Эльфинур Султан. Восхождение

1504 год, Румелийская империя, Измир

«Сын мой, ты должен быть осторожнее в действиях. Приструни слуг своих, пусть они не смеют порочить твое имя. Если тебе не донесли еще, то скажу я: Шахид, воин твой, силой отнял у одного эфенди сына, перерезав его прислугу, совершив принудительный никях. Мне пришлось задействовать связи, пришлось много золота заплатить, чтобы это уладить, ибо кадию была подана жалоба. Веди себя подобающе, ты шехзаде великого государства, наследник, наш будущий правитель. Ты должен понимать ответственность, возложенную на твои плечи. Будь достойным сыном султана, не делай ничего, что может очернить репутацию. Я едва уговорил Повелителя тебя не наказывать, недолог час, он издаст указ о твоей казни. Прошу же тебя, не сотвори несправедливости, не подними руку на невиновных, живи по законам Шариата. Вразуми себя и слуг своих тоже». Мурад читает письмо медленно, строка за строкой, словно каждая из них режет бумагу изнутри. Почерк Турхана он узнает сразу — буквы ровные, почти идеально выведенные. Печать подтверждает то, что послание было написано его папой. Пальцы Мурада сжимаются, плотная бумага трещит. На мгновение ему кажется, что он слышит голос родителя: холодный, властный, не допускающий возражений. Это была не просьба. Предупреждение. Приказ. Неужто папочка учить его вздумал? Поздно уже, он вырос, и в будущем альфа не позволит ему собой помыкать. Турхан не за него переживает: он боится потерять власть, и это ясно без лишних доводов. Между ними никогда не было ни любви, ни привязанности, как между родителем и сыном. Только расчет. Мураду выгодно иметь союзника во дворце, Турхану же он нужен, как будущая марионетка. Он поднимает взгляд. Во внутреннем дворе, залитом солнцем, воины отрабатывают удары. Слышатся лязг стали о сталь, короткие выкрики, тяжелое дыхание. Все подчинено порядку. Мурад сминает письмо в кулаке. — Позвать Шахида, — бросает он. Янычар появляется быстро. Он идет прямо, уверенно, будто не сомневается ни в чем. И именно это злит сильнее всего. Шахид знает: что бы он ни сделал, господин не отдаст приказ о казни. Они вдвоем слишком многое пережили, янычар не раз прикрывал его в бою, не раз спасал, рискуя собственной жизнью. Нет у Мурада более верного воина, чем этот. Но его злость сильна. Шехзаде не говорит ни слова — он бросается вперед, хватает Шахида за ворот и тянет к себе. — Ты что сделал?! — шипит он ему в лицо. — Я тебе о чем говорил?! Хочешь жениться — иди к отцу, плати выкуп, соблюдай порядок! Как ты смеешь действовать за моей спиной?! Это центр Стамбула, это не окраина страны и не вассальные территории! Ты знал о последствиях, и все равно посмел?! Пальцы сжимаются на горле. Хватка крепкая, взрослая, без прежней неуверенности. Шахид чувствует, как не хватает воздуха, но не сопротивляется. Он не отводит взгляда. Когда Мурад отталкивает его, воин падает на колени и тут же склоняется. Достает саблю, протягивает рукоятью вперед. — Моя жизнь — ваша, — говорит он ровно. — Если я оскорбил вас, отрубите мне голову. Мурад оружие не берет. — Как все было? — голос его ниже, тон опаснее. — Правду. — Я договорился с Юсуфом эфенди, — отвечает Шахид, не моргнув. — Он отдал мне сына. Мы совершили никях. А после нашего отбытия старик передумал: мало ему показалось золота, что я ему оставил. Мурад смотрит на него долго, пристально. Он знает этого человека, его манеру действовать и прямолинейную жестокость. И знает, что Юсуф эфенди не стал бы унижаться перед кадиями, если бы все было по закону. — Неужто какой-то омежка стоит того, чтобы нарушить мой приказ? — О, он стоит многого, — отвечает Шахид и тут же опускает голову вновь. — Я не предавал вас и не предам никогда. Я приму любое наказание. Шехзаде стискивает челюсти до хруста, больше всего ему не нравится самоуправство подданных. Ярость поднимается волной, застилая разум. В такие мгновения он сам себя боится. — Увести, — приказывает он наконец. — Во двор для наказаний. Шахида валят лицом вниз, связывают. На глазах у воинов его бьют палками по стопам, потом по спине — медленно, методично, не считая ударов. Это боль, которая не калечит навсегда, но надолго лишает силы и гордости. Янычар не кричит, сносит все стойко, почти что безразлично. Кровь проступает, пыль прилипает к коже. Когда все кончается, Мурад подходит ближе. — Ты останешься жив, — говорит он, смотря на Шахида сверху вниз. — И запомни: еще один шаг за грань — и я не пощажу. Не посмотрю на твои прошлые заслуги. — Да, мой господин.

***

Флорин осматривается, кинув взгляд на десяток омег, которые оттачивают движения для танца. Под размеренные звуки музыки они двигают бедрами в такт, их руки плавно извиваются. Он пробует повторить, но получается не сразу. Не приучен он к подобному, пусть Ясмин когда-то и пытался его обучить. Его друг красиво танцевал: он словно сливался с музыкой воедино, чувствовал каждый звук, реагируя, отзываясь телом. Флорин не обладает столь высокой чувственностью, но вынужден научиться в короткий срок. — Эльфинур! Повтори еще раз, — обращается к нему евнух, управитель над слугами. — Давай, раз-два-три, раз-два… Двигайся, плавнее, да что же ты деревянный-то такой? Коль вместо плоти у тебя камень? Сгибай руки во-от так, нежнее, и во-о-от так веди вниз, — бета среднего возраста показывает, что и как нужно делать. Флорин повторяет и снова вызывает недовольство “учителя”, а другие омеги в это время хихикают, не стыдясь при нем обсуждать его неповоротливость и плохо сложенную фигуру. — Да кто его вообще взял в дом Омара эфенди? — слышится шепоток, сопровождаемый хохотом. — Ни лица, ни бедер, могли бы подобрать кого-то и получше! — Сам господин наш такой приказ отдал… — шепчет другой, наклонившись к уху первого и спрятав улыбку в ладошке. — Да ни один альфа на него не глянет… У Омара эфенди не настолько дурной вкус! Флорин слышит их, но ничего не говорит, лишь бросает строгий взгляд через плечо, и они тут же прекращают веселиться. — Ты видел, видел, как он на нас?.. Посмотрел… — Такой и прирезать ночью может… — Эй, чего раскудахтались там? Живо сюда, танцуйте, танцуйте, пиршество уже вечером! Не позорьте своего господина, будут важные гости! — встревает евнух. — Вы лишь языками горазды трепать! Омеги тут же переменяются, выстроившись в ряд и продолжив тренировки. Флорин вздыхает и повторяет движения, думая о том, что природа посмеялась над ним, сделав его омегой. Какой, в самом деле, из него наложник? Какой танцор? Но он вынужден играть по правилам, установленным шехзаде Эмиром, который и отправил его в Измир, в дом известного чиновника и богача Омара эфенди. Эти двое связаны, и о их тайной связи никто посторонний не ведает. Эмир долго думал, как сделать так, чтобы подсунуть Мураду Флорина — чтобы при этом тот не догадался, что это его рук дело. Думал-думал, а потом послал его в дом своего союзника. Омар получил распоряжение устроить все так, чтобы в итоге Мурад заинтересовался Флорином и забрал к себе. Эфенди решил устроить небольшой праздник, на который позвал самого шехзаде и его приближенных. А Флорину приказано станцевать перед гостями вместе с другими омегами… Сработает ли это? Догадается ли Мурад, что все не случайность? В прошлом шехзаде уже считал его шпионом. В первый раз тот поймал его с именным кинжалом в кармане, и кинжал этот принадлежал стражнику Эмира. Вторая встреча в Бурсе тоже довольно подозрительная: ведь в итоге Эмир заступился за Флорина и помешал брату его забрать. Только глупец не поймет, кому омега служит. И Мурад, увы, не похож на глупого. Но другого выхода нет. Ему нужно, просто необходимо попасть во дворец шехзаде. Ясмин уже много дней в неволе, как знать, жив ли, здоров? Флорин сильно переживает за него. Он согласен на что угодно, лишь бы взамен его друг был свободен. Эмир обещал помочь с этим — но доверять ему тоже нельзя. Никому нельзя верить, надобно рассчитывать на себя одного. Омега превосходно понимает, что Эмир его использует, как оружие против брата: хочет с его помощью погубить Мурада. Четвертому шехзаде нет дела до его беды и до беды Ясмина. Нечего на него уповать... Позже Флорин посещает хаммам, где омывает свое тело, зачерпывая теплую воду и поливая себя ею. Он словно в прострации, думает, гадает, что же его ждет? Как он будет выбираться из западни, в которую сам же и направляется? Его прошибает холодом от воспоминаний о Мураде. Омега невольно касается губ. Шехзаде целовал его, и целовал ненасытно. Там, в саду, тот мог бы овладеть им, если бы не помешали. Флорин ощупывает себя, не понимая, как он мог приглянуться ему как омега? У сына султана наверняка есть большой гарем с отборными красавцами… Он сам никогда не чувствовал притяжения к альфам, но произошедшее в Бурсе не выходит из головы. И помимо явного отвращения он ощущает что-то еще: что-то низменное, постыдное, продиктованное природой. Желание. Оно совсем легкое — покалываниями проходится в паху, распространяясь теплом. Но оно присутствует. Флорин подавляет это в себе, как умеет. Он жаждет остаться беспристрастным, даже если придется пасть, отдав свое тело на растерзание. Он хочет, чтобы его разум был холодным. Его пугает то, что однажды наступит первая течка, во время которой тело перестанет его слушаться. Его охватывает ужас, когда он представляет близость с альфой. Флорину кажется, что все это не для него: что его обойдут стороной природные позывы к размножению; что он не потеряет голову под влиянием феромонов, не будет, как животное, подставляться и просить большего. Ему страшно представить себя таким: жалким, сгорающим от невыносимого желания, ублажающим альфу и… получающим наслаждение от процесса. Уж лучше пусть будет больно и отвратно. Тогда его совесть будет чиста. Он мысленно готовит себя к худшему. Омега не сдастся так просто, он выстоит, он поможет Ясмину, а затем вернется домой, к папе. Все будет именно так, и ему все равно, что там предписано на ладони: если надо будет, он ножом вырежет новые линии. Флорину выдают одежду для танца, такую же, как и у остальных. Это странное платье без рукавов, но закрытое к шее, с воротником-стойкой, как у кафтана. На бедрах пояс: металлические круги, соединенные друг с другом. Ткань по бокам разрезана, видны штаны из тончайшей, почти прозрачной парчи. На ногах, на предплечьях браслеты, похожие на кандалы, только без цепей. Волосы ему заплетают в две косы, переплетая шелковыми лентами, на голову водружают низкий головной убор, украшенный круглыми свисающими пластинами из металла и полудрагоценными камнями. Омега сам слегка подводит себе глаза сурьмой, делая взгляд более выразительным. На душе неспокойно. Ему предстоит встреча, от которой зависит многое. Если бы не Ясмин, омега бы ни за что не согласился столкнуться с Мурадом снова. Но… иного выхода нет. Он должен это сделать. Набравшись уверенности, Флорин смотрит в ту сторону коридора, откуда доносятся музыка и приглушенные голоса. Скоро. Совсем скоро он увидит Его. Флорин стоит и смотрит, сжав челюсти. Он ждет, когда призовут, — а неспокойное сердце считает секунды, минуты до роковой встречи.

***

Дом Омара залит теплым, густым светом сотен свечей. Пламя дрожит в бронзовых подсвечниках, отражается в полированных столах, в глазах гостей, в темном вине. Воздух плотный — от благовоний и горячей пищи, феромонов альф. Здесь смешаны запахи запеченного мяса, пряностей, фруктов и сладостей, поданных на серебряных блюдах. Музыка льется мягко и настойчиво. У стены сидят музыканты: один перебирает струны уда, извлекая глубокие, тягучие звуки; другой ведет ритм на бенди́ре, рамочном барабане, точно и спокойно; флейта-ней тянет протяжные, почти жалобные ноты. Музыка завораживает. Мурад сидит во главе низкого стола, окруженный приближенными. Его чаша с вином полна, но он не пьет. Пальцы крепко обхватывают холодный металл, он словно держит оружие, а не напиток. Лицо его неподвижно, взгляд тяжелый, собранный. Он слушает вполуха, ест мало, больше наблюдает; иногда говорит. В основном они обсуждают дела военные. Омар ага отвечает за казну и отчеты о растратах султану, поэтому стоит обговорить с ним будущие траты. Мурад не горел желанием посещать праздник, устроенный подчиненным. Он не привык часто пировать, но так уж вышло, что у него появился свободный вечер. И даже так он не отдыхает — думает и говорит о предстоящих боях с анатолийцами, которые снова собирают воинов у границы. Врагам нужен Измир — не один год они пытаются отвоевать город, который считают исконно своим. Но Мурад костьми ляжет за свою “столицу”. Он Измир не отдаст. Ему не до веселья: он рассчитывает, сколько воинов брать, сколько продовольствия, он думает о тактике боя, но никак не о яствах и вине. Когда музыка меняется, становится быстрее и ярче, в зал выходят танцовщики. Юные, стройные, в легких одеждах, они двигаются уверенно, отточено. Их шаги синхронные, руки изгибаются плавно, бедра ведут ритм. Гости оживляются. Мурад же даже не смотрит. Он хмурится от головной боли, ему начинает это надоедать. Он собирается встать, но тут… сердце пропускает удар. Следующий раздается глухо в голове. Среди запахов еды и благовоний, среди чужих феромонов он чует… его. Сандаловый, подслащенный аромат. Альфа поднимает взгляд, он выискивает среди десятка похожих танцоров Его. И находит. Сразу. Взгляд цепляется за его черные косы, за тонкие руки, за светлое лицо. Мурад замирает с чашей в руке — он так и не поставил ее на столик. Он не отводит взгляда, словно боится, что если моргнет — Флор исчезнет. Через миг на губах появляется усмешка. Сам пришел. К нему в руки. Наивный… Даже охотиться не пришлось. Флорин же сначала не смотрит на гостей. Он сосредоточен на танце. Его движения запаздывают на долю мгновения, он повторяет за другими, старается, напряженно следит за ритмом. И все равно отличается от остальных. Он волнуется так, что стук сердца заглушает музыку в ушах. Омега сбивается… и лишь тогда бросает взгляд на зрителей. И попадает сразу туда, куда надо. Мурад смотрит прямо на него. В его глаза. Этот миг кажется вечностью — все вокруг перестает существовать. Омега больше не следит за движениями танцоров. Он танцует, как ему вздумается. Невпопад, но завлекающе. Только для него. Флорин не разрывает зрительного контакта, а Мурад все так же сидит неподвижно, держа в руке чашу с вином. Флорин поднимает подбородок. Движения становятся смелее. Взгляд — дерзким. Его руки рисуют в воздухе неровные линии, плечи мягко качаются, шаги чуть шире, чем у остальных. Ткань одежды колышется при повороте, свечи ловят отблески украшений. Мурад следит за каждым движением. Он больше не слышит разговоров, не замечает еды — только ритм, его дыхание, напряжение, которое растет между ними, словно натянутая струна уда. Флорин ловит его взгляд снова и удерживает — дольше, чем положено. Нет волнения. Нет страха. Есть только цель. Музыка ускоряется, танец становится резче, смелее. Омеги кружатся, звенят украшениями, вскоре падая вниз. Флорин, забывшись, остается стоять — и запоздало опускается тоже. Склонив голову, он тяжело дышит, задыхается, чувствуя только его запах среди десятков чужих. Вместе с другими он покидает комнату. Мурад медленно ставит чашу на стол. Он так и не сделал ни глотка. — Мой господин, — говорит Омар эфенди, почесав редкую бороду. — Это были купленные несколько недель назад рабы. Они быстро учатся, любо смотреть на то, как они танцуют. Если вам приглянулся кто из них, для меня будет честью вам его… — Откуда у тебя тот темноволосый? — перебивает Мурад, чувствуя сладкое предвкушение. Он думает о Фло. Хочет его коснуться. Поцеловать. Подчинить себе. Все его естество пронизано ликованием: альфа собирался его искать, но тот сам попался, сам явился в момент, когда он этого не ждал и не думал. Мурад жаждет заполучить его уже, он ужасно нетерпелив. — Все они привезены из Стамбула, с невольничьего рынка, а как попали туда, мне неведомо… подарю вам любого, — блеет хозяин дома, поклонившись. Омар подзывает жестом руки слугу. Шепчет ему, приказав привести Флорина. И омегу выводят. Мурад еще раз окидывает его взглядом. Флорин на удивление покорен, смотрит в пол, взгляда не поднимает. Тонкие губы поджаты, грудная клетка вздымается часто, выдавая его неспокойствие. Бледно-голубое одеяние ему не к лицу. Ему бы подошел красный — цвет крови, пламени, безумной страсти. Мурад жаждет видеть его впредь только в красных шелках. — Я забираю его, — говорит шехзаде, вставая. Его слуги тут же встают за ним следом. Флорин едва заметно выдыхает: попался. Но кто кому? Кто в чьей ловушке? Шехзаде с приближенными уезжает во дворец, а Флорина сажают в повозку, отправляя следом с другими дарами от Омара наследнику. Омега почти не волнуется, он смотрит перед собой, не сомневаясь больше в своих действиях. Темный, безжизненный взгляд Мурада мерещится ему наяву, ощущение холодных, колких мурашек не проходит. Флорин трет озябшие руки, останавливая пальцы на кольце. Всматривается снова в большой камень по центру, в полумесяцы по бокам и россыпь камушков, узоры. Станет ли он выполнять поручение Эмира?.. Флорина привозят к воротам целого комплекса дворцовых строений, возвышающихся над городом своими стенами и куполами. Дворец находится на вершине холма, в сердце Измира — а спуск ведет улочками, меж домов горожан, к морю. Омегу сразу заводят внутрь, не давая даже осмотреться. Слуги куда-то его ведут; молча исполняют приказ господина: Эльфинура им надобно привести в покои шехзаде. Флорин идет, не спотыкаясь, не думая о плохом. Он мысленно все еще там, кружится в танце, не сводя жгучего взгляда с Мурада. И вот… он тут. Поздно сворачивать. Мурад же от нетерпения постукивает ногой по полу, смотря в сторону двери. Он стоит и ждет, думая, что надо было нарушить правила и забрать Флорина сразу, отвезти его на своем коне, прижав к себе, как ценный трофей, завоеванный в трудной битве. Битва, правда, была недолгой — но чует он, что это лишь начало. Грядет не один бой. И это его будоражит: ни один омега так его не цеплял… Наконец он слышит топот, короткий стук. Двери распахиваются, и в помещение неспешно входит он, Фло, все в тех же одеждах танцовщика, только теперь на его плечах длинная накидка-плащ с капюшоном серого цвета. Омега останавливается в нескольких шагах от него и молча кланяется. Недостаточно глубоко. С таким несгибаемым видом, словно делает одолжение, а не выражает покорность. Мурад не может на него насмотреться. Он сам не понимает, что в нем нашел, что именно его так зацепило: запах, взгляд или отвага. Одно он знает: этот омега должен принадлежать ему. Кому бы он ни служил. Флорин разгибается, неотрывно следя за шехзаде. Альфа подходит, надвигаясь, обдавая крепким феромоном. Им невозможно не дышать. Флорин хватает воздух ртом, он стоит прямо, почти не выдавая внутреннего состояния. Мурад оказывается слишком близко. Наклоняется и подцепляет его подбородок пальцами. — Кто тебя подослал, м-м? Рассказывай. Флорин сглатывает, но не меняется в лице. — Я сам пришел, — заявляет он, с твердостью посмотрев на него и почувствовав необъяснимый прилив смелости. — Сам явился. Я никому не служу. — Ты бежал после каждой нашей встречи. И хочешь сказать, что сам решил прийти? — хмыкает альфа, рассматривая его лицо внимательно, впитывая каждую мимолетную реакцию, словно считывая мысли, что роятся в его голове. — Я был вынужден, — не уступает омега. — И что же тебя заставило? — Поступок вашего слуги, Шахида. Он похитил моего дорогого друга, сына моего учителя, Юсуфа эфенди. Он удерживает его силой, я… — Жертвуешь честью ради друга? — слегка усмехается Мурад, ему все это нравится. — Ты же знаешь, что не уйдешь отсюда. Живым. — И пусть, — приподнимает подбородок омега, задрав голову повыше и сузив глаза. — Прикажите Шахиду вернуть Ясмина в отчий дом, и я... — Ты мне указывать вздумал?.. Они в браке. Кадий вынес вердикт, что все было по законам шариата. Не вижу причин отнимать у моего верного слуги супруга, — Мурад не может больше выдержать, он притягивает его ближе за талию и утыкается носом в волосы, потом ниже, в изгиб шеи, вдыхает на полную грудь. Пахнет еще ярче. Куда ярче, чем два года назад. Этот запах с ума сводит, заставляет желать омегу безудержно сильно. Наконец он в его руках! Это свершилось! Флорин же сжимается, противится, отвернувшись, избегая касания его губ к своим. Не хочет он поцелуев этого демона. Сердце трепыхается в груди, он трепыхается сам, невольно отталкивая шехзаде. И Мурад хмурится. — Раз ты тут ради друга, то должен заслужить мою милость. Будь послушным, кротким. Исполняй приказы. Перестань смотреть на меня, как на врага, ты отныне Мой наложник, ты в Моем гареме. Омега сжимает челюсти, не отвечая; он сдерживает брань на родном языке, прошипев ее слишком неразборчиво и тихо. Ему придется. Если он хочет освободить Ясмина, сам будет вынужден пойти на это. Покориться тому, кто отрубил голову Шаду рукой Шахида. Покориться демону, который сгубил тысячи невинных душ без суда и следствия. Это все равно, что предать себя. Но… что для него важнее, собственная невинность или жизнь Ясмина? Он перестает сопротивляться, но взгляд изменить не может. Флорин смотрит на него непокорно — острым, как острие кинжала, взглядом, он сжимает тонкой полоской губы, дышит шумно через нос. Похож на злобного зверька — и в самом деле, чем он может навредить монстру перед собой?.. А ведь может… И еще как. Мурад не знает, что его мимолетная страсть влечет за собой смерть. Она — внутри кольца. Для воина честь — умереть на поле боя, но гибель от рук омеги-наложника — срам. Именно такой бесславной кончины заслуживает Мурад по мнению Флорина. Альфа же притягивает его, поворачивая лицо к себе, касается его губ, но сразу отстраняется. Его взгляд становится темнее. Злее. — Строптивый лисенок, — сжимает он его подбородок пальцами. Мурад привык, что его боятся, но омега всем своим видом демонстрирует независимость. И… лютую неприязнь. — Я твой Господин, отныне и навек. — Даже если вы вырежете свое имя у меня на сердце, я все равно никогда не посмотрю на вас с нежностью, — вырывается у него. — Ты не понимаешь, кому дерзишь?! — обнажает клыки Мурад, больно схватив его за предплечье. Швыряет в сторону кровати, и омега, вскрикнув, падает около нее, ухватившись за покрывало рукой в попытке удержаться. Мурад надвигается. Злость в нем смешана со страстью, и он сам не знает, чего жаждет сильнее: убить его или овладеть. Если не можешь взять крепость — сожги ее, чтобы она не досталась никому. Так ведь? Но… вдохнув запах омеги, Мурад будто смягчается, пелена спадает, рассеиваясь: и он видит, как Флорин, полусидя и сжимая в кулаке покрывало, смотрит на него исподлобья. — Раздевайся и ложись на кровать. Омега слышит это, он прекрасно все слышит, но не может шевельнуться, словно ждет, когда его схватят грубо за волосы и швырнут, как тряпичную куклу, навалившись сверху. Но Мурад не делает этого, Мурад ждет. Напряжение между ними становится почти осязаемым, материальным. Оно делает воздух тяжелым. Заставляет задыхаться. Флорин не этого желал — он недостаточно отважен, раз не может принять последствия своего выбора, которые были очевидными. Нужно встать, но тело словно окаменело… — Мое терпение на исходе, — сквозь сжатые зубы говорит альфа, покои наполнены его густым феромоном. Флорин, не сводя взгляда с его лица, медленно поднимается и садится на постель; он снимает плащ, откинув его в сторону, и ищет непослушными пальцами, в каком месте расстегивается пояс. — Флор, — Мураду надоедает. Он шаг за шагом приближается, пока не нависает скалой над омегой. Феромоны переплетаются, они хорошо сочетаются — и их смесь заставляет обоих почувствовать мимолетное вожделение. Мурад набрасывается на него, не дождавшись исполнения приказа. Валит на кровать, начинает лапать его и грубо целовать и без того искусанные губы. Зализывает ранки на них, слизывая капельки крови, он словно упивается ею, находя ее привкус пьянящим — опьяняющим лучше крепкого вина. Флор щурится, чувствуя его губы, его руки, его всего — каждой клеточкой тела. Омега отворачивает голову в сторону, давясь комом в горле — о, нет, он не может… Не может лечь под убийцу Шаду. Но Мурад уже не замечает сопротивления, похоть заслонила его взор; он набрасывается, как оголодавшее животное на добычу. Слышится треск ткани — одеяние расходится по швам, обнажая грудь. Флорин прикрывается — и поэтому его руки хватают и заводят вверх. Он осознает, что если оттолкнет — Мурад в ярости убьет его: и тогда жертва омеги будет напрасна, он сам погибнет и Ясмина не спасет. Но как… смириться? Как?! — Тише ты, сладкий какой… Как нектар, — альфа впивается в его шею зубами, всасывая кожу — он чувствует жар, с которым не в силах совладать — дикое, первобытное желание накрывает его сильнее, чем во время гона. Он оглаживает бока, бедра, щупает, стягивая пальцами тонкую ткань штанов ниже. — Нет! Прекрати, хватит! — вдруг вскрикивает омега, вырвавшись. — Нет, я не… — Что ты сказал? — Я не смогу, — Флорин, тяжело дыша, вытирает рукой губы, сильно прижав ладонь; ему тошно и дурно, кружится голова. — Хоть убей, но не могу я!.. Мурад отстраняется, посмотрев на него нечеловеческим жутким взглядом. Он словно увидел в нем кого-то другого — того, кого старался не вспоминать все эти годы, кого навеки замуровал внутри себя, за толстыми стенами забытых воспоминаний. Тот, другой, будто смотрит на него через глаза Флорина и шепчет: «прекрати». И Мурад слезает с кровати. Он отходит на несколько шагов, а после, спустя несколько долгих мгновений, говорит низким, устрашающим тоном: — Убирайся. Флорину повторять не надо. Он хватает плащ, накидывает на себя сверху, прикрыв обнаженные плечи, подтягивает на ходу штаны и уходит за дверь, даже не поклонившись впопыхах. Омега ничего не понял. Почему альфа так резко поменялся? Он был овеян мраком, его запах стал колким, душащим, опасным. Глаза были распахнуты, челюсти сжаты — альфа смотрел в одну точку, сквозь него. За дверью омегу ждет стража и двое темнокожих евнухов. Они, осмотрев его, сбито дышащего, покрасневшего от эмоций, кивают друг другу и ведут его прочь, в другую часть дворца. Заводят в покои, где на одном из диванов сидит омега. — Принимай пополнение, Асхар Хатун, — говорит один из евнухов, толкнув Флорина вперед в плечо. — Пусть займет свободную койку. — Но почему ко мне? В гареме есть свободные комнаты! — капризничает наложник. — Поселите его с Гиземом! — Спорить смеешь? Раз сказали, с тобой будет, значит, с тобой, хатун. Сиди и не возникай. Флорин проходит внутрь. Евнухи еще о чем-то спорят с Асхаром, но омега больше не вникает: он ничего не слышит за громким сердцебиением, стоящим гулом в ушах. Мурад… проклятый шайтан! Почему он его не наказал, почему не взял силой, а отпустил, и, главное, что с ним теперь будет?! Даже в переломный момент Флорин не смог пересилить гордыню. Если бы не это, он бы смиренно отдал свое тело, но даже ради Ясмина он не сумел. Сердце не унимается, он раз за разом касается шеи, того места, где остался яркий след от губ шехзаде. Нужно прийти в себя, успокоиться. Придумать, что делать дальше — выбрать тактику сближения с Мурадом. Потому что первую попытку он с треском провалил. Флорин сидит так довольно долго. Постепенно разум проясняется, дрожь уходит. Он начинает замечать, что не один: на диване у противоположной стены сидит темноволосый омега и пристально наблюдает за ним, приподняв брови. Черкес по национальности, видно сразу: кожа светлая, косы черные, длинные ресницы, темные глаза. Очень привлекательный, облаченный в расшитый узорами кафтан с рукавами; на голове украшение с драгоценными камнями и круглыми металлическими бляшками. Но больше всего заметны его большие, оживленные глазки, взгляд которых бегает туда-обратно, не задерживаясь подолгу ни на чем. — Кто ты, откуда? Флорин игнорирует вопрос, смотря на него, но делая вид, что не слышит. — Язык проглотил? Эй… Давно к нам никого не приводили, гарем не пополнялся пару лет, хм-м… что же в тебе такого, что тебя сюда взяли? — У шехзаде спроси, — кратко хмыкает Флорин. — Это он меня сюда привел и силой удерживает. — Думаешь, я поверю? — цокает языком омежка, переложив часть распущенных волос вперед и пригладив их. — Шехзаде наш омегами не особо интересуется, ему мы нужны для продолжения рода и только, это всем известно. Ему охота интереснее, да походы на врага. А ты говоришь, он сам тебя в гарем выбрал? Чушь! — Я спорить с тобой не намерен, — пожимает плечами омега, думая, что наложник, видать, плохо знает своего господина. Тот омегами интересуется, да еще как: на него накинулся, чуть не растерзал на постели, даже одежду на нем порвал в порыве страсти. — Ты долго тут не задержишься, — фыркает Асхан, откинув волосы обратно за спину резковатым жестом. — Так что не надейся, можешь к покоям этим не привыкать, такой невежда шехзаде нашему быстро наскучит. — Дай Аллах, — кивает Флорин, чем удивляет омегу. Больше они не разговаривают. Асхан уходит к другим наложникам обсудить странного новоприбывшего. А Флорин смотрит на дверь с вытесанными узорами и выдыхает. Мурад не благодетель, к его совести и праведности взывать нечего, толку нет. Все равно шехзаде не прикажет Шахиду вернуть Ясмина в отчий дом. Есть лишь два выхода: сбежать с Ясмином и скрываться всю жизнь в дебрях мира, либо же отравить Мурада, а после его смерти освободиться от его навязчивого внимания и его власти над собой. Второй вариант кажется более разумным. Но… как быть с собственной совестью, с душой? Как он будет жить, зная, что убил человека, день за днем отравляя его и наблюдая, как он угасает? Это ведь не то же самое, что в порыве эмоций всадить кинжал в грудь. Ему придется подсыпать яд часто и каждый раз заново переживать муки совести. Даже месть за Шаду является недостаточной причиной для того, чтобы так убить… Он привык убегать от опасности, а не атаковать первым. Все его атаки были вынужденной мерой защиты, и свершены они были необдуманно. А тут — продуманное уничтожение, это совсем другое. И все же, придется выбрать второй путь. Это значит, что ему надобно будет продержаться тут несколько месяцев и при этом находиться подле шехзаде, в его покоях, в его постели. Есть с ним, пить, говорить, заниматься любовью. От одной мысли об этом тошнота подкатывает ближе, ее все сложнее сдержать. Флорин сцепляет челюсти, смотря исподлобья на дверь. Ему не привыкать к борьбе, не привыкать к жестоким реалиям мира. Но... получится ли у него избавиться от наследника самого султана? А что, если нет?..