой знак сесть. Юноша опускается на подушку рядом. — Это мой воспитанник, о котором я говорил, умный не по годам бета, зовут его Эльфинур. Он делает большие успехи в учебе, в будущем будет полезен для нашей великой империи, — представляет его второму шехзаде Юсуф, не догадываясь, что они виделись дважды. Омега кланяется учтиво, бросив взгляд на Мурада напротив. Повисает секундное напряжение, сопровождаемое взглядами глаза в глаза. — Я уже знаком с Эльфинуром, мне импонируют его юношеская живость и разумные мысли, которые он выражает, — вмешивается Эмир, кивнув в знак благосклонности, а Флорин слегка склоняет голову, переведя на него взгляд, благодарит за похвалу. Братья похожи между собой внешне… но противоположны характерами. — Что ж, Эльфинур, — говорит Мурад медленно, занизив тон голоса, словно смакует его имя. — Оставайся тут, Эльфинур, с нами. Некоторое время альфы говорят о пустяках: о дороге, о новостях с рынков, благоприятных погодных условиях для урожая. Флорин не вмешивается, лишь слушает. Он чувствует, что Мурад рассматривает его слишком пристально, его липкий взгляд и феромон заставляют почувствовать удушение. Омега прокашливается, стараясь вести себя подобающе. Затем кадий, осторожно подбирая слова, произносит: — Говорят, на Балканах вновь поднялось недовольство. Люди жалуются на насильственное обращение в ислам, на запрет старых обычаев. В саду становится тише. Даже цикады будто замирают. Мурад усмехается, не скрывая презрения. — Недовольство, пф, — повторяет шехзаде. — Люди всегда чем-то недовольны. Их вера слаба, их традиции — пережиток прошлого. Империя не может быть лоскутным одеялом. Должна быть одна власть. Одна вера. Один порядок для всех. Эмир ставит чашу с вином на стол. — Но именно это «одеяло», как ты говоришь, и делает империю сильной, брат, — спокойно возражает второй шехзаде. — Мы держим под собой десятки народов. Их лояльность рождается не из страха, а из терпимости. Мурад резко поворачивает к нему голову. — Терпимость? Иллюзия их терпимости держится до первого повода для восстания. Флорин хочет промолчать, но тема задевает его за живое, и рот раскрывается сам собой, слова повисают в воздухе: — Простите, шехзаде, — говорит он ровно, сделав паузу, — но история знает немало примеров, когда насильственное единство приводило к распаду. Мурад переводит взгляд на него. В саду словно становится холоднее — по спине омеги пробегает холодок. — Ты говоришь о чужих землях, — поднимает бровь Мурад. — Здесь — исламская держава. — И все же люди везде одинаковы, — не отводя глаз, продолжает Флорин. — Когда у них отнимают веру, язык, память — они в ответ будут ненавидеть. И ненависть эта не принесет империи благ. — Наши предки позволяли покоренным народам сохранять свои законы. Потому и удержали эти земли, — осторожно вмешивается Юсуф эфенди, хотя считает, что с шехзаде лучше не спорить. Тем более… с таким. — Наши предки жили в иное время, — бросает Мурад. — Сейчас враги смотрят на нас со всех сторон. Иноверцы — чаще всего предают. Сегодня они молятся другим богам, а завтра открывают ворота врагу. Их надо держать в строгости. В страхе. Флорин чувствует, как в груди поднимается знакомое ощущение. Перед глазами на миг вспыхивают лес, кровь, сабля у горла Шаду. Он делает усилие, чтобы голос не дрогнул. Нужно помнить, Кто перед ним. Он забылся в компании эфенди и кадия, думая, что они смогут его защитить от гнева шехзаде. Но рот Флорина уже не закрыть, он все равно продолжает говорить, роя тем самым себе могилу: — Государство, построенное на страхе, нуждается в крови постоянно. Оно не может остановиться, иначе развалится. — Если ради того, чтобы сохранить империю целой, мне придется подавлять восстание за восстанием, — я это сделаю. Пролью столько крови, сколько будет нужно. Между Мурадом и Флорином — небольшой стол. Это все, что их разделяет. Их взгляды сцепляются, как клинки. В саду повисает гробовая тишина. Юсуф опускает глаза. Кадий шепчет молитву. Эмир же переводит взгляд с одного на другого, после чего произносит: — Хватит. Не стоит спорить. У нас у всех одна жизненная цель: служить империи и защищать народ. Привести Румелию к рассвету. Восстановить былое величие османов. Мысли наши разнятся, но цель — одна, поэтому давайте прекратим бессмысленные споры и выберем другую тему. Мурад еще мгновение смотрит на Флорина. В его глазах — далеко не безумие, а холодный расчет. И… заинтересованность, которую не скрыть. Омега осознает, что ошибся. Он по сути никто, а перед ним — наследник Румелийской империи. И он посмел оспаривать его мнение. — Простите, шехзаде, я перешел черту, — склоняет голову Флорин, но на самом деле он не считает себя неправым. — Больше подобного не повторится. Простите мне мою дерзость. Мурад кратко кивает; его раздражает этот юноша, но в то же время он понимает, что из Флора будет толк. Был бы толк, если бы Флорин являлся бетой и смог бы в будущем стать чиновником или духовником. Но он — омега. А такие языкатые выскочки долго не живут. Особенно в гаремах. Ни один альфа не станет терпеть рядом с собой непокорного омегу. Ни один… но Мурад не может отвести от него взгляд. Жажда покорить его, сделать своим слугой, своим наложником, становится сильнее. Невыносимо сильной. Он хочет завоевать его, как очередной клочок вражеской земли. Сломить оборону силой — потому что договорами и хитростью не выйдет. И наконец обладать им, как своей собственностью. Именно такие желания будит в нем Флорин. Разговоры продолжаются до поздней ночи. Дискуссии не переходят грани дозволенного. Флорин изредка что-то говорит, но в основном старается отмалчиваться: он и так достаточно наговорил. Ему нужно учиться сдержанности. Импульсивность и юношеский запал могут свести его в могилу. С сильными мира сего лучше вообще не связываться, ведь рука об руку с ними идут беда и смерть. Им дарована власть вершить чужие судьбы. Стоит не забывать, где он находится, в какой стране: да, на первый взгляд, это — правовое государство, где народ обязан соблюдать предписанные законы. Но с другой… это лишь внешняя оболочка. Внутри системы власть имеющие творят то, что посчитают нужным. Обвиняют без суда, казнят по собственному желанию... И если Флорин хочет однажды вернуться домой — он должен придерживать себя в рамках. Не возникать, не спорить. Но возможно ли поменять характер в один миг? Можно ли стерпеть унижения и насилие, прогнуться под окружающих? Нет, это не про него. Сейчас он не сможет. В будущем — вполне возможно, но не сейчас. Присутствующие за столом поднимаются, начиная прощаться. Флорин хочет уйти первым, но его останавливают. Кто бы сомневался? Мурад приказывает ему пойти с ним на личный разговор. Омега уже не боится, он ко всему готов. Он прокрутил в голове всевозможные варианты того, что его ждет — альфа его не удивит. Флорин идет вместе с ним в сад. Не молится, не просит. Он сжимает губы плотно, осматривая кустарники и кипарисы, залитые светом почти полной луны. Они ушли разговаривать, но в итоге Мурад ничего ему не говорит. Отводит достаточно далеко, чтобы что... убить? Горло ему перережет? Флорин сам сворачивает на тропу, ведущую к стене, отделяющей поместье от внешнего мира. Его сердце стучит учащенно. Он подходит к небольшому фонтану, встроенному в стену. Моет руки, окунув их в прохладную воду. — Флор, — произносит шехзаде за его спиной. Омега разворачивается, посмотрев смелее ему в лицо. Может… получится достучаться? — Постойте… Дайте мне объясниться. В тот раз, в самый первый раз, я не намеревался вас убить. Я защищался, я был под впечатлением после смерти моего друга. Мы не были шпионами. Мы оба родом из поселений на Дунае и все, чего мы хотели, — это вернуться домой. Мы держали путь на север. А тот именной кинжал я… украл. Украл у янычара, которого не знал. Иным способом я не достал бы оружие, а мне нужно было защититься от угрозы в пути… От разбойников, от койо… о… — Замолчи. Мурад грубо притягивает его к себе… и впивается в губы. Целует его, сминая губы своими, вплетает руку в волосы, зажав их в кулаке. Не дает отстраниться, даже когда чувствует его трепыхание, вкус крови на губах. Его собственной крови — омега укусил. Но это пьянит. Мурад прижимает за талию ближе, на миг оторвавшись от желанных губ. Флорин шокирован: его никогда не целовали, он совсем не этого ждал. Его глаза распахнуты, красные от крови губы слегка приоткрыты, он тут же вытирает их ладонью. — Вы… я же… извиниться хотел, просто отпустите меня уже! И если вам так нравится моя строптивость, то я могу стать покорным, чтобы… — Это уже не поможет, — Мурад опускает руку с поясницы ниже. На задницу. Сжимает ягодицу через ткань, на что получает удар по запястью. Омега сделал это на рефлексе. — Нельзя там! Я бета! — Да хоть альфа, — усмехается наглый шехзаде, снова его целуя. Но в этот раз Флорину удается отстраниться быстрее. Омега тяжело дышит, он не оставляет попыток вырваться. А Мураду все равно, он целует его в шею, впившись так, что остается след. До боли. Губами, зубами. Альфа прижимает его еще теснее, вдыхая дурман — его запах, который способен свести с ума. Ни одна победа не опьянит его настолько, как взятие этой крепости, которая трепыхается сейчас в его объятьях. — Шехзаде! Ради Аллаха, я не хочу этого! — Говоришь, станешь покорным? Покорностью и не пахнет, — Мурад вдруг отпускает его, рассматривая его лицо, залитое лунным светом. Он уверен, что омега красный от ярости. Он видит этот блеск в его глазах, чует в запахе сандала нотки злости. И ему это нравится. — Я не могу быть вашим… в этом плане, — Флорин пытается обуздать эмоции, чтобы снова не нагрубить. — У меня нет опыта и знаний в области плотских утех… Я смогу быть полезным в иных сферах, но я не могу и не хочу удовлетворять вас, как альфу. Посмотрите на меня, — снова вытирает губы в жесте отвращения, скривившись. Трет шею там, где его касался Мурад, вытирая мокрые следы слюны и крови. — Да разве я гожусь для гарема? Кто одобрит то, что вы возьмете меня туда, учитывая мой пол и мою веру? Я чувствую, вижу, что вы не безумны. Ваш ум ясен, вы сами понимаете, что навлечете на себя гнев отца-султана, если он узнает о том, как именно вы поступили с учеником Юсуфа эфенди. Весь правоверный мир содрогнется. Вы и так обладаете плохой репутацией, но это может уничтожить ее и заставить повелителя издать указ. Вы знаете и без меня, по какому тонкому льду ходите. Войска не на вашей стороне. Султан в любой момент может выдать фетву о вашей казни. И даже если вы соберете своих верных солдат и решите пойти на столицу — пробить стены Стамбула не сумеете. Янычар, защищающих султанат, тысячи, сотни тысяч. И я не пытаюсь вас оскорбить или назвать слабым, нет. Я вижу, что вы решительны и сильны. И вижу, что мои слова для вас не пустой звук. Любая, даже малейшая ошибка может стоить вам жизни, а я… слишком ничтожен, чтобы стать причиной вашей гибели; в мире есть множество прекрасных омег, согласных согреть вашу постель, но… — Но хочу я именно тебя, — прерывает его монолог Мурад, снова подходя вплотную, цепляя пальцами его за подбородок. — Эмир был прав, ты не дурак. Но ты зря пытаешься меня убедить: я знаю цену своим желаниям и готов ее платить. Ты поедешь со мной. В Измир. — Не поеду. — Флор. Это был приказ. Не зли меня! Омега качает головой, отступив, Мурад же надвигается, его настроение все больше и больше переменяется в отвратную сторону, Флорину не поздоровится, если он продолжит. Но… их прерывает шум со стороны. Около кустов что-то хрустнуло. Там… чей-то силуэт. Их слышали?! Оба поворачиваются на звук. — Кто там? Ну-ка выходи, живо, — рявкнул Мурад, схватившись на рукоять сабли. — Не стоит так волноваться, я всего лишь пошел посмотреть, куда пропал мой брат, — оттуда выходит… шехзаде Эмир. — Я переживал, не случилось ли беды? — Не случилось, как видишь. Убедился? Пошел прочь. — Не будь таким грубым. Я… слышал, ты хочешь забрать Эльфинура в Измир. Но ты не сможешь этого сделать, я не позволю. Где это видано, законы тебе не писаны? Стража, — Эмир говорит это, и вскоре прибегает несколько янычар из его личной охраны. — Проведите бету внутрь дома. На удивление Мурад не пытается препятствовать, только сжимает кулаки, кинув испепеляющий взгляд на брата. Альфа понимает, что пока не время совершать глупости по собственной прихоти и тем самым дальше злить отца. Единственное, что удерживает Баязида от вынесения ему смертного приговора — это его папа, Турхан Султан. Если бы не Турхан, Мурада бы убили еще тогда, много лет назад… Альфа провожает Флорина взглядом. Он все равно его заберет. Позже. — Как ты смеешь вмешиваться, — говорит Мурад, надавив на брата грозным тоном, — в мои дела? — Напомню, тебе нужен союз и воины. Если ты не будешь считаться с моим мнением, я откажусь от договоренностей. Я могу защищать границы отдельно от тебя, брат, — Эмир смотрит на него смелее, впервые почувствовав над ним превосходство. А вот Мураду это не нравится: им овладевает гнев, которому нет края. И если бы не подоспевшие стражи, старший шехзаде бы не сдержался, взялся бы за саблю. Шахид останавливает его рвение, напоминая, что не стоит вступать в открытые конфликты с братьями. Мурад, рявкнув что-то в сторону Эмира, поспешно покидает сад. Младший шехзаде с облегчением выдыхает. Он доволен собой. Ему удалось спровадить брата — и, что еще ценнее, кое-что подслушать. Получается, ученик Юсуфа эфенди каким-то образом сумел заинтересовать Мурада? Напряжение между ними было заметно еще за столом. Эмир видел, что они смотрели в основном друг на друга, так, как будто между ними связь. И Флорин при этом был настроен довольно враждебно. Это можно использовать в своих целях… Шехзаде направляется в дом, сказав хозяевам, что ему нужно поговорить с Флорином. Наедине. Все вокруг немало удивлены вниманию наследников к молодому бете: оба брата что-то от него хотят. Конечно же, Эмира провожают в комнату, выделенную ученику Юсуфа. Флорин как раз переоделся в одежду для сна. Сев на кровать у стены, он трогает слегка опухшие губы, переводит руку на шею, на которой остались засосы. Ему сильно не по себе. Аж трясет. Этот Мурад… играет с ним, как кот с полуживой мышью. Гоняет туда-сюда, да никак не убьет. Омега чувствует себя марионеткой в его руках. Как от него избавиться? Как сделать так, чтобы шехзаде забыл о его существовании?.. Он слышит шаги. Деревянная дверь открывается, и в комнату без стука, без оглашения слуг заходит сам Эмир. Встрепенувшись, Флорин соскакивает с кровати, кланяясь ему. — Сиди, сиди, — взмахивает рукой альфа, указав жестом обратно на кровать. Сам подходит, от его движения по комнате пламя свеч колышется в такт. Они оба садятся недалеко друг от друга. — Вы многое слышали? — Достаточно, — кивает альфа, переводя взгляд на него. — Так, выходит, ты омега. Флорин не хочет выдавать себя, поэтому молчит, поджав губы, но по его реакции и так все ясно. — Ты должен рассказать мне, что тебя связывает с Мурадом. Говори правду. Помни, кто перед тобой. — Я не собирался вам лгать, — омега со вздохом рассказывает о их первой встрече. О пути в сторону Валахии, о том, как их с Шаду схватили, о несправедливой казни. Он не умалчивает о том, что ранил тогда Мурада — и показывает и свой шрам в знак доказательства. Потом он говорит о недавней встрече во время охоты, о том, что шехзаде захотелось забрать его в свой гарем. Он неосознанно трогает шею, прикрывая ладонью позорные отметины чуть выше повязки, которой закрыта его рана от ножа. — Удивительно, что после того, как ты всадил кинжал ему в грудь, он не захотел твоей смерти. Мне не понять его логику. Одних убивает ни за что, других милует. У него извращенное понятие справедливости, само его сознание извращено, — произносит Эмир, поражаясь тому, что омега посмел противиться воле Мурада. — Простите, что говорю это, но он не должен добраться до трона. — Не должен, — кивает альфа; он уже знает, как использовать все это с выгодой. Флорин ему пригодится. — Но одному Аллаху ведомо, кто следующим займет престол. Мой брат, он… предельно осторожен. Он не подпускает к себе незнакомых людей. В его гарем не набирают новых омег, все его приближенные — проверенные годами и преданные. Ты мог бы просочиться туда. К нему поближе. И выведывать нужную мне информацию, быть моими глазами и ушами там. — О… я не смогу, он не станет доверять мне, даже если я и попаду в его дворец, — качает головой Флорин. — Простите за дерзость, но я никогда не хотел участвовать в интригах между сильными мира сего. Я желал спокойной жизни. Возможно, вдали отсюда, от столицы. — Если я прикажу, ты должен будешь повиноваться, — говорит спокойным тоном Эмир, посмотрев ему в глаза. — У тебя самого есть причины его ненавидеть. И у меня есть. Он нехороший человек, но куда хуже — его папа, Турхан Султан. Корыстолюбивый, ради власти и золота он на все пойдет. По его вине погиб мой папа, законный супруг султана Баязида. Альфа переменяется в лице, сказав это. Он мрачнеет, его челюсти заметно сжаты. Для него это всегда будет самой большой потерей в жизни. Его папа был светлейшим, добрейшим человеком — он оберегал сына, окутывая любовью, до самой своей смерти. Никто так и не смог доказать вину Турхана, этот змей, как обычно, выпутался. Но с тех пор в Эмире растет злоба, жажда отмщения, которая с каждым днем все крепнет. — Получается, вы хотите зла не брату, а его папе, — подмечает Флорин. — Вы считаете, что потеря сына заставит Турхана прочувствовать то же, что пережили вы? — О, нет, ты не так меня понял. Турхан не любит сына, не любит падишаха. Он любит власть. Но властвование его зависит от наличия шехзаде, от восшествия его на трон. Если Мурад погибнет, Турхан никогда не получит место, к которому стремился всю жизнь. И ради которого сгубил не одну невинную душу... Флорин смотрит на шехзаде, он видит его боль, его рану, которая так и не сумела зажить с течением лет. Омега на миг вспоминает собственного папу — и кивает. Да, он понимает его. Полностью. Он сочувствует его потере так, как если бы сам пережил подобное. Но… стать шпионом Флорин не готов. Если он впутается в это, то больше не сможет вернуться домой. Никогда не сможет. Это его пугает.

***

Рынок Бурсы шумит с самого утра. Под навесами тянутся ряды лавок: горы шелка переливаются мягким светом — алым, шафрановым, изумрудным; мешки со специями источают терпкий аромат корицы и тмина; медники стучат молотками, чеканя блюда. В это же время торговцы фруктами выкрикивают цены, подбрасывая гранаты и инжир в загорелых ладонях. Между рядами течет плотный людской поток — тут и купцы, и ремесленники, крестьяне, дервиши, слуги знатных домов. Шахид идет медленно, уверенно. Он осматривается по сторонам. На нем темный кафтан янычара, пояс с ножом, плечи прямые, взгляд цепкий. Его не знают в этих краях, но дорогу уступают, спорить не решаются. Пугаются его внешнего вида. По нему видно — палач. — Покупаем! Покупаем! Свежий хлеб… — Шелк из Китая! — Не проходите мимо! Браслеты, кольца, подвески… Шахид внимательно рассматривает ряды, потом людей. Он ищет одного агу, который торгует тут коврами. Этот человек многих в городе знает — подскажет, кем может быть тот златоволосый омега. Альфа так и не смог его забыть. Им скоро уезжать — вечером они отбудут в Измир, так что шансы найти незнакомца невелики. И если уж найдет — значит, судьба. Никогда еще Шахид не видал столь чистых, небесных глаз. Никогда его сердце не щемило от одного лишь взгляда на прекрасный лик. Такая красота должна принадлежать ему. Ему и только. Торговца он находит довольно быстро. Но, вот незадача, тот ничем не может помочь: разводит руками, ведь молодых омег в Бурсе достаточно много. Красивых — в том числе. Шахид, стиснув зубы от досады, думает уходить, но тут среди толпы замечает светлолицего омежку. Даже издалека… он узнает. Из сотни запахов вынюхивает аромат жасмина. Рядом с ним седобородый эфенди в тюрбане, пышность и форма которого указывает на то, что человек он немалого достатка и высокого положения в обществе. С ними, видимо, слуги. — Эй, Омар ага, скажи-ка быстро, кто вон тот старик? Местный? — Нет-нет, ага, приезжие они, — шустро качает головой торговец, вытерев выступивший на лбу пот: не от жары, а от волнения. — Я точно не знаю… Но, по-моему, видел его на свадьбе у Мехмеда челеби. Юсуф эфенди это, родственник их, из Стамбула с семьей прибыл. А рядом с ним сын его, — блеет бета, боясь, что угрюмый воин на него разгневается. — Сын, значит? — Шахид нехорошо щурится, не спуская глаз с омеги. Торговец активно кивает, потирая и сжимая руки между собой. Если омежка из мусульманской семьи, если он родом из столицы и, тем более, его отец не последний человек в стране — забрать его будет труднее. Юсуф может обратиться в суд, пожаловаться кадию, но… Шахида это не остановит. Если он захочет — он возьмет. Ясмин одет скромно, как и подобает омеге из знатного дома, выходящему в люди: длинное платье из плотной, но дорогой ткани глубокого синего цвета, закрытое до горла; поверх — легкий плащ, наброшенный так, чтобы скрывать фигуру. Рукава узкие, движения сдержанные. На голове — убор и тканевая накидка, из-под которой видны светлые пряди у висков. Украшений почти нет — только тонкий браслет и серьги, едва заметные. Ясмин не смотрит по сторонам с любопытством, не суетится. Его взгляд спокоен, голос тих, жесты несут в себе грацию. Шахид чувствует, как внутри что-то сжимается. Желание — резкое, почти злое. «Он мой. Будет моим», — мелькает мысль, и он сам удивляется ее силе. Альфа сжимает челюсти. «Если нельзя взять по праву, — думает он, — значит, я найду другой путь». Рынок продолжает шуметь, торговаться — живет своей жизнью. В это время Юсуф эфенди отходит всего на несколько шагов — к лавке с приправами, где торговец разворачивает мешки и начинает рассыпать зерна на ладонь. Толпа на мгновение смыкается, заслонив его и разделив с сыном. Этого хватает. Шахид делает шаг вперед — не кидается резко, наоборот, идет, почти как обычный покупатель. Его тень падает на ткань одеяния омеги. — Здравствуй, луноликий. Ясмин вздрагивает и оборачивается. Они встречаются взглядами, и улыбка на лице омеги гаснет. — Ты?.. Я… не желаю говорить. — Ты зря пытаешься отказать. Твой отказ ничего для меня не значит, — говорит Шахид. Его голос ровный, но во взгляде таится угроза: истинное зло, настолько темное, что подобных ему омега ранее не видел. — Я искал тебя. Сказал себе, если найду — значит, это судьба. Моим будешь. Ясмин поворачивает голову туда, куда пошел отец, потом назад, слуги тоже куда-то разошлись. Почему именно в этот момент он остался один на один со страшным альфой, который говорит ему не менее страшные вещи? — Это неприлично, ты не должен стоять рядом со мной. И тем более говорить со мной. Уходи… Ради Аллаха, пока никто из знакомых не увидел. Шахид усмехается. Смотрит на него, почти не моргая. Пожирает взглядом, окружает феромоном, словно обозначая для других свою территорию. — Неприлично — это бояться слов. А я говорю прямо о своих намерениях. — Я не соглашусь, — отвечает омега уже тверже, сжав руки в кулаки. — Мой отец тоже не отдаст меня какому-то слуге. Пусть даже это слуга самого шехзаде, да хоть падишаха! Я свою кровь с кровью раба не смешаю, грубый невежда мне не пара… Ни образования, ни достатка — кто ты, а кто я? Вот позову отца, и!.. Ясмин видит, как его взгляд переменяется, выражение лица становится злым. Феромон усиливается. Почувствовав опасность в полной мере, омега отступает, собираясь протиснуться ближе к отцу. Но Шахид хватает его за запястье. Сильнее, чем в прошлый раз. До синяков. — Не сбежишь, маленькая шлюха. — Отпусти! — в голосе появляется страх. — Немедленно! Несколько прохожих оборачиваются, но рынок шумен, и никто не понимает сразу, что происходит. — Ты все равно будешь моим, моим наложником, будешь мне, «слуге», ноги целовать, — рычит Шахид, наклоняясь ближе. — Я умею ждать. И умею убирать преграды. Омега бледнеет. Пытается вырвать руку, понимая, что зря он все это высказал. Он не хотел привлекать внимание, чтобы не наслать на себя позор, но… вынужден позвать: — Отец! Отец, где вы?! Шахид отступает ровно в тот миг, когда толпа снова расступается и Юсуф эфенди возвращается, услышав зов сына. Янычар уже стоит в стороне, будто ничего не произошло. Но взглядом прожигает. Да так, что готов испепелить своенравного омегу, посмевшего отказать и оскорбить вслух. Будь Ясмин рабом — Шахид бы уволок его в укромное место, взял бы силой и убил. Так он делал с каждым, кто смел перечить ему или выражать неуважение. Но в этот раз все иначе… Шахид скрывается в толпе, пока Юсуф расспрашивает сына, что же случилось. Омега ничего не может сказать: он дрожит и заикается, осматриваясь, выискивая настойчивого поклонника взглядом. — Просто давайте уедем отсюда побыстрее… — просит в конце концов Ясмин, посмотрев на отца расширенными глазами. — Я хочу домой. — Хорошо, дитя мое. Скоро уедем.