Эльфинур Султан. Восхождение

Измир — древняя Смирна, — стоит на берегу изогнутого залива, где море глубоко врезается в сушу, защищая гавань от ветров и делая ее желанной для торговцев и странников. Смирна старше Рима и Константинополя. Ее основы закладывали еще ионийцы; позже здесь правили лидийцы, персы, эллины Александра, римляне и византийцы. Землетрясения рушили ее не раз, пожары стирали кварталы, но город упрямо восставал из пепла. Он менял облик и хозяев, но выстоял сквозь века. Нынче это важный порт Эгейского моря, связующее звено между этими землями, Балканами и Средиземноморьем. Здесь сходятся караванные пути из Египта и морские дороги к Венеции, Генуе и дальше — к Франции и Испании. Власть султана ощущается повсюду: в кадийских судах, в мечетях, в налоговых дворах. Но при этом город остается пестрым и многоголосым. В Измире живут турки-мусульмане, составляющие военную и административную основу города. Рядом с ними — греки-ромеи, потомки византийской Смирны, хранящие свои церкви и язык. Есть армяне, искусные ремесленники и торговцы, евреи, бежавшие из Испании и нашедшие здесь убежище, а также итальянцы — генуэзцы и венецианцы, живущие при факториях. Город говорит на десятках наречий. На рынке можно услышать турецкую брань, греческие молитвы, итальянскую торговую речь и шепот иврита. Сердце Измира — гавань. Днем она шумит не хуже порта в Стамбуле. Корабли стоят борт к борту. Здесь выгружают шелк, зерно, хлопок, специи, вино и, конечно же, рабов. Измир тянется вдоль берега и взбирается на холмы. Нижний город — шумный и грязный: тут и лавки, и харчевни, склады и караван-сараи. Узкие улицы петляют, дома нависают друг над другом, да так, что верхние этажи почти соприкасаются. Запахи рыбы, специй и навоза смешиваются в тяжелом воздухе. Выше, на холмах, — более просторные кварталы, сады, резиденции знати. В том числе, дворец самого Мурада, основную часть которого соорудили не так уж давно, и продолжают строить по сей день. Дворец поднимается над городом, как отдельный мир — крепость внутри крепости. Он стоит на возвышении, обращенный к заливу, и его мощные стены из светлого камня еще хранят следы свежей кладки. Днем слышен стук молотков и скрип подъемных блоков, ночью — глухое эхо шагов стражи. Над башнями реют знамена султанской династии. Дворец окружен двойной стеной: внешняя с бойницами и угловыми башнями; внутренняя же выше и богаче, украшена резными карнизами и нишами. Ворота массивны, обиты металлом, а над ними — мраморная плита с именем шехзаде. Внутри просторный двор для приемов и военных смотров, вымощенный камнем. Сами здания довольно роскошны. Потолки высоки, расписаны растительными узорами и золотой вязью. Стены облицованы изразцами — синие, бирюзовые, с алыми цветами граната. Свет льется через решетчатые окна, смягченный полупрозрачными тканями. Здесь Мурад принимает чиновников и военачальников. Иногда — послов. За массивными воротами шум города обрывается, будто его накрывают плотной тканью. Каменные коридоры ведут в широкие внутренние дворы. Там журчат фонтаны, вода падает ровно и спокойно, и этот звук слышен почти везде. Запахи здесь тоже другие: розовая вода, амбра, дым благовоний, свежий хлеб из дворцовой кухни... Гарем расположен глубже, дальше от парадных залов. Комнаты наложников невелики, но устроены уютно: низкие диваны вдоль стен, сундуки с тканями, медные лампы, полки с зеркалами и маленькими флаконами масел. На полу — ковры, часто привезенные из Персии. У каждого омеги есть свое пространство. В гареме есть старшие омеги-управляющие: калфы. А так же темнокожие евнухи, которые выполняют роль стражей порядка. Они следят, кто куда ходит, кто с кем говорит. Они предотвращают конфликты и наказывают провинившихся. Учат, наставляют, наблюдают. Есть тут и простые слуги, которые выполняют всю работу и прислуживают наложникам. Попав сюда, Флорин ожидал увидеть бесчисленное количество красавцев, привезенных из разных уголков мира. Он считал, что у Мурада куда больше фаворитов, чем у Эмира. Но на деле… омег у шехзаде всего семь, тогда как у его брата — около сотни. И все они как на подбор: темноволосые, бледные, изящные. В основном, черкесской национальности. Похоже, Мурад оставил тут лишь тех, кто ему по вкусу. И все его омеги… чем-то похожи на Флорина. Или Флорин на них. Странно лишь то, что у шехзаде до сих пор нет наследников. Слуги говорят между собой, что это потому, что он в гареме нечастый гость: Мурад постоянно в разъездах. Он заезжает сюда на время, чтобы разобрать накопившиеся письма, прошения и жалобы, выполнить обязанности управленца санджаком, а потом снова уезжает. Флорину хватило дня, чтобы разузнать, что к чему, чтобы обойти все и изучить. Он узнал, что и Шахид со своим новым супругом живет в этом же дворце, только в другой его части. Значит, Ясмин находится неподалеку. Это заставляет сердце сжаться. Флорин этим же вечером пытается пройти в коридорами в ту сторону, где живут слуги шехзаде — но увы, туда его не впускают. Нельзя, не положено. — Скажи хоть… Ясмин, супруг Шахида, здоров ли он? Ты его видел? — он донимает расспросами одного из евнухов, а тот, хмуро глянув на него, цокает языком. — А тебе какое дело, хатун? — Мне нужно знать, что он в порядке, ага… С тебя не убудет, скажи мне. Ну же… — Не видел я его. Но Жане калфа носит туда еду, он говорил, что в покоях живет небесной красоты омега. — Не болеет он? Не покалечен? — Хатун, да уймись ты наконец! Проходу мне не даешь. Иди и займись приготовлениями, шехзаде наш вечером тебя у себя желает видеть. Ты давно должен быть в хаммаме! Не расхаживай, где не положено, не зли меня… — Ага, молю тебя, проведи меня к Ясмину, туда и обратно. Мне очень нужно его увидеть, — просит Флорин, схватив евнуха за рукав, но тот отдергивает руку, снова цокнув языком. — Я денег дам, сколько попросишь. — Хатун! Что тебе велено?! Иди готовься к ночи, не дай Аллах заставишь господина нашего ждать! Ты слышишь? — Да, ага, — Флорин огорченно вздыхает; он все равно найдет способ попасть туда, если не с разрешения, то тайно. Он возвращается обратно в гарем. Слуги тянут его в хаммам, где помогают ему вымыть волосы и натирают его кожу душистыми маслами. После этого его наряжают в наряд из темно-красной ткани. Шаровары, рубаха, кафтан. От украшений омега отказывается. Волосы ему снова заплетают в две косы, вплетая туда красные шелковые ленты. На голову — небольшой головной убор с прикрепленной сзади легкой тканью, которой можно также при желании прикрыть лицо. Флорин не хочет снова видеть Мурада. Он питает к нему неприязнь, которую трудно сдержать. Омега молод, и ему не хватает самоконтроля. Он часто теряет самообладание, особенно рядом с этим альфой: не может он вытерпеть его поганые речи и липкие руки на себе. Вот, казалось бы, Мурад неплохо сложен, лицом не урод. У него коротко стриженная борода, пушистые, слегка волнистые волосы, густые брови, горбатый нос. Но впечатление портит его взгляд: темно-карие глаза совершенно пусты, не отражают блики. Шехзаде словно в душу смотрит: такого же жуткого взгляда Флорин ни у кого не встречал. Омеге не нравится сам Мурад, но, напротив, его феромон довольно приятный. Даже в моменты, когда альфа злился, его крепкий удушающий запах казался… будоражащим. Это создает некий диссонанс. Позже, после приготовлений, Флорина отводят к шехзаде. Войдя в покои, омега глубоко кланяется, и не разгибается, пока не слышит знакомый голос: — Проходи. Сердце омеги сжимается, дыхание застревает комом. Ему волнительно. Он выпрямляется, осмотревшись. В покоях Мурада горит мягкий, неровный свет. Масляные лампы расставлены вдоль стен, их пламя дрожит и отражается в изразцах, делая узоры живыми. Окна приоткрыты — с моря тянет прохладой и соленым запахом, смешанным с вином и дымом благовоний. Сквозь эту смесь просачивается феромон альфы. Мурад сидит на низком диване у стены, развалившись на подушках. В одной руке — чаша с темным вином, он делает редкие глотки, не спеша, будто не пьет, а просто держит ее по привычке. На лице нет ни гнева, ни напряжения — только усталое, опасное спокойствие. Но губы тут же трогает легкая надменная ухмылка. — Садись. Сыграй для меня. Флорин видит неподалеку музыкальный инструмент и садится около него на пол, перекладывая уд к себе на колени. Пальцы осторожно касаются струн, и звук выходит негромкий, теплый, словно шепот. Мелодия выходит самая простая из возможных. Омегу учили играть на этом инструменте еще в школе при дворце Топкапы, но он едва вспоминает уроки: ему было куда интереснее изучать науки, тогда как музыка его не привлекала. Прошло несколько лет с тех пор. Он забыл — но пальцы помнят. — Ты неплохо играешь, — говорит Мурад, не сводя с него взгляда. — В Эндеруне вас этому учили, верно? Флорин на миг сбивается, но тут же подхватывает ритм, продолжая перебирать струны и смотря исключительно вниз. Откуда он знает?.. — Да, мой господин. Мурад усмехается и наконец переводит взгляд с его лица ниже, на руки. Он следит за его пальцами, неуверенно скользящими по струнам. Флорин напряжен, он пытается вспомнить хоть одну мелодию посложнее. А мысли в голове роятся и шумят: каким образом шехзаде разузнал об Эндеруне? — Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, — произносит Мурад с кривой усмешкой на лице. — Знаю, откуда ты родом. Дунайские земли, деревня у реки, ниже по течению от Брэилы. Знаю, как ты оказался в империи. Знаю, что ты учился при дворце Топкапы, видел залы, в которые посторонним вход закрыт. Ты, Эльфинур, пропал при пожаре, и тебя считают мертвым. И судя по тому, что ты здесь, смею предположить, что поджог устроил ты. Твой почерк, да, Флор? Флорин продолжает играть, но напряжение проступает в плечах. — Люди порой способны на что угодно ради выживания. Такова наша природа. Если бы не это, мы бы давно вымерли как вид, — уклоняясь от прямого ответа, говорит омега. Он наконец поднимает взгляд и смотрит в его поистине бездонные глаза. Прямо, не таясь. — Только вот зачем вам, великому наследнику, узнавать о моем прошлом? Зачем вам держать меня при себе? Музыка стихает. Струны еще дрожат, но звук растворяется в тихом журчании воды в фонтане, доносящимся с улицы. Мурад делает глоток, он расслаблен и на удивление спокоен. — Большинство людей боятся смотреть мне в глаза, — говорит альфа. — И сказать лишнее, выразить истинные мысли. А ты… спорил со мной. Не испугался ни гнева моего, ни клинка. Он чуть наклоняется вперед. — Меня это заинтересовало. Флорин слегка прикусывает губу изнутри, понимая, что своей глупостью и дерзостью сам же подписал себе приговор. Но сейчас внимание шехзаде ему на руку: если тот будет звать его к себе, у омеги появится шанс подсыпать ему яд. — Я не держу при себе пустых людей. Мне нужны те, кто думает. Даже если думает иначе чем я. Ты развеешь мою скуку, ты станешь украшением моего гарема и дворца, — продолжает Мурад, поставив полупустую чашу на столик, рядом с фруктами и сладостями. В комнате снова воцаряется тишина. Флорин, привыкнув к напряжению, рассматривает роспись на стенах. Ниши хранят книги и свитки, их тут бесчисленное множество. Окна выходят во внутренний сад с фонтаном — вода тихо журчит, словно охлаждая мысли. За окнами темно, в решетках колышется свет масляных ламп. Мурад сидит напротив, откинувшись на подушки. Он следит за Флорином с особым вниманием, словно пытается прочувствовать его мысли, узнать его настоящую суть, его душу. Альфа считал, что ему достаточно захватить Флорина в плен и сломать его оборону. Но нет, сейчас ему интереснее наблюдать. Мурад словно играет с ним, давая ему время, чтобы привыкнуть к обстановке и смириться с положением. Альфа по-прежнему хочет его как омегу. Хочет в своей постели. Или на ковре. Или на диване. Он готов разложить его где угодно и спешно взять — но не силой. Мурад жаждет, чтобы омега отдался ему добровольно: он ненавидит слезы и мольбы, проклятия и ярое сопротивление. Подобные вопли напоминают ему о собственном прошлом, в которое не хочется возвращаться. Именно поэтому вчера он остановился. Флорин отталкивал его слишком отчаянно — и пробудил в нем самые страшные и темные воспоминания. Флорин же не понимает, почему Мурад просто сидит и рассматривает его, почему не приказывает раздеться. Не так он представлял эту встречу. Думал, его позвали для близости, а не для разговоров… На низком столике, рядом с яствами, лежит раскрытая книга в кожаном переплете: страницы чуть желтоваты, поля исписаны аккуратными пометками. Мурад протягивает руку и закрывает ее, отложив чуть дальше. Аль-Фараби. «О взглядах жителей добродетельного города». Флорин сидит на ковре посреди комнаты, уд бережно лежит на коленях; пальцы перебирают струны рассеянно, без мелодии. Его взгляд цепляется за знакомое имя — он читал этот трактат, и не единожды. Но неужели Мурад тоже интересуется подобными писаниями? Нужно попробовать найти общий язык с шехзаде. Сблизиться с ним хоть немного. — Вас интересуют эти трактаты? — нарушает тишину омега, продолжая сидеть на своем месте. — Это для разнообразия, — отвечает Мурад, приподняв брови. — Порой беру почитать дурные мысли «умников», которые ни разу не держали в руке меч. — Почему же вы так отзываетесь о нем? То, что он не причастен к военному делу, не делает его глупым. Аль-Фараби пишет, что государством должен править не самый сильный, а самый разумный. Тот, кто понимает природу людей. Кто способен поддерживать порядок справедливостью, а не запугиванием. Омега поднимает взгляд. Их глаза встречаются — и в комнате становится тесно. Флорин снова ступил на скользкую тропу, подняв самую спорную из тем. — И ты с этим согласен? — Я думаю, — отвечает он, — что страх недолговечен. Сегодня он держит людей, а завтра они восстают. Разумный правитель правит дольше: мало кто захочет свергнуть султана, который любит и оберегает свой народ. Мурад усмехается. Уголок рта дергается, взгляд темнеет. — В нашем мире справедливость — роскошь. Ее может позволить себе только тот, кто уже победил. — Значит, вы считаете, что философ не может быть правителем? — Флорин старается не спорить, но азарт берет над ним верх. — Я считаю, — спокойно отвечает Мурад, — что философ без меча — мертвый философ. А правитель — тем более, — он наклоняется вперед, опираясь локтями о колени. Флорина его слова не останавливают; он продолжает говорить, оживившись, защищая свое мнение фактами из истории прошлых веков. Мурад тоже не молчит. Но в этот раз их спор более мирный: альфа не выходит из себя, не приказывает ему замолчать. Они обсуждают трактат так, словно они — советники, а не шехзаде и его наложник. Флорин на миг даже забывает, зачем он сюда пришел. Но ему приходится вспомнить, когда Мурад говорит ему присесть рядом на диван. Омега садится, окунаясь с головой в его терпкий феромон. — Ближе, не бойся. — А я не боюсь. — Вижу, лгунишка, — тихо смеется Мурад, притянув его опасно близко. Альфа сразу же целует его в губы. Флорин не отвечает: он не умеет, и все, что у него выходит, это нелепо шевелить губами. Но альфа все равно впивается, проникая в его рот влажным языком. Омега таращит глаза, через секунду отстранившись и закашляв. Он подавился слюной. — Повелитель, — откашлявшись, произносит омега. — У меня есть одна просьба. Но Мурад слушать не желает — он обнимает его и целует в шею, касаясь губами и оставляя влажные следы. Альфа дуреет от его запаха, от бархатистой текстуры кожи, от неровного сердцебиения. Руками он шарит по спине омеги, по талии, груди, словно в поисках места, где расстегивается одежда. — Мой господин, — пищит Флорин, снова запаниковав. — Разрешите мне навещать друга моего, Ясмина… — А ты все об одном, — Мурад нехотя отрывается от его шеи. — Сосредоточься на мне. — Разрешите, мне большего не надо. — Я дам позволение, — альфа поворачивает его лицо и снова целует в губы, вызывая в теле омеги невольный трепет, сладкое предвкушение большего. И это… пугает Флорина. Он резко отталкивает шехзаде, отползает подальше, раскрасневшись и сбито задышав. — Я ничего не умею, — быстро оправдывается он. — Позвольте мне сначала пройти обучение; меня не готовили к роли наложника, я не смогу… ублажить вас должным образом. Я совсем ничего не знаю о близости. — Узнаешь сразу на деле, — раздраженно цокает языком Мурад: ему не нравится, что омега снова проявляет строптивость. Он слишком долго его желал, слишком долго представлял его, пока имел кого-то другого… И вот, омега совсем рядом, в его покоях, в его руках. Соблазнительный и томный. — Иди-ка сюда. Ближе. — Я не смогу, не сейчас, — упирается Флорин, рискуя снова вызвать его гнев. — Почему? — Вы правда хотите знать? — Говори, — рявкнул недовольный альфа. — Вы не помните… но в нашу первую встречу вы приказали казнить дорогого мне человека. Он не был виновен, он просто хотел вернуться домой и жить, увидеть родителей, обнять братьев. Теперь у него даже могилы нет. Его тело разодрали шакалы, да разве могу я после такого… Нет, я понимаю и вашу сторону. На вас наверняка покушались не раз, к вам подсылали убийц в разном обличье. И так совпало, что у меня был с собой украденный кинжал. Я знаю, что вы не могли подумать иначе. Все указывало на то, что мы с Шаду были шпионами, но на самом деле ни он, ни я не были виноватыми; он умер несправедливо, без суда, без разбирательств. И теперь вы хотите, чтобы я… возлежал с вами? Я вижу его лицо каждый раз, когда вы касаетесь меня; я вижу его отрубленную голову у ваших ног. Вы можете и меня лишить жизни, да хоть сейчас! Если вы так жаждете обладать мной, то сначала убейте, а потом глумитесь над моим телом, как хотите... — Молчи, — прерывает его Мурад, переменившись в лице. Его взор снова застилает пелена неконтролируемой злости. Желваки напряжены: альфа сильно сжал зубы. — Уходи сейчас же, если не хочешь, чтобы я воплотил твои слова в реальность, — слышится скрежет металла, он слегка достает кинжал из ножен. — Я… о, Аллах, — омега вскакивает. — Чего ждешь?! Флорин выскакивает, снова забыв поклониться. Он тяжело дышит, прислоняя ладонь к губам. Да чтоб его!.. И опять он не сдержался, наговорил лишнего. Ему стоит отрезать себе язык — только тогда Флорин сможет промолчать. Он злится на себя неимоверно. Такими темпами шехзаде или убьет его, или покалечит. Но как унять свой нрав, как пересилить гордыню и тошноту? Не может он просто взять и отдаться. Возможно, есть иной путь? Он снова оплошал. Но в одном он выиграл точно: ему позволили увидеться с Ясмином. И это сейчас самое главное.

***

Покои кажутся тесными и душными, хотя окна распахнуты, да и места тут достаточно. Днем сюда не пускают никого, кроме слуги с подносом. Ковры приглушают шаги, стены расписаны цветами, но для Ясмина это все равно клетка. Омега сидит у стены, обняв колени, взгляд пустой и сухой, будто слезы давно кончились. Он склоняет голову набок, без интереса смотря в сторону окна, за решеткой которого видно небо. Эх, не взлететь ему больше… пока что не взлететь. Омега питает надежду, что он пробудет тут недолго. Отец его не оставит, Юсуф эфенди добьется справедливого суда. Шахид вынужден будет вернуть его обратно. Ясмин уповает на справедливые законы, на кадиев — они живут в правовом государстве, и молодой омега наивно полагает, что все будет так, как надо. Он желает снова обнять отца, обнять папу. Его сердце сжимается, когда он думает о том, что его родители страдают, переживая за единственного сына. Ясмин мечтает встретить Флорина — а еще… Али агу. Да, он понимает, что жизнь его не станет прежней. Он опозорен не по воле своей: его лишили невинности насильно, и даже после развода его честь будет считаться запятнанной. Кто его возьмет после Шахида? Кто захочет себе супруга, который потаскан грязным, невежественным воином? Муки совести, гордыни — муки душевные — терзают его гораздо сильнее физической боли. Собственно, к боли он привык. Ясмин сносит ее стойко. Близость с Шахидом уже не приносит настолько сильного дискомфорта и крови. Его тело подстроилось под альфу, ведь такова омежья природа. Ясмин терпит его посягательства. Он старается не злить его, почти не говорит с ним, только ублажает в постели — неизбежно отворачиваясь и морщась от отвращения. И умирает каждый раз заново, мысленно хороня себя на этой же постели, которая по ощущениям стала ему могилой. Муж обходится с ним грубо. Он унижает его, заставляя поклоняться, омывать ему ноги, подносить еду, вино. Шахид словно держит его за обслугу, каждую минуту напоминая ему о его низменном положении. Ясмина это оскорбляет до глубины души. Он держится, планируя однажды отомстить. Придет день, когда Ясмин воздаст ему сполна — и за боль, и за поруганную честь. Подобные мысли и держат его на белом свете. Он не сойдет с ума так просто, даже если проведет взаперти десятки лет. Шахид не сломит его волю. Ясмин слышит, как отпирают закрытую на ключ дверь. Он не отводит взгляда от неба, наблюдая за парящими птицами, но внутренне напрягается. Рановато для визита мужа. Но и для завтрака поздно. Это… кто? Флорин замирает недолго в пороге. В просторной, залитой дневным светом комнате он видит склонившего на колени голову Ясмина. На нем просторная длинная сорочка из белой ткани, отделанная кружевной оборкой. Золотистые волосы спускаются волнами по тонким плечам, вниз, к расшитым подушкам, цепляются за них прядями. Омега сначала не смотрит на него. Но миг спустя, встрепенувшись, выпрямляется. Его светлые, голубые глаза распахиваются от удивления. — Эльфи...нур? Флорин тронуто улыбается, он бросается к другу. Ясмин вскакивает, кинувшись к нему навстречу, они обнимаются так крепко, словно хотят срастись воедино, да так, чтобы никто вовек не разнял. — О, Аллах Всемогущий! Но как ты тут?! Как ты сюда попал?.. — Неважно это, — Флорин обнимает его, чувствуя, насколько тот исхудал. Его лопатки торчат, пальцами можно прощупать ребра. Омега давится комом в горле, чувствуя, как глухие рыдания застревают, перекрывая воздух. Глаза его полны слез. И Ясмин тоже едва не плачет. — Но подожди… Раз ты тут, значит, Мурад?.. — Я сам пришел к нему, по своей воле. Я не мог по другому, не мог оставить тебя в их логове. Что же он с тобой сделал? Аллах, на тебе же лица нет, — Флорин кривится, рассматривая его осунувшийся вид, синяки под глазами. Ясмин никогда не выглядел столь измученным. — Постой же, не об этом речь… Зачем ты пришел? Зачем рискуешь собой? Ты не в ответе за мою судьбу и не обязан вытягивать меня отсюда. Я не хочу, чтобы Мурад навредил тебе; прошу, просто уходи поскорей, пока беды не случилось, — Ясмин замечает, что из-под ворота кафтана омеги виднеются яркие, свежие засосы и следы зубов. Флорин, словно почувствовав его взгляд, стыдливо прикрывает шею рукой. — Отец сделает все, чтобы вернуть меня, ты не должен был… — Ты многого не знаешь. Пошли, присядем, — омега боится его реакции, поэтому решает сначала его усадить. Сам он располагается на диване, подложив под спину пару подушек. Флорин не знает, с чего начать. Ему придется рассказать правду, какой бы жестокой она ни была… Ясмин ложится головой к нему на колени: он любил так делать раньше, а Флорин обожал заплетать ему косички или просто гладить по волосам. И теперь омега тоже опускает руку вниз. Сердце его сжимается, губы искривлены, в глазах блестят слезы. — Юсуф эфенди не сумел добиться справедливости, — начинает он. — Увы, он подавал десятки жалоб, но все они были отклонены. Кадии вынесли вердикт, что твой брак с Шахидом законен, что это не было похищением. Юсуф эфенди захворал, до меня дошли слухи, что он слег от тоски… Ясмин сильно щурится, сжимаясь, лежа на боку в позе эмбриона. Омежка дышит сбито, быстро, поверхностно. Невольные слезы вот-вот покатятся из глаз. И они катятся, впитываясь в ткань одеяния Флорина. — О, мой отец… с ним же все… хорошо? — И снова ты думаешь о других. О себе бы подумал, — Флорин сглатывает, он ищет в себе силы, чтобы сказать об Эсме хатун. Но горло разрывает изнутри, ему больно даже сглотнуть, ему дурно от мысли, что Ясмина эта новость может сломать. — Юсуф эфенди поправится, я уверен. Но… кое-что произошло… — Мой папенька вновь слег с хандрой? Смерть моих братьев подкосила его немерено; я так боюсь за него, ночами мне снятся кошмары, что он… я вижу его в саване, я просыпаюсь от собственного немого крика: мне снится, что он держит в руках пояс, что он обвивает его вокруг своей шеи, он плачет… хочет уйти в мир иной… Скажи же мне, мои страхи неверны? — шепчет тихо Ясмин, его плечи заметно дрожат. — Скажи, что папа ждет меня дома… — Он умер. — О… — Я должен был сказать мягче, прости, — Флорин давится комом, прислонив руку к губам, вскоре по пальцам стекают слезы, которые вырвались из глаз. — Прости, я не знал, как… лучше... Ясмин чувствует, как что-то хрупкое обрывается внутри, навсегда обрывается, оставляя дыру, которую ничто не способно залатать. Он словно знал это, чувствовал, что Эсме нет в живых. Но до последнего верил, что папа его не покинет. Горькие слезы стекают вниз, плечи трясутся в беззвучных рыданиях. Ясмин сдерживает боль в себе, он задыхается, едва сумев произнести: — Как… это случилось? — Он ушел добровольно… наложил на себя руки, да помилует Аллах его душу, — говорит Флорин дрожащим голосом; он сглатывает и продолжает гладить друга по голове, как будто может этим утешить. Он бы забрал его боль без остатка, если бы мог. Он бы страдал за двоих. Жаль, что нельзя воплотить это в реальность… — К...когда? — Ясмин давится рыданиями, его пустой взгляд затуманен слезами и устремлен куда-то в стену. — В день твоего никяха… Флорин позволяет ему поплакать у себя на коленях, он путается пальцами в его кудрях, не сводя взгляда с его профиля. Он не знает, как его успокоить — да и какие слова помогут? Какие будут уместны? Ясмин потерял родителя, родного папу, который растил его и воспитывал, заботился о нем, любил, оберегал, готовил к лучшей жизни… Омега больше никогда не увидит его улыбку, не почувствует тепло рук. Совет не услышит — они не поговорят более. Ясмин даже попрощаться с ним не смог. Шахид отобрал у него эту возможность; он загубил не только его судьбу, не только жизни невинно убиенных слуг, но и… жизнь Эсме. «Будь ты проклят… проклят навек!» — шепчет Ясмин, сжимаясь от невыносимой, раздирающей плоть, дробящей кости боли. Невыносимо… Как ему это пережить? Как ему спать, как есть, как дышать, зная, что он больше не обнимет папу? Как ему делить ложе с убийцей?.. Выплакавшись, Ясмин погружается в небытие, то ли засыпая, то ли теряя сознание. Флорин осторожно перекладывает его на диван, на подушки, укутав сверху покрывалом. Омега долго сидит рядом с ним, вытирая с дрожащих ресниц новые слезинки. Ох, если бы он мог ему помочь… «Я не оставлю тебя одного», — обещает Флорин, наклонившись. Ему приходится уйти, ведь за ним приходит евнух. Омега бросает взгляд на дорогого сердце друга и покидает комнату. На душе остается нерастворимый, горький осадок. В этот момент Флорин думает о собственном папе. Нет, они еще свидятся, еще успеют поговорить: омега чувствует, что сердце родителя бьется, тоскует и болит. Сначала Флорин разберется с Мурадом, потом поможет Ясмину. И лишь тогда он сможет наконец вернуться домой.

***

Шахид входит во дворец с особым воодушевлением. Он с господином был в кузнице, там, под тщательным руководством мастера, изготавливается особое оружие, чертежи и образец которого привезены из далекого Китая. Если у них получится сделать подобное, на поле боя их войску не будет равных. Мечи и сабли против этого — ничто. Шахид доволен. Он жаждет новых побед не меньше самого Мурада. Он жаждет быть рядом с ним на вершине мира. У подножия его султанского трона. Или за его спиной. Альфа идет в сторону отведенных ему комнат. Там его ждет молодой супруг. Шахид ловит себя на мысли, что все чаще думает о нем, вспоминает светлый, лучистый образ. И если раньше он хотел воспользоваться им и убить, то теперь желает подольше оставить его в живых. Его манит запах Ясмина, манит его безупречное тело, лицо, тихий голос. В то же время, омежье отвращение и безучастность неимоверно раздражают. Шахид хочет заставить его пылать — но Ясмин холоден. Омега всем своим видом, без слов, показывает презрение. И за это хочется свернуть ему шею. Но пока что он хочет испить его до дна. Делать глоток за глотком, пока не пресытится до тошноты. И лишь тогда он сможет от него избавиться, выбрав на его место в золоченой клетке другую певчую птичку. Шахид заходит не стучась. Когда дверь открывается, Ясмин вздрагивает всем телом. Альфа входит уверенно, не глядя по сторонам, и его взгляд сразу устремляется на сгорбившегося омегу, сидящего на полу у стены и прижавшего к себе ноги. — Ты все разрушил, — шепчет Ясмин, не поднимая взгляда, продолжая смотреть в пустоту. Шахид останавливается. Его лицо каменное. Ни одной эмоции, ни внешне, ни внутри. — Ты и его убил… из-за тебя… — Я много кого убил. И? — поднимает он бровь. Альфа подходит, его шаги тяжелые, глухие. — Это ты! — голос срывается. — Если бы не ты, он был бы жив! Ты украл меня, ты опозорил наш дом, ты!.. Ясмин вскакивает, давая волю чувствам. Он подлетает ближе, не думая, что делает, бьет его кулаками в грудь — слабо, отчаянно. Слезы прорываются, дыхание сбивается, если бы он мог — он бы перегрыз ему глотку… Шахид резко хватает его за запястье. Сжимает так, что боль простреливает руку. — Хватит, — цедит он. — Ты мой супруг. И будешь вести себя соответственно! — Я никогда не стану твоим! — кричит он. — Ни в этой жизни, ни в следующей! Ни в одном из миров! Эти слова злят альфу больше, чем сама истерика супруга. В его взгляде вспыхивает раздражение — не вина, не сомнение, а злость. Он грубо толкает омегу назад, к стене. Ясмин ударяется плечом, вскрикивая. — Шайтан! Нелюдь! Да чтоб ты сдох! — Ты слишком много себе позволяешь, — шипит Шахид, обнажив клыки. — Думаешь, мир крутится вокруг твоей боли?! Твое призвание — ноги раздвигать и помалкивать! Ясмин рыдает надрывно, сильно, так, что не видит, не слышит. Он сползает по стене, закрывая лицо руками. Шахид цокает языком, он еще мгновение смотрит на омегу сверху вниз, потом отворачивается. — Приведи себя в порядок, — бросает он напоследок. — Будешь злословить, отрежу язык. Дверь захлопывается. Звук гулко разносится по комнате, как удар. Ясмин остается один. Руки дрожат, в груди — пустота и глухая, тянущая ненависть. Папа мертв, отец вот-вот предстанет пред Аллахом... И именно это делает боль особенно острой: потому что терять уже нечего. Или он сгорит в диком пламени, или возродится, потеряв человечность.