Эльфинур Султан. Восхождение

Ясмин был в своей семье самым младшим, самым любимым и избалованным сыном. О нем заботились родители, братья, многочисленные слуги-рабы. Очаровательный ребенок вырос в прекрасного юношу, который долгое время не видел, не знал, что такое настоящая беда; не знал он ни вкуса слез, ни горечи потери. И так длилось до первой большой эпидемии в столице, которая унесла жизнь одного из старших братьев. Не прошло и года, как сгинул второй от той же хвори. А теперь и папа. Недолог час, Ясмин останется круглым сиротой. Не такой он представлял свою жизнь: думал, станет супругом любимому человеку, создаст семью с ним, детей родит. Будет воспитывать их, заботиться о пожилых родителях, радуя их встречами с внуками. Он желал наполнить их старость детским смехом, улыбками, лучистым счастьем. Кто же знал, что судьбой уготовано ему иное… Кто же ведал, что Шахид придет и перечеркнет и прошлое, и будущее? Из него словно вырвали силой все светлое, что в нем было. Но Ясмин не перестал думать об отце, об Эльфинуре, об их чувствах. Ради них он должен постараться — и вырваться. Омега хочет уехать в столицу, он живет надеждой, что застанет отца живым, а если нет, то прочитает молитвы на его могиле. Он обязан уйти отсюда хотя бы затем, чтобы Эльфинур перестал рисковать собой, находясь в этом кошмарном дворце. Мурад ничем не лучше Шахида. Каков слуга, таков хозяин. Ясмин сам пережил насилие — и он больше всего боится, что его друг, его названый брат тоже через это пройдет. Побег почти невозможен. Охрана тут хороша, но и Ясмин не сидел без дела в ожидании, пока его спасут. Он пытался расположить к себе слуг, разговаривал с калфой, который навещал его, принося еду, разговаривал со стражниками за дверью. Он пользовался своим красивым лицом и нежным голосом, чтобы надавить на жалость, смягчить прислугу. И… ему удалось переманить одного из них на свою сторону. Бедняга, охранник-бета, влюбился в него без памяти. Ясмин не хочет давать ему надежду, ему неудобно использовать его в своих целях, но по-другому ему попросту не выжить. Если он будет излишне добрым, то пропадет, сгниет заживо в четырех стенах. Если он не научится бороться — не доживет до весны. Вечером омега подает знак головой тому самому бете. Он питает надежду, что Эльфинур снова к нему придет: Ясмин ведь не хочет оставлять его тут. Но он при этом уверен, что его друг сам найдет выход: Эльфинур намного сильнее и изобретательнее его самого. Ночь приходит тихо. В покоях темно, только лунный свет ложится бледными полосами на пол. Ясмин не спит — он ждет, пока шаги стражи станут реже, пока дворец выдохнется и погрузится в тяжелый сон. Он действует медленно, механически. Снимает простыни с ложа, срывает плотные занавеси, связывает их узлами — руки дрожат, но он продолжает. Каждый узел — как молитва без слов. «Канат» получается довольно прочным. Окно выходит в узкий внутренний проулок. Высоко. Страшно. Ясмин всегда сильно боялся высоты… Но страх его не остановит, ведь если он не уйдет сегодня — его ждут вещи намного хуже боли от падения вниз. Омега привязывает один конец к тяжелой большой кровати, остальное он выбрасывает в окно. Сам спускается осторожно, обжигая ладони, чувствуя, как ткань скользит. Внизу его подхватывают крепкими руками и прижимают к груди. Это Мустафа ага, тот самый страж. — Давай быстрее, у нас мало времени, мы должны успеть проскользнуть, пока не начался обход, — шепчет, торопит он. — Спасибо… что ты рискнул вместе со мной, — Ясмин мимолетно, вымученно улыбается, тут же накидывает капюшон и бежит за Мустафой в чащу сада, где есть потайной ход, ведущий наружу, в город. Вскоре они уже идут дворами, прижимаясь к стенам, стараясь не попадаться на глаза ночной страже с факелами. Город кажется чужим, враждебным, но живым. — Доберемся до одного дома, там я оставил лошадей для нас и еду в дорогу. Дальше в столицу… — даже в темноте видно, как Мустафа на него смотрит, с какой любовью, преданностью. Жаль его обманывать, но сейчас важнее доехать до отца. — Тогда поспешим… боюсь, нас хватятся… — Шахид ага отбыл по делам, нет его во дворце, — успокаивает бета, взяв его за руку; они сворачивают в переулок, продолжая поспешно идти вперед. — У нас есть время до рассвета... — Но ты же понимаешь, что тебя ждет, если нас найдут?.. — Умереть ради тебя — честь, — отвечает стражник. — Но нас не найдут, не переживай ты, о, луноликий, я все продумал… ...Но они даже не успевают добраться до лошадей. Их догоняют быстро. Окружают. Крик разрывает ночь внезапно. Факелы вспыхивают вокруг. Кто-то хватает Ясмина за плечо, он падает, ударяясь коленями о камень. Слугу скручивают мгновенно. Мустафа не сопротивляется. Только смотрит на него, и в этом взгляде больше сожаления, чем страха. Их тащат обратно. Шахид ждет во дворе. Он изначально за ним следил — сразу понял, что его птичка хочет упорхнуть. Он дал ему вдохнуть глоток свободы — и сразу выдернул обратно. Альфа играет с ним, на его чувствах: он хочет увидеть еще больше боли и слез. Ему мало тех проклятий, что насылает на него супруг. Он жаждет видеть его страдания. Омеги — хитрые фурии, им чуждо все людское; они низшие, порочные существа, созданные для того, чтобы сбивать праведников с пути, губить их души. И Ясмин ничем не отличается. Ясмин не лучше всех тех омег, кто был до него в его жизни. Шахид знал, что так будет, но он все равно зол. И злость его велика настолько, что он готов оборвать жизнь омеги прямо тут, сомкнув пальцы на его тонкой, изящной шее. Он бы ловил губами последние его хрипы, наслаждался бы гаснущим взглядом. О, смерть поистине прекрасна. Все живое когда-нибудь умирает, а если ты сам ускоряешь этот процесс своими действиями — это особое наслаждение. Шахиду нравится наблюдать за предсмертной агонией. Ему нравится контролировать: быть и судьей, и палачом, и богом в одном лице. Альфа видит, как янычары тащат сопротивляющегося Ясмина и покорного Мустафу. Омежка на удивление буйный, таким Шахид узрел его впервые. О, его испуганное лицо, о, эти растрепанные, длинные косы… Ясмин кажется ему совершенным. Это его омега. Его. И никакому Мустафе он не достанется. Слугу бросают на колени. Омегу удерживают рядом, не давая отвернуться. Он понимает все еще до того, как Шахид делает шаг вперед. — Я предупреждал, что с тобой будет, если сбежишь, — говорит альфа, оскалившись. — Я виновен, но его отпусти, — просит Ясмин даже в такой момент. Стоит ровно и смотрит на него, смотрит, не колеблясь, принимая свою участь такой, какой она будет. Он осознает, что деваться некуда, поэтому больше не вырывается. — Это лишь моя вина. Мустафе я голову задурил, он не ведал, что творит, просто из дворца его выгони, да и все… Но Шахид прерывает его громким смехом. Издевательским, противным, режущим слух. В его взгляде появляется азарт. Шахид подходит к супругу неспешно, любуясь его видом. — Ты плохо меня знаешь, раз думаешь, что я прощаю предателей, — альфа достает острый кинжал и ловко приподнимает кончиком лезвия голову омеги, надавив на подбородок. Смотрит на его милое лицо, на котором не хватает свежих кровоподтеков. — Меня убей, но его не трогай, — заявляет Ясмин, смиренно задрав голову выше, чувствуя прикосновение холодного металла к коже. — Как мило, — усмехается альфа. — Какое самопожертвование. Ты ангел, не иначе, только вот крылья твои в моих руках. И сегодня я их с корнем вырву — больше не взлетишь. — С ними или без, я останусь прежним, — омега щурится, ощутив, как лезвие слегка вонзается в кожу. Он ожидает, что скоро весь мир погаснет — и шепчет беззвучно молитву. Но Шахид тут же убирает кинжал. — Раз ты так просишь, то так и быть, пойду на уступки. Дам тебе выбор. Или Мустафа умрет медленно, мучительно, или ты сам перережешь ему горло, избавив от страданий. Раз ты такой милосердный, то облегчи его участь, — подначивает альфа: Шахид хочет увидеть, как Ясмин отнимет жизнь у другого человека. Он смотрит на него, смотрит на то, как расширяются его глаза, как дрожат плотно сжатые губы, как омега замирает, думая, не решаясь. — Стража! Привязать Мустафу к покаянному столбу! — и янычары по приказу командира тут же волокут агу, привязывая его к месту, где обычно наказывают плетьми и палками. Мустафа не просит, не скулит, как жалкий пес: он знает, что все равно умрет, поэтому молится, без конца повторяя: «Аллах милостивый и милосердный, помилуй мою душу». Ага смотрит на Ясмина, жалея, что так и не успел прикоснуться к его светлому лицу, что не сумел спасти из лап чудовища. Омега же, сбито дыша, молчит. Он неспособен. Даже ради благой цели он не может убить. — Ну? Давай, если сделаешь это, я все тебе прощу. Не сделаешь — как обещал, лишу тебя ног. — Я не… — Ясмин смотрит на бедного Мустафу, терзая себя: зачем он втянул его в это, зачем подставил? По его вине казнят невиновного человека, и это единственное, о чем он сейчас думает. Снова не о себе. Не о страшных угрозах Шахида лишить его возможности ходить, нет. Все его мысли обращены к бете, привязанному к столбу. — Да разве нет в тебе ни крупицы сострадания, разве бесчеловечный ты?! — омега бросается к мужу, схватив его за рукав, его глаза полны слез, а сердце сжимается, тревожно стуча в груди. — Смилуйся хоть раз! Я все сделаю, все, что скажешь, кроме убийства! Прошу, это лишь мой проступок! Мой! — Слабак, — альфа отталкивает его, рыкнув, обнажив увеличенные клыки. — Эй, вы! Выпустите ему кишки, пусть истекает кровью, пока не сдохнет! Вскоре слышится лязг металла и безумный крик Мустафы. Ему рассекают живот от низа до верха. Все, что было в чреве, вываливается и свисает, а бета кричит, и Ясмин вторит ему вскриком. Омега, едва взглянув на кровавую картину, чуть не теряет сознание, но Шахид хватает его за волосы и заставляет смотреть, шипит на ухо что-то неразборчивое, но Ясмин ничего не понимает. — Запомни, — произносит альфа. — Любая попытка уйти будет стоить чьей-то жизни. Если не твоей — то тех, кто рядом с тобой. А теперь пойдешь за мной! — Нет! Нет, о, Аллах! — кричит омега, вне себя от ужаса. — Ты не человек, нет! Не касайся меня! Шахид, не слушая его воплей, хватает его и тащит силой во дворец. Ясмин в его руках — просто тряпичная кукла, которая может треснуть по швам от малейшего сжатия. Альфа тянет его, больно держа за волосы, вырывая пряди; вталкивая в комнату, бросает на пол и сразу бьет ногой в живот. — Не надо! — просит Ясмин, закричав от жуткой боли и скрутившись пополам, но Шахида его крик не останавливает. Альфа поднимает его голову за кудри, а второй рукой бьет его по лицу. Пощечину — и еще одну, а за то, что омега пытается прикрыться и увернуться, он бьет с кулака. Швырнув супруга ближе к постели, он сдирает с него одежду, попутно продолжая наносить удары. Нет, не так, чтобы убить. Так, чтобы сделать больно: напомнить ему, кто тут главный. — Жалкая тварь, потаскуха, — шипит Шахид, нагибая его над постелью и вдавливая лицом в покрывало. — Успел уже ему дать?! Торгуешь дыркой у меня под носом да?! Разве я плохо с тобой обращался, что ты решил сбежать, а? Я давал тебе кров, еду, дарил золото и украшения, лучшие шелка; тебе прислуживали, приносили все, что пожелаешь! Но ты решил меня обмануть?! В дураках оставить?.. Ясмин захлебывается, рыдая, сжимаясь; во рту привкус крови, она течет из носа, пачкая постель. Омега не может пошевелиться от боли, но слышит, как Шахид рвет на нем мешающую одежду. — Нет! Лучше убей меня, я больше тебе не дамся, — хрипит он, кашляя кровью. И находит в себе силы вырваться, отползти — и Шахид реагирует мгновенно, хватая его за лодыжку и притягивая обратно. Омега цепляется в ковры ногтями, он в истерике бьет по полу кулаками, он воет, вскоре вскрикивая от жуткой вспышки боли. Хруст. Шахид, перестаравшись, сломал ему ногу. Но альфе все равно: зажигаясь безумной идеей, он хватает и вторую, обхватив тонкую лодыжку крепкой рукой. Он обещал отрубить ему ноги, но помилует, всего лишь их переломав. Он не позволит ему более сбегать. Он сделает так, что Ясмин до конца дней своих будет в его власти. Омега кричит, пытается отбиться, но безуспешно. От адски сильной боли он теряет сознание, упав на ковер. Шахид же долго сидит над ним, дожидаясь, пока тот придет в сознание. Не дождавшись, относит его на постель. И стоит, смотрит на его лицо, на котором расцветают кровоподтеки — алые цветы страсти. Вот теперь Ясмин совершенен. Он не считает себя виновным — это его право, воспитывать непокорного супруга. Но крошечное, скользко-противное сомнение просачивается в его разум. Что, если омега никогда не будет его уважать? Что, если покончит с собой, лишь бы не достаться ему?.. Шахид убеждает себя, что Ясмин для него ничего не значит: умрет — будет другой. Но так ли это на самом деле? Что он почувствует, если его потеряет?..

***

Весть приносят под утро. Гонец пыльный, взмокший, не поднимает глаз. Мурад понимает все еще до того, как тот раскрывает рот — по слишком аккуратно сложенному письму и знакомой печати. Ахмет умер. Строки короткие, сухие. Болезнь. Сон. Остановилось сердце. Утром второго шехзаде нашли мертвым в постели. А ведь болезнь его уже отступала: Ахмет вставал, принимал людей, шутил с лекарями. А потом взял и …«умер во сне». Подозрительно ли это? Мурад медленно сворачивает письмо. В комнате становится тесно. Он не чувствует ни скорби, ни облегчения — вместо них знакомое напряжение: он догадывается, что его ждет очередное разбирательство и обвинения. — Готовьтесь к дороге, — коротко приказывает он стражникам. — Едем в Стамбул. Когда коней выводят во двор, Мурад задерживается на пороге. Он думает: стоит ли наведаться к Флорину на прощание? Взгляд падает на ту часть дворца, где находится гарем. Именно там, под стражей из евнухов и слуг, живет Флор, его строптивый, своевольный избранник. Он жаждет его видеть, но в то же время Мурад на него зол. Поэтому решает, что пора выдвигаться в путь. Уже. Он покидает родной Измир, оставив город на попечение верных воинов и советников. Что он должен чувствовать? Мурад с Ахметом не были близки. Их, кроме крови династии, ничего не связывает. Должен ли он скорбеть? С Османом у него более конфликтные отношения: тот не простил ему смерть старшего брата Орхана, а тут еще и подозрительная гибель Ахмета… Столкновение неизбежно. Орхан… Не хочется вспоминать его самого и его гнусные поступки, которые султан посчитал приемлемыми. Орхан заслужил расплату. Да, для родителей и для народа почивший много лет назад шехзаде до сих пор считается лучшим претендентом на трон. “Ах, если бы Орхан был жив, при его правлении империя расцвела бы в десять раз сильнее”. “Такого же умного и справедливого наследника не сыскать на всем белом свете”. “Никто не заменит Орхана...” Для простых людей смерть старшего шехзаде овеяна тайной. Им не сказали, кто виновен, но слух о братоубийстве все равно просочился в массы и осел в головах жителей империи. Мурад не считает себя неправым — если бы Аллах вернул его назад, в тот день, он бы сделал это снова. Без сомнений. С Ахметом все иначе: тот был слаб, осторожен, больше говорил, чем действовал. Не враг. Не соперник — по крайней мере, открытый. Он смерти не заслуживал. Не сделал он ничего плохого, для Мурада он был просто “никем”. Альфа сжимает поводья. Внутри пусто. Он давно привык к тому, что за ним идут тени. Если смерть брата попытаются переложить на него, сделать виноватым — он выдержит и это.

***

Братья входят в столицу почти одновременно, будто кто-то нарочно свел их пути. Мурад замечает Османа у ворот, потом — Эмира во внутреннем дворе. Приветствий нет, только короткие кивки, взгляды исподлобья. Стамбул встречает их непривычной тишиной: лавки прикрыты, на дверях черные ткани, во дворце — запах ладана и воска. Топкапы погружен в траур. Фонтаны во дворах перекрыты, сады будто потускнели. Слуги ходят медленно, говорят шепотом. Даже птицы, кажется, облетают это место стороной. Тело Ахмета омывают по всем правилам. Белый саван, закрытое лицо. Шехзаде болел с рождения, и его смерть не стала сильным потрясением даже для его отца и папы. Мурад смотрит на его тело дольше, чем следовало бы, и ловит на себе быстрый, колючий взгляд Османа. Эмир стоит чуть в стороне — лицо собранное, почти бесстрастное. Процессия движется медленно. Имам читает молитвы, голос глухо плывет над головами. Янычары идут ровно, сдержанно, без привычной бравады. Народ выстраивается вдоль пути: кто-то искренне скорбит, кто-то пришел просто посмотреть. Шепот ползет, как дым по земле: кто следующий? Мурад идет с прямой спиной, руки сцеплены перед собой. Он чувствует на себе взгляды — не только толпы, но и братьев. Султан Баязид еле держится на ногах. Лицо осунулось, кожа сероватая, глаза мутные. Он постарел за эти недели больше, чем за все остальные прожитые годы. Когда шехзаде подходят, чтобы склониться, Баязид поднимает взгляд. Он задерживается на Мураде. В этом взгляде усталость и недоверие. Будто он смотрит не на сына, а на вражеского воина, который принес с собой разруху. Мурад не отводит глаз, но чувствует, как внутри что-то сжимается. Он понимает: его уже мысленно судят. Осман выглядит напряженным, слишком внимательным. Эмир — почти холодным. Но Мурад знает: ни один из них не чувствует себя в безопасности. Ахмета похоронили, но вместе с ним в землю опустили и остатки доверия между ними. Когда траурная церемония заканчивается, люди расходятся тихо, как после дурного сна. Мурад выходит во двор и впервые за день глубоко вдыхает воздух. Гибель Ахмета — не конец. Это знак, что скоро начнется борьба, в которой победит не самый достойный, а самый сильный, хитрый и удачливый. ...Во дворе Топкапы прохладно, камень под ногами еще хранит утреннюю осеннюю сырость. Слуги и стража держатся на расстоянии, чувствуя напряжение, но не вмешиваясь. О, сколько крови впитали в себя эти камни за века… И сколько еще впитают. Осман догоняет Мурада, останавливаясь чуть позади. Он сжимает руки в кулаки, сдерживая свой гнев, чтобы не наброситься. Осман и Ахмет — дети одного омеги, поэтому они были дружны между собой. Этого сразу не видно, но на самом деле шехзаде погружен в глубокую скорбь: он винит себя, что не уберег брата, что позволил кровавым рукам Мурада дотянуться до него. А в том, что это сделал именно сын Турхана, он не сомневается. Его голос звучит негромко, больше похожий на шипение змеи: — Это был твой приказ. Ты его задушить велел. Бессовестный, коварный прихвостень шайтана, ты… Мурад поворачивает голову. — Выбирай слова. — И ты хочешь, чтобы мы поверили в случайность? Что он умер во сне от болезни? — Я не трогал его, — отвечает Мурад ровно. — Он мне соперником не был, мне нет смысла его убивать. — А Орхан? Что тогда Орхан тебе сделал, что ты заколол его своими руками?! — выходит из себя Осман, кидаясь к нему. — Он тоже был тебе братом, родным тебе по папе и по отцу! В его жилах текла кровь династии, и за что ты поднял на него руку?! Какую угрозу он для тебя нес?! Он любил тебя больше всех, защищал, он заботился о тебе так, как не заботился ни о ком из нас! Мурад не отводит взгляда. Внешне он спокоен, но изнутри его разрывает, да так сильно, что он вот-вот не выдержит и взорвется снаружи, бросившись на Османа. — Ты ничего не знаешь, Орхан заслужил, — сквозь зубы произносит альфа, кинув устрашающий взгляд на брата. — Что я не знаю?! Из-за омеги все? Из-за Икрималя?! — Не смей произносить его имя! — А что, меня тоже задушишь?! Я следующий, да?.. Мурад открывает рот, его глаза наливаются яростью, но в этот момент между ними становится Эмир. Он поднимает руку, призывая к ним стражу. — Хватит. Он смотрит сначала на одного, потом на другого. В его взгляде нет ни обвинения, ни страха — одно раздражение: в такой день братья смеют устраивать склоки. — Траур только начался, — говорит Эмир тихо. — Народ смотрит на нас. Отец едва держится на ногах от горя. А вы двое решили выяснять отношения на публике; это разве достойное поведение сыновей великого Падишаха? Осман отворачивается, но молчит. Мурад тоже сцепляет челюсти. — Если кто-то из нас причастен к смерти Ахмета, — продолжает Эмир, — то правда всплывет обязательно. Отец приказал тщательно расследовать это и всех допросить. Такие вещи всегда всплывают. Но беда должна сплотить нас, а не наоборот: если мы будем распылять ненависть и бороться друг против друга, наша династия сгинет, а враг захватит наши земли, установив тут варварские порядки, извратив Священное Писание. Мы должны помнить плохой пример наших предков. Из-за войны братьев распалась Османская империя, и наша распадется, если мы пойдем их путями. — А ты не вздумай меня учить, — хмыкает Мурад. — Не я первым начал эту борьбу, но я ее закончу. — Не разбрасывайся громкими заявлениями, брат, — говорит Эмир. — Одному Аллаху известно, что нас ждет. Он приведет к трону самого достойного. Уповай на его милость, и, может, тогда… — Если бы я уповал на Аллаха и ничего не делал — давно бы сгнил в земле. Их разговор прерывает подошедший ага. Тот глубоко кланяется и сообщает, что султан желает видеть в своих покоях Мурада. Немедленно. О чем будет идти речь, ясно без слов. Альфа кивает слуге, и, не прощаясь с братьями, уходит. Он идет по знакомым коридорам Топкапы и вдруг ловит себя на странном ощущении: дворец стал меньше. Или это он вырос. Такое впечатление, словно стены давят на плечи, словно они навалились на него со всех сторон и проходу не дают… Султан Баязид сидит у окна, спиной к двери. На нем темный кафтан, без украшений. Свет лампы подчеркивает усталость лица, резкие тени под глазами. Вид у него болезненный. Он не оборачивается сразу, словно не хочет видеть сына и слышать его лживые оправдания. Когда Баязид все-таки поворачивается, его взгляд цепляется за Мурада мгновенно. Он видит в нем себя — таким, каким был много лет назад: прямая спина, уверенная осанка, привычка смотреть в глаза, не опуская взгляда. Та же жесткость, амбициозность. Та же уверенность, что все ему дозволено — и что победа за ним. Султан видит в нем себя, и потому ощущает опасность. Он знает, на что способен Мурад. — Подойди, — говорит Баязид. Шехзаде делает несколько шагов и останавливается. Он кланяется ровно настолько, насколько требуют правила, не больше. — Мы давно не виделись, — произносит султан глухо. — Ты изменился. — Война быстро меняет людей, Повелитель. Баязид усмехается одними губами. — Я знаю. Я большую часть жизни провел в седле, — он делает паузу, будто собираясь с силами. — Ахмет мертв. Что скажешь? Многие указывают на тебя. Мурад не двигается. — Я не имею отношения к его смерти, — говорит он устало. — И не стал бы тратить на это время, даже если бы была выгода, которой на деле нет. — Вот как? — Баязид прищуривается. — Ты думаешь, я поверю твоим словам после того, что ты сделал с Орханом? — Это другое, — отвечает Мурад. — У меня достаточно забот. И я не для этого явился, есть более серьезный разговор. Восточные границы неспокойны, и вы об этом знаете. Набег за набегом, они не устанут атаковать, пока не отберут Измир, а захватив его, пойдут дальше. Мои люди там каждый день рискуют жизнями. У меня складывается впечатление, что это волнует меня одного, что лишь мне важно, чтобы наши границы оставались защищенными, а империя не теряла земли, а прибавляла. Почему вы не объявите о начале похода? Если вы не в состоянии его возглавить, то доверьте это мне. Я принесу победу. — Не об этом речь! Не смей дерзить мне, мальчишка! — султана задевают за живое напоминания о его собственной беспомощности. — Разве я не прав? Подготовка к походу идет уже несколько лет, у янычар сабли заржавели. Пора начинать, отец. — Это решаю я и мои советники, ты не имеешь к этому отношения. Поход начнется тогда, когда я посчитаю нужным, — Баязид хочет оставаться для него авторитетом, но он видит, что собственный сын считает его не правителем, а больным, слабым стариком. Это задевает. Он понимает: перед ним не юноша, которого можно приструнить криком. Это человек с армией, с опытом, с собственной опорой. Баязид жалеет, что не казнил его тогда. Своим решением он подписал смертный приговор и себе, и другим шехзаде. Мурад не остановится… — Я не дам тебе больше власти, чем у тебя есть, — говорит султан, сжав губы. — Даже не надейся, что я назначу тебя главнокомандующим армией. Ты недостоин этой чести, у тебя недостаточно знаний и очень слабый самоконтроль. Импульсивный командир не приведет страну к победе. Сначала научись контролировать свой гнев, он не должен управлять твоим телом и разумом. Обратись к Аллаху, он осветит твой путь. Он подскажет. Не забывай, что пред Аллахом мы все одинаково равны; усмири свою непомерную гордыню — пусть не поднимется твоя рука на брата, на невинных подданных. Мурад склоняет голову, упершись взглядом в ковер под ногами. Он сдерживает себя. — Я защищаю империю. Все остальное — слухи. — Если найдутся доказательства, что в смерти Ахмета виновен ты — не жди моей милости. Никто не спасет тебя от казни. Даже твой папа. А теперь иди и подумай о моих словах, это последнее предупреждение, сын мой, — произносит султан и отворачивается к окну. Мурад уходит молча, оставляя отца одного. Баязид смотрит ему вслед и понимает: пора что-то предпринимать.

***

Мурад выходит из покоев отца с тем же ровным лицом, с каким вошел, но внутри все напряжено, как тетива. В коридоре его уже ждут слуги его папы из гарема. Они кланяются учтиво и говорят, что Турхан уже ждет его в своих покоях. Турхан сидит у стены на низком диване, рядом — Жамиль, его старший сын. Омега склоняется к папе, что-то тихо говорит ему, и тот отвечает мягко, почти ласково. Этот тон исчезает, как только Турхан поднимает взгляд на вошедшего сына. — Здравствуй, мой лев. — Приветствую, валиде, — кивает Мурад, подойдя к нему и поцеловав его перстень на левой руке, так, как требуют правила поведения. — О, Жамиль… — Брат мой, я тебе рад, — молодой омега встает и подходит ближе, обняв альфу, Мурад слегка хлопает его по спине, прижав к себе. — Я не смог приехать на похороны Азиза паши, прости меня за это, — альфа осматривает брата, облаченного в траурные одежды. Жамиль не так давно овдовел, но по его виду не скажешь, что он в глубокой скорби. Всем известно, что дети-омеги султана выдаются замуж по расчету, за влиятельных, часто старых пашей. Вот и Жамиль был замужем за престарелым чиновником. Детей у него не было, поэтому он вернулся обратно во дворец Топкапы. После окончания траура Жамиля ждет новый брак: так заведено. — Я не виню тебя, брат, я понимаю, что ты занят государственными делами. Азиз паша был уважаемым человеком, но, если честно, я рад, что больше мне не надобно терпеть его гнусное лицо. Он так ужасно вонял, словно никогда не мылся! — Жамиль! — поднимает голос Турхан. — В следующий раз я хочу сам себе мужа выбрать, — продолжает омежка, хитро сузив глаза и посмотрев на брата. — Если ты станешь султаном, устроишь мне брак с красивым, молодым альфой? — Разумеется, — кивает Мурад, впервые за долгое время улыбнувшись. Жамилю он готов простить какие угодно шалости. Это единственный по крови родной человек, с которым у него неплохие отношения. — О, да, тогда я буду молить Аллаха, чтобы день твоего восшествия на трон поскорее настал… — Жамиль, иди к себе, быстро, — раздраженно цокает языком Турхан. — И я уже говорил не единожды, что дальше ты выйдешь замуж за Кемаля пашу: он нам нужен как союзник. И рот прикрой, не смей спорить с моими решениями. Иди давай, все выйдите. А ты, — кивает Мураду, — останься. Жамиль кидает взгляд на брата, ища в нем защиту, и альфа незаметно кивает, безмолвно обещая, что устроит ему брак с более молодым женихом. Омега кланяется папе и уходит, а за ним выходит вся прислуга. Мурад же переводит взгляд на своего родителя, с гордой осанкой восседающего на диване, разодетого в наряд из дорогой, вышитой золотом ткани, в украшениях и в роскошном головном уборе. Его вид соответствует его высокому статусу. Он фактически управляет гаремом, хотя по праву старшинства управлять должен папа Османа. Турхан смотрит на сына, повелительно кивая, жестом руки призывая подойти ближе. Мурад понимает все без слов: тот, кто приказал избавиться от Ахмета, сейчас сидит перед ним. Это Турхан приказал задушить шехзаде подушкой. ...Тем временем анатолийские воины, воспользовавшись отсутствием Мурада, подходят к стенам Измира. Прорвав оборону немногочисленных защитников, они входят за врата города…