Эльфинур Султан. Восхождение

Ясмин лишь к вечеру начинает приходить в себя: он был так шокирован, что не сопротивлялся, а потом боялся, что если посмеет сказать хоть слово — его похититель вернется назад и убьет его родных. Только сейчас, когда он оказывается в повозке один, горячие слезы катятся по щекам. Он рыдает, сжимаясь и мыча от боли каждый раз, когда колеса наезжают на камень или яму. Сидеть неудобно. Там, под порванной местами одеждой, тело неимоверно жжет и болит, но еще сильней боль душевная — его унизили, испортили, растоптали. Шахид не стал долго ждать, еще утром, остановив повозку где-то в лесу, он забрался к омеге и взял его силой. Ясмин не проронил ни слова. Он искусал губы в кровь, но молчал — думая, что если оттолкнет, то навлечет на отца и папу беду. Он похоронил сам себя на том же месте, в тот же миг, когда Шахид, не готовя его, не лаская, вставил в него свой поганый член. Словно острым копьем его пронзил. И пронзал снова и снова, нависая над ним с ухмылкой на лице, смотря звериными, надменными глазами. Омега лежал безвольно, сжимаясь и смотря в сторону, но так и не начал молить о пощаде. Он все снес. С достоинством — которого, впрочем, он теперь лишен. Когда пытка кончилась, Шахид слез с него, подтянул одежду и вышел, продолжив путь верхом на коне. Омега после этого долго не решался пошевелиться, а когда все-таки сел, прикрывшись, почувствовал, насколько липко меж ягодиц от семени, смешанного с кровью. Спустя время это все засохло, но болезненные ощущения не утихли. Ясмин, положив руку на низ живота, сжимает пальцами ткань. «Этот шайтан поплатится за то, что сделал. Я никогда не приму его как мужа. До конца жизни буду проклинать его и весь его род», — проносится у него в голове. Он впадает то в состояние неверия, то плачет от жалости к себе, то молится за жизнь родителей. Страх, боль, отчаяние, ненависть смешиваются воедино. Он словно потерял самого себя, словно умер. Его размеренная жизнь вмиг обратилась пеплом. Он сам навлек на себя беду, когда, вопреки устоям, пошел на тайную встречу с Али агой. Если бы он сидел дома — не встретил бы Шахида. Но прошлого не вернешь, ошибок не исправишь. Теперь он опорочен, сломлен телом, но духом — не до конца. Ночью Шахид вновь навещает его. Пока солдаты разбивают лагерь, альфа, не стесняясь наличия рядом янычар, насилует его снова. В это раз еще больнее, ведь утренние разрывы не зажили. Омега пытается перетерпеть: затыкает себе рот рукой и щурится, представляя, что все это сон — и скоро он проснется дома. Чуда не происходит. Шахид доволен тем, что его супруг такой покорный. Но одно ему не нравится: его взгляд, полный злобы через край. — Будешь поклоняться мне, оставлю жить, — кивает альфа, подтягивая одежду и застегивая ее, и садится рядом в повозке. Тут крайне неудобно заниматься сексом: для такого здоровяка, как он, места мало. Но иметь супруга на улице, на глазах у янычар, он пока не собирается. Насытив свою похоть, Шахид осматривает Ясмина, который отодвинулся от него на самый край и склонил голову. Его спутанные волосы закрывают милое лицо. Голые плечи дрожат. — Дай Аллах, ты сдохнешь в муках, — шепчет омега едва различимо. — Бесславной, жестокой смертью. — Что ты там сказал? — Шахид хмурится, улыбка сходит с его лица. Он хватает омегу за волосы, развернув его голову и заставив посмотреть на себя. — Или мне вернуться с тобой назад и показать твоему отцу, как мы с тобой исполняем супружеский долг? Поверь, я заставлю тебя кричать подо мной. Ясмин тяжело дышит, давясь комом в горле и горькими слезами, но смотрит с такой злостью, словно готов испепелить на месте, выжечь до костей и душу, и плоть. Шахид грубо хватает его за подбородок и наклоняется, обдав своим душащим феромоном. — Ну? Отвечай. Быстро. — Я… ничего не говорил, — одними губами, почти беззвучно шепчет Ясмин, кривясь от крепкой хватки. Но тут же он не удерживается, ведь буря эмоций, что рвутся изнутри, перевешивает страх: — Ты… знаешь, что с тобой сделает Султан, когда… молва дойдет до него? Наш брак незаконен: никях, совершенный под принуждением, не считается… действительным… ты просто похитил меня! Верни меня, пока не поздно, иначе… тебе и твоему шехзаде плохо будет, Повелитель, он не помилует вас... Но Шахид, услышав это, смеется. Альфа чувствует свою безнаказанность. Под крылом Мурада он может творить все, что ему захочется. И до этого последствий не было — и сейчас не будет. — Султан Баязид — жалкий шакал, который сидит в своей норе, трусливо поджав ободранный хвост. Его мне бояться? А что он сделает? Высунет пасть из норы, тявкнет разок и назад спрячется? Наивный, — альфа сжимает его подбородок сильней, тут же спуская руку ниже и нажимая на горло. Омега кривится, но продолжает смотреть, его губы дрожат, покусанные, темные от засохшей крови. — Народ не потерпит такого бесчинства… Муфтии, кадии, имамы… люди не закроют глаза! Верни меня, забудем все, что было, ты насытил свою похоть, так зачем же я тебе? — Заткни свой милый ротик. Иначе я и ему найду применение, — скалится Шахид, посмотрев на него потемневшим, нехорошим взглядом. Его крепкая рука сжимается на горле в знаке предупреждения. Альфа отпускает его, позволив вдохнуть воздуха. — Жить тебе или сдохнуть — решаю я. Запомни, я — твой Бог, твой Повелитель. Ты должен преклоняться. Ноги мне целовать. Будешь рявкать — отрежу язык. Сбежать посмеешь — отрублю ноги. И не думай, что я с тобой шучу. Перед глазами Ясмина всплывает картина, как он, оцепенев, смотрел, как Шахид истязал тела слуг, как отделял от туловищ головы, конечности, как, не щадя, рубил, потрошил животы. Его едва не тошнит. Ясмин сдерживает рвоту. Нет, он должен помнить, что перед ним бесчувственное чудище. Бесполезно его просить. Омега держится за саднящее горло, кашляет и больше не смотрит на своего мучителя. Шахид же, вдоволь насладившись его страхом и слезами, выходит из повозки. Позже он приказывает принести супругу воды и корку хлеба. Все же, убивать его он пока не намерен: хочет наиграться. Их путь лежит в Измир. Там, во дворце, Шахид поселит свою прекрасную птичку в клетку. Сломает ей крылья и будет наслаждаться ее болью, упиваться страданиями. Он заставит ее петь в неволе. Заставит смиренно склонять голову. И лишь тогда, когда ему надоест, он лишит свою игрушку жизни. Потому что омеги недостойны уважения. Они низменные существа: шлюхи, предатели, тупые животные. Шахид знал, видел это с детства. И за всю свою жизнь он не встретил ни единого омеги, с которым он бы считался. Альфа бросает взгляд на повозку, в которой находится Ясмин, и усмехается. Он победил.

***

Стамбул, главная площадь

Юсуф останавливается перед домом кадия и не делает ни шага дальше. Послеобеденное время на дворе — жалобы уже разобраны, двери суда закрыты. Слуги выходят, смотрят на старика с сожалением и усталостью. — Приходите завтра, эфенди, — говорят они. Юсуф кивает, но не уходит. Он остается стоять, опираясь на посох, словно его корни вросли в камень. Его взгляд медленно поднимается к небу — не с упреком, нет. Скорее с тихим, выстраданным вопросом, который он задает Аллаху не впервые. «Почему Ты забрал всех, кто был мне опорой?» Он принял смерть первого любимого супруга много лет назад — смиренно, с молитвой, с благодарностью за годы, что были дарованы им вместе. Он похоронил двух старших сыновей, сам омыл их тела, сам читал аяты над их могилами, убеждая себя, что таков порядок мира. Он никогда не отрекался от веры. Даже тогда. Но сейчас в груди пусто, как после пожара. Почему же Всевышний лишил его всех, кто у него был?.. Бедный Ясмин, где он теперь, искалечен ли, жив ли? Он вспоминает Эсме хатун. Омега долгие годы был ему верной парой. Смерть двух детей сильно его подкосила, омега не снимал траур по ним, почти не выходил из дома, утратив интерес к жизни. Единственное, что его держало на белом свете, — Ясмин. Но когда и его забрали, Эсме не смог этого вынести. Повесился, привязав кожаный пояс к балке на потолке… У Юсуфа до сих пор перед глазами эта картина. Он думал об Аллахе, о смирении, но боль перевесила его стойкость. Терять ему более нечего. Он пойдет на что угодно и против кого угодно — но сына вернет. Если не живым, так хотя бы его тело: чтобы похоронить своими руками, с почестями и молитвами. Чтобы у Ясмина была могила. Соседи эфенди уже распустили слухи по улице, по рынкам. Люди недовольны: да как это так, чтобы средь дня было совершено такое злодеяние? Убиты рабы да похищен юный сын Юсуфа? И кем? Подданными шехзаде Мурада?.. Юсуф не уходит. Если Аллах оставил его жить — значит, для этого. Он пойдет против любого, даже если имя этого человека шепчут со страхом. Он не просит справедливости для себя. Он просит ее для сына. Вокруг дома кадия жизнь не останавливается. Соседи, торговцы, прохожие узнают старика, перешептываются. Слух разлетается быстро — по улице, по рынкам, от лавки к лавке. Люди возмущены, голоса становятся громче. Старик слышит это краем уха, но не реагирует на тех, кто к нему подходит. Он выгорел. Осталась только тяжелая, упрямая решимость. Он стоит под домом долго — так долго, что слуги начинают нервничать, а кадий, наконец, приказывает его впустить. Теперь это дело и до самого Султана дойдет, его не смогут оставить просто так. Люди на площадях уже подхватили молву, и пересказы с каждым разом дополняются все новыми и новыми страшными подробностями. Случись подобное в доме какого-нибудь мелкого ремесленника — никто бы не обратил внимания, но Юсуфа агу знали и уважали многие… И потому эта история не исчезнет бесследно.

***

Несколько дней спустя, Бурса

Флорин держит в руках письмо, и с каждой новой строкой холодеет все больше. «Дорогой мой названный сын, случилась беда. В дом мой пришел нечестивый человек, прислужник шехзаде Мурада, он силой отнял и забрал Ясмина. Заставил заключить никях на крови моих убитых слуг. Эсме хатун отдал Аллаху душу, не выдержав горя, а я держусь лишь ради того, чтобы хоть раз увидеть сына живым или похоронить его тело». Ясмина похитили — сердце пропускает удар. Это был Шахид. Нет сомнений, что это его рук дело. Проклятый шакал сдержал свое слово — забрал Ясмина, но что же теперь делать? Флорин мельком вспоминает Шахида: огромный, страшный на лицо, с грубыми глубокими шрамами, загорелый и без бороды. Он больше похож на чудище, нежели на человека. Верный пес Мурада является отражением своего хозяина — отражением его искаженной души. И он точно не будет добр к Ясмину. Нетрудно представить, что приходится переживать юному, невинному омеге. Его не пощадят. Незаконный «муж» истерзает его до костей. Флорин тяжело дышит, сжимая челюсти до скрежета, до боли. Он смотрит исподлобья, вспоминая Шаду. Он до сих пор жалеет, что не сумел защитить его от насильников, потому что сам хотел выжить и не желал очернять свою репутацию скандалами. Его друг страдал, а он его даже словами поддержать не мог. Флорин корит себя безмерно… И теперь… подобное случилось с Ясмином. Омега попал в лапы монстра — и помощи ему ждать не от кого. Флорин почти полностью уверен, что закон не работает там, где ступает нога шехзаде Мурада. И раз до сих пор принца не казнили за его бесчинство — то и в будущем не казнят. Надеяться, что все будет по предписанному закону, что жалобу Юсуфа эфенди рассмотрят и выполнят вердикт — нет смысла. Нужно придумать, как помочь Ясмину. Флорина коробит от одной мысли, что его названному брату сейчас больно и плохо. Да, Ясмин сильнее духом, чем Шаду. Но кто знает, как с ним там обращаются? Шахид не похож на милостивого и любящего — нет в его взгляде ничего людского… Флорин, спрятав письмо в карман, уверенно направляется к покоям шехзаде. Другого выхода нет. Нужно попасть в окружение Мурада, в его дворец, а дальше действовать по обстоятельствам. Да, он понимает, чем это грозит ему самому. Но ради Ясмина он готов рискнуть собственной чистотой и честью. Ничто не имеет ценности, если на другой чаше весов — жизнь дорогого сердцу друга. — Передайте шехзаде, что я хочу его видеть, — говорит Флорин слугам у двери. Те, переглянувшись, кивают. Один из них заходит в покои и вскоре выходит, посмотрев на него. — Шехзаде примет вас, проходите. Омега, кивнув, заходит внутрь. Эмир не один, рядом с ним двое его приближенных: Али и Рустем. — Ты вовремя, Эльфинур, — кивает ему шехзаде, кивком приглашая подойти поближе. — До нас дошла весть о том, что человек Мурада провел никях с сыном Юсуфа эфенди. И это случилось под принуждением. Мол, они ворвались на рассвете, убили стражу и слуг в доме, залив пол их кровью, а потом увезли юного омегу под угрозой расправы. — Мне… пришло послание от Юсуфа эфенди, мне обо всем известно, — кивает кратко Флорин, он умело скрывает дрожь за внешней стойкостью. На самом деле он с ума сходит от волнения. — Это неслыханная дерзость, — поднимает бровь Рустем ага, один из воспитателей шехзаде. — Султан Баязид не потерпит подобного бесчинства, — добавляет Али, нахмурившись. — А если потерпит? — вдруг произносит Флорин, вызвав удивление Эмира, ведь о правителе нельзя говорить в таком тоне, тем более в присутствии его сына. — До этого Мураду все прощали, а тут всего-лишь никях. А убийство рабов — потеря не страшная… — Наоборот, это может стать последней каплей в чаше терпения отца. Мой отец — мудрый и милостивый человек, поэтому он не желал издавать указ о казни собственного сына, — говорит Эмир, смотря ему в глаза. — Но ты прав, и в этот раз все может обойтись. Причина в самом деле не столь серьезная, это ведь не прямое предательство династии или попытка захватить трон. — Поймите, Ясмин — он мой друг, он мне брат, разве я могу оставить его там, в беде? Его похититель — Шахид, я думаю, вам тоже известно, кто он такой. Я, — запинается, посмотрев сначала на Рустема, потом на мрачного Али агу. И снова смотрит в глаза шехзаде. — Я прошу у вас помощи и защиты. Мне нужно попасть во дворец Мурада, я готов шпионить для вас взамен, что угодно сделаю, но помогите мне вызволить Ясмина. Он не заслуживает такой судьбы. Я буду верен вам до последнего издыхания, — клятва его неискренняя, но сказана она таким тоном, словно исходит из самой глубины души. Эмиру это на руку. Он благосклонно кивает, приняв слова омеги за правду. — Выйдите все, кроме Эльфинура. И аги выходят, поклонившись глубоко. Флорин сдерживает неспокойное дыхание, он поджимает губы, смотря на шехзаде, почти не моргая. Альфа же отходит к столу. Он достает из шкатулки кольцо и подходит. — Это не обычное украшение. Это орудие убийства, — подает ему в руки. Омега берет колечко из потемневшего серебра в руки. По центру большой, редкий черный опал, по краям — два полумесяца и россыпь черных камней. Он ищет подвох — и чем же это кольцо может быть опасным?.. Но тут Эмир нажимает на камешек и проворачивает, и верх отделяется от низа, а внутри, в небольшой полости, насыпан белый порошочек. — Аккуатней с ним. Это — яд. Новый, крайне опасный, привезенный из Европы тайком. Он убивает не сразу. После пары применений результата не будет. Его нужно подсыпать долго — месяц, два, три… И лишь тогда жертва умрет, а причина будет неясна для лекарей. Добавляй по щепотке в напиток или подсыпай в еду. Он не имеет запаха и вкуса. Даже дегустатор не поймет, что пища отравлена, только все равно будь осторожен. Эмир не говорит напрямую, кого именно надобно убить. Но Флорин и так понимает. Он кивает, закрывая кольцо обратно и надевая его на свой палец. То садится идеально, словно создано для него. Омега соглашается на все на эмоциях, он не думает трезво о том, во что втягивает себя. Он на что угодно пойдет, лишь бы вызволить Ясмина… Сила Шахида зависит от Мурада. И если последнего не станет — его слуги окажутся беззащитными пред лицом других шехзаде. Но… убить? Его? Своими руками?.. — Я придумаю способ, как подослать тебя к нему так, чтобы это не выглядело подозрительно. Он заинтересован в тебе. Значит, проблем с тем, чтобы попасть в его гарем, у тебя не будет. Удержи его внимание. Зачаруй. А дальше следуй моим указаниям. Тебе будут оставлять послания там, под камнем, у самого дальнего фонтана в саду. Свершишь то, что я от тебя требую, — озолочу тебя, выполню любые желания. Подарю тебе дом, слуг, охрану, выделю ежемесячные выплаты, сможешь заниматься тем, чем сам пожелаешь: науками, астрологией, летописанием. Никто не принудит тебя к никяху. Ты будешь под моей личной защитой, под защитой Султана Эмира Хана. — Я сделаю так, как вы пожелаете, мой господин, — кланяется Флорин. — Но... — Не жалей его, — Эмир перебивает его, решая развеять сомнения. — Я вижу, что тебе не чуждо милосердие, твои руки не созданы для убийств, для мести. Но ты должен задуматься над тем, что я тебе скажу. Такой, как Мурад, не должен добраться до трона. Насколько я помню, ты говорил, что он казнил твоего друга. Ни за что убил. Ты можешь лишь представить, как много невинных душ он сгубил — и как много еще погубит. Ты свершишь угодное Аллаху дело, избавив мир от чудища, которое уничтожает все живое на своем пути. Если вдруг твоя рука дрогнет, думай о почившем друге. Думай о Ясмине, который нуждается в тебе. И о народе, об империи, которая расцветет под моим правлением. Флорин ясно понимает, что он — просто орудие в чужих руках. Эмир пытается надавить на болезненные точки, ловко манипулируя важными для омеги вещами, чтобы в итоге получить желаемое. И как бы Флорин не хотел становиться частью политических интриг… он ею станет. Станет силой, которая способна поменять ход игры. — Вы поможете мне вернуть Ясмина? — Помогу. Я спрячу его так хорошо, что сам шайтан не достанет. Защищу и Юсуфа эфенди. Ты об этом не волнуйся — сосредоточься на деле, которое я тебе поручил. Об остальном позабочусь я. — Благодарю вас, мой Падишах, — кланяется Флорин, накрыв второй рукой руку, на которой блестит кольцо. Под опалами и серебром скрывается сама Смерть. Кажется, пророчество колдуна сбудется: ему придется отобрать чью-то жизнь. И, возможно, даже не одну.

***

Стамбул, дворец Топкапы

Покои Турхана утопают в мягком свете ламп. Шелковые занавеси приглушают шум дворца, ковры смягчают шаги. Стены украшены изразцами с тонким золотым узором. У низкого столика стоят открытые сундуки, выстланные бархатом. В них — ожерелья, перстни, серьги, подарки султана и подданных, которые желают приблизиться к нему, как к самому влиятельному омеге гарема. Турхан сидит прямо, осанка безупречно ровная, взгляд высокомерный, властный. Слуги молчат, подавая ему украшения одно за другим. Омега берет их холодными пальцами, взвешивает, откладывает — сортирует, что-то оставляя себе, а что-то планируя раздать верным дворцовым «псам». Но думает он далеко не о дарах. Султан Баязид болен. Двор знает это, хотя делает вид, что не замечает, что правитель редко покидает покои, все реже появляясь на утренних молитвах и на заседаниях Дивана. Кто знает, сколько продлится его хворь? Быть может, она заберет его жизнь? Этой империи не нужен Падишах, который не способен держаться в седле, чтобы возглавить поход. В былые годы Баязид добывал победу за победой. Он отвоевал часть восточных земель у Анатолийской империи, заполучил Бурсу, Изник, Кютахью, Измир… И он жаждал дойти не просто до их столицы — Коньи — он собирался добраться аж до самой границы с Сефевидским Ираном. А потом пойти и на сефевидов, завоевав Тебриз… Но Баязид не учел, что анатолийцы — не просто кочевые племена, это вторая часть расколотой Османской империи. Их воины, их оружие, их амбиции далеко не слабы. Вот уже долгие годы граница между Румелией и Анатолией практически не сдвигается. Султан Баязид ослаб. От энергичного, зажженного великими идеями юноши ничего не осталось: вместо него теперь сморщенный старик, поседевший раньше назначенного времени и осунувшийся под грузом ответственности. Его годы на исходе. Скоро трон займет один из наследников. И Турхан сделает все, чтобы им оказался его сын. Его Мурад. Омега долгие годы высчитывал, планировал, плел интриги. Он пускал прочные корни в гареме, подминая его обитателей под себя. Он связывался с пашами и бэями, таким образом влияя на политику страны. Его амбиции, его властолюбие несоизмеримо велико. Когда Мурад взойдет на престол — наступит эпоха рассвета для Турхана. Больше никто не сможет его сдерживать. Вот тогда-то и начнется его тайный султанат. И что, что есть другие наследники? Все люди смертны. Оклеветать либо убить — не великого ума дело. Главное, делать это осторожно. Один шехзаде может оступиться из-за дурного советника. Другой — ослабеть от внезапной болезни в дороге. Третий — оказаться замешанным в заговоре, который всплывет слишком вовремя. Во дворце достаточно людей, готовых шепнуть не то слово, подложить не тот документ, задержать письмо или пустить слух о предательстве. Турхан закрывает один из сундуков с глухим металлическим звуком. Он подает знак рукой — и слуги, кланяясь, уходят. Омега, откинув темную косу назад, смотрит хмуро в изрисованный потолок. Его темные глаза, цвет радужки которых почти сливается со зрачком, неподвижны. Он не моргает, не меняется в лице. Осман, старший шехзаде, слишком доверяет своему окружению. Турхан давно уже внедрил к нему своего человека, который без конца нашептывает ему безумные идеи, настраивая против отца и подбивая на восстание. Однажды шехзаде оступится. А если нет, то письма, как и само восстание, можно подделать. Обвинение в заговоре не требует доказательств, только своевременного слуха. Баязид, который к старости начал бояться каждого шороха, быстро среагирует на угрозу своему правлению. Ахмет — слаб здоровьем. Кого удивит его смерть? Переезды, сырые крепости, задержанные поставки лекарств, лекарь, который «ошибся» с лекарством — причин много. Болезнь — самый удобный союзник. Султанский двор привык к внезапным недугам и похоронам. В эпоху эпидемий и плохо развитой медицины даже султанские дети мрут как мухи. Эмир… самый опасный по мнению Турхана. Недостаточно было устранить его властолюбивого папочку. Эмир и без его поддержки достаточно силен, и его сила заключается в любви народа и янычар. Значит, нужно подточить не тело, а имя. Стоит распустить несколько историй о распущенности, о растрате, о тайных связях с купцами или чужестранными послами. Пусть они будут неубедительны — этого достаточно, чтобы зерно сомнения проросло. Народ быстро разочаровывается, когда его кумир перестает быть безупречным. Турхан понимает: каждый удар должен выглядеть случайным, каждый исход — естественным. Пусть папы других шехзаде ищут врагов друг в друге. Пусть братья подозревают братьев. Это сэкономит ему силы. Мысли его снова возвращаются к султану. Баязид угасает медленно и мучительно. Болезнь его не имеет имени, никто не может определить, что это за хворь. Сегодня он в сознании и говорит четко, завтра не узнает лиц. Врачи приезжают издалека: из Персии, Европы, арабских земель и даже Индии. Они спорят, смешивают травы, пускают кровь, молятся. Ничто не помогает. С каждым днем правитель становится слабее, а двор — беспокойнее. И это Турхану на руку. Да, когда-то он любил этого альфу. Были годы, когда он готов был жизнь за него отдать. Что стало с тем невинным, влюбленным без памяти омегой? Кто его уничтожил? Иногда прошлое настигает Турхана внезапно — не во сне, а наяву, между вдохом и выдохом. Стоит прикоснуться к холодному золоту, как раны напоминают о себе. Путь его не был легким. Он помнит запах дыма. Крики. Родные земли, трава под босыми ногами, голос папы, крепкие руки отца. Все это кончается в один день. Турки приходят на рассвете. Они выжигают поселение дотла, сжигают заживо неугодных, убивают альф, бет, стариков. Омег и детей отбирают — и вместе с ними юного Турхана. Его отца жестоко убили, сбросив в канаву, его папу изнасиловали на его глазах, а затем перерезали ему горло. Папа до последнего смотрел на него, на свое единственное дитя, до последнего просил отвернуться. Но Турхан не слушал. Тогда он еще не знал, что именно этот взгляд останется с ним навсегда. Его везут далеко, через море и города, лишая имени, прошлого, языка. В гареме он сначала никто — испуганный, упрямый, слишком гордый для своего положения. За гордость его наказывают, за открытую ненависть — бранят. Там, в неволе, он учится главному: выживает не тот, кто красив, а тот, кто терпелив, осторожен и хитер. Гарем — это не сказочный рай. Тут любое неверное слово или шаг могут быть последними. Никому нельзя доверять, даже друзья могут предать ради выгоды. Турхан яро ненавидел это место, он желал сжечь дворец дотла, обрушив его на головы обитателей. Он до последнего упирался и спорил, пока не понял, что если хочет жить — должен замолчать и поумнеть. Внимание султана достается ему не сразу. Есть другие омеги — ярче, мягче, покладистее. Но в один день Турхан сталкивается с ним, с Баязидом: и его окаменевшее от горя сердце оживает вновь. Он больше никого не видит, ничего не слышит. Хочет быть лишь с ним, всячески привлекая к себе внимание. И он добивается своего. Баязид зовет его в покои. За первой ночью вторая, затем третья — и так Турхан становится любимцем, фаворитом. Он получает отдельные покои и слуг, больше о него не вытирают ноги. Он начинает чувствовать свое превосходство, но это пока что его не волнует, ведь все его мысли заняты Баязидом. И его статус в глазах любимого и гарема еще сильнее крепнет, когда он рожает первенца. Омежку по имени Жамиль. На следующий год — долгожданного альфочку, которого назвали Орхан, а через несколько лет еще одного шехзаде — Мурада. Но папа Баязида, управляющий гаремом, был недоволен, что Турхан является единственным омегой, вхожим в покои султана. И он начал посылать к сыну других наложников. Вскоре забеременел один из них. И с этого момента Турхан тронулся умом: он начал бороться за внимание и любовь Баязида всеми доступными методами. Он подставлял других фаворитов, доводил их до выкидышей, он приказывал слугам подсыпать соперникам яд… Он оправдывал себя тем, что хочет продолжать быть главным омегой в жизни правителя. Турхан считал свои действия вынужденными, ведь благодаря им он оставался для Баязида особенным… Но однажды появился Он. Прекрасный омега по имени Махфируз. Умный, талантливый, нежный — он сразу влюбил в себя Падишаха. Баязид словно рассудок утратил: он не просто возвысил его над всеми остальными, он заключил с омегой никях, что было неслыханно для правителей. Махфируз стал официальным супругом султана и вскоре подарил ему сына-альфу, которого назвали Эмиром. Турхан долго пытался вернуть себе внимание Баязида. Но его оттолкнули — путь в султанские покои оказался для него закрыт. Болезненное предательство возлюбленного отразилось на его характере. Турхан стал более хладнокровным, более расчетливым и жестоким. А когда умер его старший сын, шехзаде Орхан, омега и вовсе очерствел. Он избавился от Махфируза одной безлунной ночью, задушив его своими руками. Он упивался его последним взглядом и хриплым криком. Все кончилось быстро. Турхан думал, что султан снова обратит внимание на него. Но… Баязид продолжил любить Махфируза даже после его смерти. С тех пор прошло немало лет. Великая любовь в сердце Турхана зачахла, теперь силы ему придает стремление к власти. Он жаждет править, пусть из тени. Он ждет тот день, когда возведет на трон Мурада: для него это будет самой большой победой. Началом его настоящего властвования. Из раздумий его выводит стук в дверь. — Да? — Турхан Султан, простите… Султан Баязид желает вас видеть в своих покоях. Он приказал вам явиться немедля, — сообщает евнух, глубоко поклонившись. — Что случилось, ты знаешь? — Похоже… кто-то снова жаждет опорочить имя нашего шехзаде. — Ни дня спокойствия, — злится Турхан и идет к двери, толкая слугу плечом. Он даже не надел свой головной убор с накидкой. Идет так, думая по пути, что успел натворить его сынишка в этот раз. Мурад много ошибается. Если он продолжит, его век не будет долгим. Такого правителя народ не возлюбит и возжелает свергнуть… А вот Орхан был достоин трона. Орхан бы стал хорошим султаном: праведным, разумным, мудрым. Он был смел и вынослив в бою, успел побывать в походе со своим отцом, где проявил себя наилучшим образом. Но… Кто же знал, что Аллахом ему уготована гибель? Ох, если бы Орхан был жив, Турхан ни за что бы не стал защищать младшего сына: пусть выбирался бы сам из той западни, куда себя загоняет. Приходится каждый раз спорить с Баязидом, пытаясь отбелить репутацию шехзаде в его глазах. Омегу впускают в роскошные покои султана, он, поклонившись, целует перстень с изумрудным камнем, затем подол кафтана альфы. Выпрямившись, Турхан садится с ним рядом на диван. Баязид устало и хмуро смотрит на омегу, проходясь взглядом по его немолодому, но привлекательному лицу, по украшениям из жемчуга в волосах, по одеянию из плотной парчи, по броши… И снова в темные, как безлунная ночь, глаза. — До меня дошли слухи, что Мурад позволяет своим янычарам творить что им вздумается. Как ты это объяснишь мне? — Мой Повелитель… Не гневайтесь на него, — Турхан чувствует недовольство альфы. Каждый такой проступок может стать последним для шехзаде, поэтому омега напряжен. — Я уже обо всем разузнал. Юсуф эфенди преувеличил, он стар уже, видать, с головой у него непорядок. Мудрый был человек, но годы неумолимы, мало кому удается сохранить ясный ум на старости лет, — убедительно кивает омега. — Дослушайте, мой господин. Мои слуги разыскали имама, который проводил обряд никяха. Он поклялся на Священном Коране, что никакого принуждения не было. Со стороны жениха был уплачен выкуп, целый сундук золота. Отец не был против, тому есть свидетели, — и этих «свидетелей» подкупил сам Турхан. — Юсуф эфенди сначала отдал сына в супруги, а затем решил передумать, но разве так делается? Он, видать, умом тронулся, раз посмел распускать слухи о похищении. Наш сын, наш Мурад ни за что бы не позволил своему подданному такое самоуправство. Баязид, выслушав его, медленно кивает головой. Он уже не знает, кому верить. Народ может преувеличить, раздув слова полоумного старика, приукрасив их несуществующими деталями. Но что, если молва правдива? Какой он Султан, если не может найти управу на собственного сына? Эти мысли злят его неимоверно. — Лучше бы я приказал его казнить еще тогда, десять лет назад. Зря я тебя послушал: он не исправился! Он стал еще хуже... — Тогда он был ребенком, — качает головой Турхан, вспомнив страшный проступок Мурада, которому нет оправданий. — Ты говоришь, ребенком? Он заколол кинжалом Орхана! Ребенком?.. — кричит Баязид, повысив голос на омегу, его лицо краснеет, а взгляд становится злым. — Он сделал это намеренно, брата убил, родного брата! И хватит мне говорить, что это случайность, что он ничего не понимал; он жив только потому, что держит границы у Измира! Если бы он не был полезен, да я бы давно его… — Мой Падишах, — Турхан хватает его за руку, но альфа отдергивает ее, не давая даже прикоснуться. — У него твои глаза, твои темные, страшные глаза, — Баязид смотрит на него безумно: так, словно знает, что это Турхан задушил Махфируза. Знает, но вслух не произносит. — Это из-за тебя он стал таким, ты его воспитал. Убирайся! — Мурад не виновен, — продолжает омега. — Пусть разбираются кадии! Что суд решит, то и будет! Я вмешиваться не собираюсь, довольно с меня этого позора, — альфа встает, пошатнувшись, и ковыляет в сторону выхода на террасу. Турхан, тяжело дыша, смотрит ему в спину. Кланяется по привычке и уходит. Суд? Ха… Раз так, то придется вмешаться в судебное разбирательство по жалобе того старика. ...Позже, пару дней спустя, подкупленный имам и несколько свидетелей оспаривают слова Юсуфа эфенди. Они утверждают, что насилия не было: мол, омегу отдали в супруги добровольно, был уплачен выкуп, проведен обряд никяха, все было так, как того требуют закон и традиции. В итоге жалобу отозвали, а Юсуфу назначили заплатить сто акче за ложное донесение. И никто не стал разбираться далее, несмотря на стенания бедного старика, который начал причитать и заламывать руки к небу, взывая к Аллаху и прося справедливости. Все произошло так, как возжелал Турхан Султан.