Эльфинур Султан. Восхождение

Флорин стоит у открытой галереи дворца, откуда виден город, утопающий в утреннем тумане. Купола Бурсы темнеют на фоне гор, сады шелестят листвой, а воздух пахнет свежестью и росой. Примерно час назад, с рассветом в дом Мехмеда челеби пришли янычары — личная стража шехзаде Эмира. Они забрали Флорина. Таков приказ. Омега даже не успел попрощаться с Ясмином и его родителями… И вот теперь он стоит рядом с господином, рассматривая небо и сжимая руки в кулаки, чтобы сохранить самообладание. — Ты остаешься, — говорит шехзаде Эмир, слегка кивнув. — Это мое окончательное решение. Ты пригодишься мне в будущем. Флорин слегка кланяется, как того требует порядок. Внутри все сжимается. Он знал, что так и будет — очевидно ведь, шехзаде не упустит такой шанс: использовать омегу в негласной войне против брата. Флорин не хочет ввязываться в интриги и покидать дом Юсуфа эфенди и милого друга Ясмина. Он надеется, что сумеет вернуться и повидать их. Сумеет окунуться вновь с атмосферу беззаботности, уюта, тепла, любви… — Юсуф эфенди сегодня возвращается в Стамбул. Быть может, позволите мне поехать с ним? У меня есть незавершенные дела в столице… и не только. Мне надобно навестить родные края. — Это все потом, — шехзаде неодобрительно хмурится. — Ты останешься тут до тех пор, пока будешь мне полезен. Юсуф обучил тебя многому, и теперь ты послужишь мне. Флорин бросает взгляд на рассветное небо, наполненное яркими красками, потом переводит его себе под ноги, на мраморный пол. Снова им распоряжаются, как хотят, решают за него, как и где ему жить, что делать. Омега чувствует, как невидимые цепи на руках сжимаются сильнее и начинают жечь, словно они раскалены до предела. Он все еще несвободен. Он раб, хотя по сути обращен в ислам — но это ничего не меняет… — Мой господин, — сглатывает он, решаясь оспорить указ. — Служить великому шехзаде — это большая честь, но, боюсь, я ее не достоин. Нет во мне силы и стойкости. Не смогу я исполнить ваш приказ, мне не хватит духу. — За хорошую службу я лично выдам тебе людей в услужение и корабль, сможешь потом уехать, куда пожелаешь, — Эмир даже его не слушает. — Но учти, я ценю верность. За нее я щедро заплачу. За предательство — смерть: ты должен это запомнить. — Я все еще не уверен, что могу быть вам полезным. Шехзаде Мурад неглуп, он меня к себе не подпустит. Убьет, замучает. — Умереть за династию — это твоя обязанность. И большая честь, — хмыкает альфа, которому не нравится, что с ним смеют спорить. — А пока располагайся, позже слуги перевезут твои вещи из дома Мехмеда челеби. Тебе будут выделены покои.

***

Каждый день, проведенный в Бурсе, отдаляет его от дороги на север. Он думает о Дунае не как о реке, а как о границе между прошлым и будущим. Там — дом, папа, истинная свобода. И все это осталось позади. Будет ли у него шанс вырваться из сетей? Он как рыбка, пойманная рыбаками: барахтается, но никак не может выпутать плавники. Чем сильнее брыкается, тем сильнее затягиваются веревки… Иногда ему кажется, что если он останется еще немного, путь домой исчезнет окончательно — не потому что его не выпустят, а потому что возвращаться будет уже не к кому. Папа не сумеет ждать его вечность. Да и сам он изменится, привыкнет, научится жить среди подлых змей. И тогда Дунай останется лишь воспоминанием, таким же далеким, как детство. Флорин чувствует это особенно остро по вечерам, когда дворец затихает. Он смотрит на темнеющие горы за стенами Бурсы и печалится. Ничто ему не мило. Даже то, что Али ага теперь рядом. — Ты не первый год уже тут, — слышится голос аги, который внезапно возник сбоку. — Должен привыкнуть и принять устои. Шехзаде недоволен, что ты проявляешь непокорность. Но я могу тебя понять. Я сам не рад тому, что тебя хотят подослать к Мураду. Погибнешь бесславной смертью, а мог бы достичь высот… — Иногда я проклинаю свою природу, свою суть. Почему я родился омегой? Столько возможностей перечеркнуто лишь потому, что я не бета или альфа. Это несправедливо. Неужто мой пол делает меня глупее других людей? Почему все, что мне доступно, это стать слугой или чьим-то наложником? — Таков миропорядок, — хмурится Али. — И я должен и дальше смиренно склонять голову, позволяя им творить с собой все, что им вздумается? — В тебе живет бунтарский дух. Придуши его, иначе не прожить тебе долго на земле. — Я только и делал, что склонял голову, лишь бы выжить, — хмыкает Флорин, сузив глаза и посмотрев в окно, вдаль. — Но я не поеду в дворец Мурада, не буду шпионить. Не хочу я быть в его власти. Его омегой тем более. Али ага вздыхает, потерев переносицу. Он хмурит кустистые брови. — Я поговорю с шехзаде еще раз. — Просто помоги мне уйти отсюда, — вдруг говорит Флорин, перейдя на шепот и оглянувшись, словно сами стены могут его подслушать. — Шехзаде не откажется от своей затеи. — Не смей и думать. Не зли господина, — мрачнеет Али. — Тебя все равно найдут. — И зачем я только попросил? Знал же, что ты не поможешь, — злится омега. Он уходит в выделенную ему комнату и сидит там, не выходя, до поздней ночи. Он понимает, что если снова попадет в руки Мурада, то добром это не кончится. У него холодеет кровь от воспоминаний о нем. Жутко. По коже пробегается холодок. Флорин не желает быть пешкой в игре братьев — и никто не заставит его вступить в их игру. Флорин понимает: если он не уедет сейчас, то, возможно, не уедет никогда. Он собирает немногое: смену одежды, деньги, спрятанные заранее, немного еды и воды в путь. В голове снова и снова всплывает лицо папы — не такое, каким он видел его в последний раз, а такое, каким помнил всегда: усталым, но добрым. Мысль о доме на Дунае придает ему сил. Он выходит из дворца до рассвета, через боковые ворота, которыми пользуются слуги. Город еще спит. Бурса кажется мирной, почти доброй — но тем не менее это его не расслабляет. Наоборот, настораживает. И… его страхи быть пойманным воплощаются в реальность. Он не успевает. Где-то за рынком его догоняют несколько янычар. Грубые руки, короткий окрик. Его не бьют сразу — просто хватают и ведут обратно, не давая вырваться и объясниться. Флорин не сопротивляется. А толку? Эмир принимает его во внутреннем дворе, еще до утренней молитвы. Он не сидит — стоит, напряженный, с перекошенным от злости лицом. Спокойствия, которым он обычно прикрывается, нет. — Ты решил сбежать, — говорит шехзаде. Не спрашивает. — Я хотел уехать в столицу, — отвечает Флорин. — К Юсуфу эфенди. Я не смогу сослужить вам верную службу, простите, мой господин… Эмир делает шаг вперед. Ближе. — Ты принадлежишь мне, — резко говорит он, обнажив клыки. — Я приказал тебе остаться. — Я не хочу, — вырывается у Флорина. Через секунду он понимает, что зря это сказал. Эмир с размаху ударяет его по лицу. Сильно — так, чтобы запомнилось. Потом еще раз. Омега не пытается прикрыться, только пошатывается, едва устояв на ногах. Его ставят на колени. Флорин чувствует кровь во рту, но не опускает взгляд. Даже не морщится от боли и унижения. — Я дал тебе право жить во дворце, дал золото, еду, слуг, — говорит Эмир глухо. — Я дал тебе место рядом со мной. И это твоя отплата? — Отпустите, — хрипло отвечает Флорин, желая сплюнуть кровь во рту на пол. — Я не создан для вашей войны… — Ты останешься. И в следующий раз я не буду так терпелив. Раньше я считал тебя разумным, но теперь вижу, что ты забываешь, где твое место. Словно не понимаешь, кто перед тобой. Не имеет значения, чего хочешь ты; твоя жизнь ничего не стоит, и она всецело зависит от меня. Или ты исполняешь приказы молча — или никогда больше не увидишь ни Юсуфа, ни родину. Шехзаде дает знак стражникам. Те оттаскивают Флорина прочь. Его бросают в комнату без окон, запирают. Боль постепенно отступает, остается только тяжесть внутри. Флорин лежит на холодном полу и понимает: дорога на Дунай снова закрыта. Он винит себя, что откладывал путь раньше, когда у него был шанс поехать. Нужно было рискнуть, наплевав на плохую погоду и эпидемии… Но толку от сожалений? Прошлого не вернуть. Он тут, в Бурсе, и, похоже, скоро окажется в Измире. Омега понимал свой статус. Он осознавал, что не имеет права спорить с приказами одного из наследников султана. Но неубиваемая жажда освободиться, самому быть хозяином своей жизни, толкает его на дурные поступки. Стать покорным у него не выходит, особенно, когда речь идет о Мураде: о том, что придется стелиться под него. Этот демон пожрет не только его тело, но и душу: искорежит и выплюнет остатки. Флорин всем своим естеством хочет избежать новой встречи. И чует: у него не выйдет. Все будет так, как предначертано. Чего же тогда он все равно пытается вырваться из сетей?

***

Дворец шехзаде в Бурсе не похож на Топкапы, он гораздо меньше размерами, но тем не менее впечатляет. Он раскинулся террасами на склоне холма: белый камень стен и резные аркады, широкие дворы с фонтанами и сады... Вода течет по мраморным желобам, наполняя воздух прохладой. Во дворце десятки слуг: это евнухи, стража, писцы, повара, конюхи. Все живут по строгому распорядку. Каждый знает свое место. Гарем расположен в глубине дворца, за высокими стенами и отдельными воротами. И он довольно роскошен: тут и ковры из Персии, и занавеси из тонкого шелка, зеркала, в которых отражается свет ламп. Здесь обитают самые красивые омеги, собранные из разных земель империи и за ее пределами. Их жизнь подчинена строгим правилам — учеба, музыка, вышивка, этикет. Кажется, их покои и одеяния едва ли уступают аналогичным во дворце Топкапы. Флорину туда путь закрыт, хоть он и омега. Такой, как он, не привлек внимание шехзаде, ведь красотой не блещет. И он этому рад. Наследник совершенно не привлекает его как альфа, хоть имеет довольно приятную внешность, высокий рост, густые темные волосы и миндального цвета глаза. Поначалу Флорин видел в Эмире лишь то, что видят все: спокойствие и рассудительность. Но дни идут, и дворец постепенно приоткрывает другую его сторону. И поскольку шехзаде по-прежнему часто вызывает его к себе поговорить, омега начинает замечать за ним довольно пагубные привычки. Эмир большой любитель вина. И он не просто дегустирует — порой слуги несут ему кувшин за кувшином, незаметно проскальзывая в его роскошные покои. В такие часы Эмир смеется громче обычного и уходит в гарем, оставляя государственные дела на потом. Музыка оттуда льется мягкая, томная, запах благовоний растекается по коридорам. Шехзаде проводит там вечера и ночи, среди наложников, красоту которых воспевают слуги. Он большой ценитель омег. Пока что его наложники не подарили ему детей, но он старается над процессом оплодотворения, занимаясь сексом с ними часто и долго. Сам альфа считает, что таким образом расслабляется после трудоемкого дня и хоть на время снимает груз ответственности. А утром все меняется. На рассвете Эмир уже во дворе. После молитвы он тренируется с оружием до пота, оттачивая удары. Потом поднимается в библиотеку. Там он читает — много и жадно: историю, законы, труды по управлению и военному делу. Флорин видит, как шехзаде спорит с учеными, задает неудобные вопросы, требуя точности. Днем Эмир — наместник. Он выслушивает жалобы, решает споры, подписывает приказы, отправляет письма в столицу. Иногда его решения суровы, и Флорин замечает холод в его взгляде — не такой открытый и пугающий, как у Мурада, но не менее опасный. Постепенно Флорин понимает то, что Эмир не святой и не герой из народных сказаний. В нем уживаются слабость и сила, похоть и долг. Он стремится быть справедливым, но платит за это усталостью, которую топит в вине и ласке гаремных омег...

***

Ночь в Измире теплая и тяжелая. Мурад неспешно прогуливается по улицам, рядом с ним несколько верных людей. Он не привык долго сидеть на месте. Ему нужно движение. Без вкуса борьбы, вкуса вражеской крови он не чувствует себя живым. Когда шехзаде находится в санджаке, он часто гуляет ночными улицами. Днем портовый город кишит людьми: торговля идет активно. Сюда свозят шелка, тут торгуют лучшими коврами во всей Румелии. Измир процветает во многом благодаря ему, Мураду. Но мало кто отметил бы его старания, и он сам не нуждается в похвале или признании. Он не добивается любви народа, ему это незачем. Его главная цель — сохранить Румелийскую империю целой. И отвоевать у анатолийцев то, что до распада принадлежало им. Империя будет велика — как прежде: на трех континентах, у трех морей. И столицей ее будет Измир. Ради этого он использует любые методы. Смерть ему не страшна, ведь он видит ее каждый день в отражении собственных глаз в зеркале. — Господин… что будем делать? — один из янычар поравнялся с ним, заговорив о недавней вести: анатолийцы снова собирают войска у границы, которая совсем недалеко отсюда. — Отбиваться. Потом — наступать. — Но не лучше ли подождать подмоги от вашего брата? Падишах не собирается посылать подкрепление. На что он надеется — что мы справимся без участия основной армии? — хмыкает Шахид, идущий строго позади. Воин насторожен, ведь даже в Измире их может поджидать опасность. — Он ждет, когда нас перебьют как шакалов, — скалится Мурад, злобно посмотрев в сторону очередного борделя. Пока весь город спит, там продолжает бурлить жизнь. Слышатся смех, голоса, музыка… — Пхах. И когда они захватят Измир, только тогда султан подумает, отправить ли сюда войско. Он больше печется о том, чтобы защититься от собственных сыновей. Под конец жизни он превратился в жалкого труса, а ведь был отважным воином, отвоевывал город за городом. Теперь же укрепляет стены Стамбула, боясь, что один из нас свергнет его с трона. Он спит и видит, когда ж ему придет благая весть о моей кончине. Не дождется, увы. — Дай Аллах, мой господин, так и будет, — говорит янычар рядом, слегка склонив голову. Дальше они молчат, проходя мимо борделя. Оттуда их зазывают к себе шлюхи, но ни один воин не ступает в ту сторону, все верно следуют за шехзаде, который обычно не бывает в столь злачных местах: брезгует падшими омегами. Шахид же смотрит туда — а он бы, напротив, посетил, отымел бы блондина, желательно кудрявого и ангельски красивого, как Ясмин. Мысли о капризном омеге не покидают его ни во сне, ни наяву. Жажда его велика. Ждать тех времен, когда Мурад взойдет на престол, он не сможет. — Шехзаде, — говорит Шахид. — Да, чего тебе? — Есть у меня просьба к вам. Хочу заполучить одного омегу, да только не раб он. Свободный, отец его — знатный эфенди. — В чем проблема? — хмурится Мурад, кинув взгляд через плечо. — Пойди к его отцу, заплати выкуп и женись. — Жениться? — Шахид желал просто взять его к себе в услужение и тем самым унизить. Украсть его, но перед этим спросить разрешения у своего господина. — Иначе не будет. Я не запрещаю никому из вас иметь супруга, но при этом вы должны помнить, что служба мне — на первом месте. Мысли о семье не должны отвлекать вас от обязанностей, даже на поле боя. А ты, Шахид, пойди и забери, раз тебе хочется. Шахид кивает. Раз так, то он заставит Юсуфа эфенди отдать ему сына. Возьмет его в супруги, а дальше, коль наиграется, выбросит или прирежет. К омегам у него никогда не было ни уважения, ни любви. Они просто прислуга, низменные существа, задача которых служить альфам и поклоняться им, как богам. Шахид задумал поехать в столицу. Раз ему разрешили, значит, можно смело действовать. Они идут дальше, как тут с узкой улочки напротив выходит омежка. Тот сбрасывает капюшон — и лицо его озаряет яркая, полная луна. Мурад останавливается на месте, стража настораживается. — Господин… вижу, вы знатный… — тихо говорит омега, бросив на него взгляд и сразу его потупив. — Не хотите ли… немного развлечься? Янычары уже собираются идти дальше, но Мурад остается на месте. Рассматривает. Похож… как же похож! Чертами лица, взглядом, черными, как смоль, волосами. Почти копия Флора. Почти как он — только вот слабенький, воняет страхом и несмелостью. — Всего два серебряника, господин… Мурад, словно заколдованный, стоит и смотрит на юношу, как на призрака. Флор, Флорин, Эльфинур. Пока этот поганый омега ему недоступен… почему бы не воспользоваться заменой? Альфа предает свое правило не связываться со шлюхами. Он ступает вперед, кивнув своим слугам, чтобы те подождали его под дверью. А сам заходит вместе с омежкой в помещение. Там худо-бедно все обставлено, горит огонь в лампадке на столе. И одинокая свеча у кровати, вот и все освещение. А у Мурада аж скулы сводит от злости, перемешанной со страстью — сильной жаждой обладать непокорным Фло. Настолько сильной, что он готов растерзать вместо него похожего омегу… — П-простите… господин, обычно я таким не занимаюсь, честно, но у меня братик болеет. Тяжело болеет, больше никого у него нет, кроме меня, нужны деньги на… я бы не стал, если бы не это… другого способа заработать у омег нет… — Мне плевать. Раздевайся быстрее. Мурад не сводит с него глаз. Думает о Флорине. Он представляет, что в один день Флор тоже будет вот так перед ним раздеваться, дрожа либо от страха, либо от сладкого предвкушения. И второго варианта хочется куда больше. Альфа забывает о своей неприязни к проститутам. Он нагибает обнаженного, слишком худого омежку над столом. Кажется, тот сам уже подготовился к соитию. Мурад и не думает его ласкать. Он осматривает спину, торчащие ребра, линию позвонков. Расплетает его длинные, темные волосы. Он наматывает пряди на кулак, с удовольствием оттягивая, заставляя его задрать голову и промычать от боли. — Вы м-можете же заплатить? Наперед… Альфа молча вытягивает пару золотых монет и бросает их рядом на стол. Омежка жадно хватает их, сгребая и зажимая во взмокших от волнения ладонях. Невпопад благодарит, чуть ли не плача, шепча что-то о том, что теперь он сможет купить лекарства и хлеба — и о том, что два дня не ел… — Замолчи. — Простите меня… — Если во время процесса произнесешь хоть слово — убью. Омежка активно кивает, подставляясь, прогибаясь для него. Альфа сжимает зубы. Не хватает запаха сандала, но воображение у него хорошее. Если смотреть с такого ракурса — на его спину, на задницу, на волосы — можно и впрямь подумать, что перед ним Флор. На губах появляется усмешка, им овладевает азарт хищника, а мимолетное ощущение победы дурманит рассудок. Он высвобождает из одежды крепко стоящий член и без промедления нажимает на блестящую от смазки дырку. И с трудом проталкивает, отмечая, насколько же его желанный Флор узкий. Он первый у него? Усмешка становится шире. Мурад проталкивает член до упора, в то время как юноша крепко щурится, прикусив губу до крови, чтобы не мычать от болезненных ощущений. Но омежка не отстраняется — он обязан отработать золото. Он сжимает монеты в ладони и сам подается назад, двигаясь, стараясь удовлетворить господина. Тогда Мурад сжимает его волосы в кулаке сильнее, и двигает бедрами мощнее, вставляя член в задницу, шлепаясь о ягодицы — прижимаясь каждый раз плотно, сильно. — Мой Флор, — рычит ему на ушко, склонившись над ним. У омеги вырывается невольное мычание, слезы с его глаз капают на стол, но он не смеет все это прекратить, а Мураду удобна его покорность. Он упивается, воображая совершенно другого омегу. Но… стал бы Флорин вести себя так? Молча подставляться, без ругательств и попыток сбежать? О, нет, это не то. Мурад останавливается, тяжело дыша. Он все еще держит его, все еще внутри. Этого недостаточно, чтобы закончить… — Г-господин, а вы можете? — вдруг произносит омежка надломленным от беззвучных рыданий голосом, подумав, что все уже закончилось. — Вы можете заплатить мне еще?.. Пожалуйста… И тут Мурад выныривает из марева. Слишком резко. Под ним не Флорин, а какая-то дешевая шлюха, торгующая дыркой за пару серебряных монет. Жадная, паршивая тварь. Альфа вытаскивает член и прячет его, подтягивая одежду. Сжимая одной рукой его пряди сильнее и задрав ему голову, второй он достает из ножен кинжал. И одним четким движением перерезает омеге горло. Кровь брызжет на стол, заливая поверхность. Мурад брезгливо отбрасывает омегу на пол, наблюдая за его конвульсиями, смотря на то, как алая жидкость покидает его тело, расползаясь по грязному полу. В маленькой ручке так и зажаты несколько золотых монет… Мурад убирает кинжал. Он прикладывает ладонь к лицу, его ярость постепенно уменьшается. Вспышка проходит. А вот ее последствия уже не пройдут — бездыханное тело на полу не оживет, не встанет. И это тело омеги, похожего на Флора. Альфа достает мешочек с золотом и бросает рядом с ним, рядом с его задницей, из которой тоже сочится кровь. Мурад морщится и выходит.

***

Румелийская империя, Стамбул

Несколько дней спустя в дом Юсуфа эфенди приходят незваные гости. На рассвете. Город только-только просыпается — а в ворота уже стучат. Сонные слуги отпирают, и их тут же откидывают в стороны. Десяток закаленных боями и тренировками альф и бет проходит во внутренний двор. Вперед выходит самый высокий и крепкий: загорелый, с изуродованным шрамами лицом. Он говорит: — Хозяина сюда. Немедля. Еще двое воинов поспевают сзади, они вносят сундук, поставив его рядом со своим командиром. Шахид властно кивает, осматривая дом и по его размеру оценивая уровень богатства и влияния хозяев. Он слышал, что Юсуф не из бедных, но большинство средств тратит на благотворительность и обустройство новых медресе. А мог бы потратиться на охрану получше — а то что им сделает пара необученных рабов? Не дождавшись хозяина, Шахид сам заходит в дом без разрешения, игнорируя просьбы слуг, которых становится все больше. Но он все равно чувствует себя уверенно. Ведет себя, как в своем собственном доме. Правила — не для него. — О-о, ну наконец-то, многоуважаемый Юсуф эфенди пожаловали, — усмехается альфа, сложив крепкие руки на груди. — Кто вы, и с каким умыслом пришли? — старик, опираясь на трость, подходит ближе, его взгляд на удивление спокойный. — Сына твоего хочу забрать. Жениться намерен. — Ха-а… — Юсуф слегка улыбается. — Дело нехитрое. Только вот сына своего за кого попало не отдам. Кто ты будешь, как зовут, откуда? — спрашивает он скорее из интереса, потому что выдавать Ясмина замуж он пока не намерен: рано еще. — Мое имя Шахид, я родом с Сефевидского Ирана. Главный помощник и хранитель шехзаде Мурада, будущего султана Румелии. Стану при нем пашой или даже великим визирем. И, да, — альфа кивает воинам, и те подносят сундук ближе, открывая его. А внутри золото. Много золота. Шахид не пожалел денег на выкуп своей будущей шлюхи. — Хм, — старик неодобрительно хмурится. Даже не смотрит на золото. Он обводит взглядом бравых янычар, потом останавливается на претенденте в мужья. — Рассказывал мне о тебе сын. Говорил, ты пугал его дважды: у реки и на рынке. Не люб ты ему и люб не будешь. Иди же, зря ты проделал такой путь: решение мое окончательное. Ясмин — мой единственный сын, и он выйдет за того, кого сам себе выберет. А я согласую. Я уверен, что выберет он достойного альфу, который обеспечит ему и безопасность, и безбедную жизнь. Ты же, ага, не подходишь нам, уж прости за мою прямоту и грубость. Не из злобы я говорю… Мой долг — позаботиться о счастье ребенка. Поэтому бери свое золото, бери воинов и уходи. — Никчемный старикан, — скалится Шахид. Злость поднимается в нем волной, распирающей грудь. Да, он знал, что его предложение не примут, но все же думал, что сможет уладить все мирным путем. И раз мирным не вышло, то придется обнажить саблю. — Ты думаешь, что бессмертен?! Не понимаешь, с кем говоришь?.. Альфа тут же вынимает оружие из ножен. На этот звук с улицы сюда вваливаются еще двое янычар. Но тут рядом с Юсуфом возникают несколько слуг, которые тоже достают оружие. — Я спрашиваю еще раз: отдаешь? Но эфенди твердо качает головой — в его глазах, выцветших от времени, отражается далеко не страх, а стоическое спокойствие. Старик и сам достает кинжал, без слов показывая то, что будет сражаться за своего ребенка. — Тогда это последний твой день в этом мире. — На все воля Аллаха, — говорит хозяин дома; все, о чем он беспокоится, так это о супруге и сыне. Что с ними будет, если он сляжет от сабли этого великана? — Всех нас ждет смерть — и всех Он рассудит по деяниям нашим. И за праведность, и за грехи воздаст. — Ты меня именем Аллаха не пугай, мой Бог — мой султан. А мой султан — Мурад Хан. И только он имеет власть надо мной и право судить меня за грехи, — отвечает воин, чьи глаза наливаются гневом: зрачки сливаются с темной радужкой, и взгляд его кажется поистине демоническим. Шахид кидается первым. Несколько слуг он рубит сам. Его воинам остается лишь наблюдать, как командир побеждает всех разом. Одному режет горло, второго пронзает саблей, третьему — отрубает голову. Навстречу, не боясь, выскакивают еще слуги. Но, видно, оружием они владеют еще хуже: они этому не обучены, но все равно кидаются защищать эфенди ценой своих жизней. И Шахид их с удовольствием отнимает. И с не меньшим удовольствием рубит пару противников на куски. Пол в большой комнате залит кровью. Поверженные рабы уже не стонут — они мертвы. А Юсуф эфенди все так же стоит, сжимая в опущенной руке короткий кинжал. Лицо его преисполнено жалостью — он воочию увидел гибель тех, кого когда-то спас от рабства и дал кров над головой. А выше, на лестнице, ведущей на второй этаж, стоит шокированный и бледный Ясмин. Его глаза распахнуты, губы дрожат, а сердце трепыхается, словно вот-вот разорвется. Он все видел. Почти сначала. Проснувшись, омега услышал странные звуки и чужие голоса. На свой страх и риск он выглянул из покоев — и теперь стоит немой и неподвижный от ужаса. Шахид упивается кровавой картиной. Он вытирает забрызганную щеку, и тут среди запаха смерти он различает его. Жасмин. Аромат, наполненный светом, непорочной чистотой, которую хочется измазать в грехе. Стереть. Альфа переводит взгляд вверх, увидев Его. В ночной сорочке, с накинутой на голову и плечи накидкой, из-под которой выбиваются длинные, волнистые волосы. Его лицо… о, его лицо прекрасно. Нет картины чудеснее той, что он лицезреет: перед ним словно Ангел — либо античная статуя, изображающая божество, изящное и возвышенное существо. Шахид пришел за ним. И он его заберет. — Сынок… сынок, беги! Беги отсюда! — отец, заметив своего ребенка, кричит ему это, но Шахид, переступая через трупы, подходит ближе. Он поднимает окровавленную саблю к голове эфенди. Ясмин не может уйти. — Нет! — кричит он не своим голосом и бежит вниз, спотыкаясь о ступеньки, лишь чудом не падая. — Нет, молю, умоляю! Прошу тебя! — Ах, просишь? — поднимает бровь Шахид, он все это время не отрывал взгляда от Своего омеги. — Меня просишь? Раба, у которого нет ничего за душой? Не твои ли это были слова, м? — Прошу, не убивай его! — вскрикивает Ясмин, подбегая ближе. Накидка слетает с его головы. Взлохмаченные волосы рассыпаются по плечам и вниз. — Я сделаю все что хочешь… Юсуф смотрит на свое дитя, на своего бедного омежку. И он сильно жалеет, что не отдал его раньше — да тому же Али аге, либо торговцу Хасану. Теперь он потеряет и третьего сына. И не просто потеряет: он уверен, что чудовище перед ним его искалечит, будет мучить — и мучить годами. Выхода нет, никто не придет на помощь… Шахид же с усмешкой направляет саблю к горлу эфенди. Почти прижимает. Но Ясмин кидается к его ногам на колени и молит, схватившись ручками за его одежды. И да, эта картина стоит и тысячи убитых. Сотни тысяч. Альфа смотрит на него, валяющегося у своих ног, и ликует. Нет. Он не будет убивать Юсуфа. Пока что. Отец омеги останется жить — как залог покорности Ясмина. — Я выйду за тебя, только не трогай моих родных… Оставь их в живых, — омега смотрит вверх, из его глаз катятся первые слезинки. И Шахид опускает руку, стерев одну своим пальцем, и оставив на щеке уродливый кровавый цвет. — Как мало, оказывается, надо, чтобы заставить тебя поменять решение, — смеется альфа, а его воины вторят ему хохотом. — Поднимайся. Я не убью твоих родителей. И это будет моим тебе свадебным подарком. Юсуф же смотрит, высматривает момент, чтобы кинуться и вонзить оружие в горло Шахида. Но тут его хватают янычары — и кинжал отнимают. Старика тащат на улицу, туда уже привели подкупленного улема, который при свидетелях и отце, с их согласия, проводит обряд никяха. И все это на глазах Эсме хатун, папы омеги, который смотрит из окна, не в силах выйти и помешать... Эсме захлебывается слезами, понимая, что не сможет дальше жить. Шахид берет красную, вышитую золотом накидку, и набрасывает ее на голову омеги. Силой берет его за руку. А тем временем улем заканчивает обряд молитвами. Вот и все, они женаты. Накидка скрывает горькие — самые горькие в его жизни — слезы: Ясмин плачет без конца, не чувствуя ни почвы под ногами, ни воздуха в легких. Он готов свалиться без чувств, но одно его держит: останется ли жив отец? А папа? Но сразу после обряда, не дав ему собрать вещи и попрощаться, Шахид отводит его к крытой повозке, куда сажает и увозит прочь. Разбитый горем Юсуф падает посреди сада на колени и, воя в небо, бьет себя кулаком в грудь. Не уберег. Янычары, следящие за порядком в городе, которых позвал сбежавший слуга, прибывают слишком поздно. Похитителей уже нет. Они находят лишь безутешного Юсуфа. А позже, заглянув в дом на второй этаж, янычары обнаруживают Эсме хатун под потолком. Он повесился.