Эльфинур Султан. Восхождение

Румелийская империя, Стамбул

Турхан рассматривает подросшего сына. Мурад похож на своего отца в молодости: те же черты лица, тот же горбатый нос и слегка кудрявые волосы. Его взгляд, его манера речи. Орхан был другим — копией омеги-папы, и поэтому был любим гораздо сильней. К Мураду Турхан не испытывает неприязни, он, скорее, равнодушен. Прошла та злость, прошел гнев, годы погасили его ненависть к убийце Орхана. Турхан не пытался понять мотив, он и не спрашивал. Его рана от потери старшего сына не затянулась до сих пор, но она уже не болит: зияет, иногда ноя, напоминая о себе. — Мне донесли, что отец говорил с тобой, — произносит омега, посмотрев на севшего рядом шехзаде. — И я знаю, что он тебе не верит. — Он никому не верит, — отвечает Мурад. — Старость не пошла ему на пользу. Он стал трусом, а трусость — худшее качество для правителя. Турхан слегка усмехается. — Говори тише, лев мой. У этих стен есть уши, тебе ли не знать? — он поправляет складки своего одеяния, поглаживая темную ткань по узорам. Пальцы у него длинные, руки изящные, хоть кожа начала утрачивать былую упругость: молодость осталась далеко позади. Турхан делает паузу, поджав губы, но все же говорит. Негромко, чтобы услышал только Мурад. — Ахмета задушили во сне. Подушкой. Он даже не понял, что умирает. — Это было ваше решение? — спрашивает альфа, хотя знает, что да. Ответ очевиден. — Мое, — спокойно отвечает Турхан. — Он был слаб. Его бы использовали против тебя. Или против меня. В этой семье слабость — приговор; я должен заботиться о твоем будущем, о будущем династии. И я устраню любого, кто будет тебе мешать. — Это было необдуманно, — качает головой Мурад, нахмурившись; он смотрит на руки родителя, рассматривая массивное кольцо и браслеты. Хмыкнув, встает. — Вы не спросили меня, прежде чем действовать. Не смейте проворачивать подобные дела без моего ведома. — А должен был спрашивать? — Турхан поднимает тонкие брови. В его голосе нет сожаления. Лицо бледное, спокойное, взгляд свысока. — Не забывайся, я тебя породил. Я главный в этом гареме, и не только в нем. Я борюсь за тебя, пока ты находишься далеко, я зачищаю для тебя путь, переманиваю нужных нам пашей на нашу сторону, создаю для тебя условия. Ты должен ценить это и понять, что я — самый важный и верный твой союзник, я всегда буду на твоей стороне. Разве ты не понял? Игра уже началась. Султан болен, его век недолог, и я не допущу, чтобы на трон сел Осман. Твое дело — быть сильным. Выжить. Или ты станешь султаном, или тебя похоронят рядом с братьями. Третьего пути нет. — Я настаиваю, без моего ведома действовать нельзя. Мурад смотрит на своего властолюбивого папу и понимает: он жаждет этот трон гораздо сильнее самого шехзаде. Вот кто поистине хочет править. Но Турхан ошибается, думая, что сможет управлять страной руками сына. Мурад марионеткой не будет. Как только альфа добьется своего, он отстранит папу от дел, великодушно позволив ему управлять гаремом. Но не более. К государственным делам Турхан не притронется. Где это видано, чтобы омега правил империей? Это невозможно. Мурад взирает на него с неменьшим высокомерием. Он уважает его как союзника, но не любит как родителя — потому что Турхан сам был к нему холоден. Если бы не Икрималь… альфа бы и не знал, что такое родительская любовь. Жаль, что Икрималя больше не вернуть. У него даже могилы нет, его могила — дворец Топкапы. Где-то тут навеки покоятся его останки. И Мурад не успокоится, пока не сравняет Топкапы с землей и не возведет на его месте большую мечеть, названную его именем. — Сын мой, ты должен понимать, что я желаю тебе добра, я не враг тебе, — продолжает Турхан, поднявшись с места. — Прислушивайся к моим наставлениям, у меня больше жизненного опыта. Я дурного не посоветую. — Разговор окончен, — равнодушно произносит Мурад. — Сынок… — Я все сказал. Еще раз сделаете что-то без моего ведома — пожалеете. Шехзаде покидает его покои, оставляя за собой шлейф удушающего, неприятного феромона. Турхан цокает языком, смотря ему в спину. Его ребенок вырос. Он стал слишком независимым, и это его беспокоит. Нужно было оставить его подле себя и воспитывать, а не отправлять в одиннадцать лет в санджак; или хотя бы поехать с ним, чтобы там влиять на его дальнейшее формирование как личности. Теперь поздно, Мурад не поменяется. И все же, Турхан все равно чувствует, что имеет над ним неосязаемую власть. Он знает его слабые стороны, знает, куда давить. За годы выживания в гареме, где каждый хотел от него избавиться, Турхан научился манипулировать людьми. Все, чего он добился, он добился ценой собственного счастья, собственной души. Он дорого заплатил за свое положение. Сначала потерял любовь Баязида, потом потерял Орхана. Он избавился от главного соперника — от супруга султана — но все равно проиграл, потому что Баязид никогда больше не посмотрит на него с прежней нежностью. Теперь его услаждает лишь власть. Лишь созерцание всеобщего повиновения его пьянит. Турхан все сделает, чтобы сохранить свое место — и стать еще выше, еще влиятельнее, могущественнее. Омега подходит к зеркалу, обрамленному хрустальной рамой с драгоценными камнями, проводит по нему рукой. Да, он не молод, но все еще красив. Темные, оживленные глаза, темные волосы. Выделенные скулы, тонкие, приподнятые брови. Морщины уже коснулись его утонченного лица: они залегли в уголках глаз, губ, они прорезают высокий лоб. И с годами их становится все больше. А ведь когда-то он был молод, полон сил, любви, энергии, он желал оставаться для султана главным и единственным — а стал одиноким узником роскошных покоев, куда давно не ступал Повелитель. Несчастен ли он? Возможно. Он настолько свыкся с несчастьем, что перестал его ощущать. Он принял его, как судьбу, которую нельзя изменить. Судьбу, которая уже предписана. Он опускает взгляд на ладони. Давным-давно ему предсказали власть. Говорили, будет он на вершине, многим пожертвует, чтобы взойти. Турхан верил в магию. Часто он приглашал к себе колдунов, знахарей, чтобы они подсказали ему, как жить и что делать дальше, чтобы сделали для него амулеты, защитили от сглаза. В то далекое время, когда он только-только стал фаворитом султана, он жаждал родить ему наследника. Турхан понимал, что без наличия сына в гареме — он никто. Только рождение шехзаде давало ему высокое положение, привилегии и внимание Баязида. Его первенцем оказался омега, милое дитя, которому дали имя Жамиль. Турхан тогда испугался — а что, если он будет рожать одних омег и бет? Он прибег к помощи магии, заговоров, днями пропадал в своих покоях, шепча «заклинания». Он свято верил, что это сработает. И ведь помогло — год спустя родился первый шехзаде, названный именем Орхан. Альфочка рос на удивление смышленым, крепким. Ему пророчили великое будущее, но однажды один из приглашенных колдунов, едва взглянув на шехзаде, сказал: он умрет. Не доживет до двадцати, на трон не взойдет. Его век недолог. Турхан словно свихнулся, он искал разные способы, как уберечь сына, как изменить его судьбу. Тревога засела глубоко внутри. Он понимал — если ничего нельзя поменять, то ему нужны еще дети, еще шехзаде. Но в то время в покоях Баязида прочно засел Махфируз. И никого другого султан не приглашал. Как забеременеть, если Повелитель не звал его к себе, если не приходил?.. Тогда Турхан снова прибег к чарам. Он раздобыл зелье, вызывающее у альф гон, и позвал султана к себе поужинать, где и подлил ему это в питье. И добился своего: султан возлежал с ним. Всего одну ночь. И ее оказалось достаточно: омега понес. И к счастью у него родился шехзаде, названный именем Мурад. Но у Турхана не было уже желания, сил заниматься сыном, он отдал его на воспитание нянькам и слугам, не кормил, не пел ему колыбельные. Он был занят борьбой за сердце Падишаха. И продолжал опекать Орхана, стараясь сберечь его от беды, надеясь, что первенец выживет. Он был так поглощен проблемами, что не замечал, что под боком растет маленький недолюбленный монстр. Беда случилась, когда никто не ждал. Орхана убили в собственных покоях. Убил Мурад. Одиннадцатилетний ребенок сжимал в руке окровавленный кинжал и продолжал наносить удары, пока его силой не оттащила стража. Так и вышло, что Турхан, не зная, не ведая, сам породил того, кто отнял жизнь Орхана. Это было так давно, но по ощущениям словно вчера. Годы пролетели в одно мгновение, превращая его израненное сердце в камень. Не люб ему больше Баязид, а Мурад и вовсе порой отвратен. Нет у него ни семьи, ни пристанища; в этой золоченной комнате, похожей на темницу, он один. Такова его цена за власть. И… Турхан ни о чем не жалеет.

***

Румелийская империя, Измир

— Мне нужно пройти, — Флорин, наткнувшись на стражу у двери комнаты, в которой заперт Ясмин, упирает руки в бока. Он осматривает немых стражников, которые, кажется, не реагируют на его слова. Стоят и смотрят. — Эй, мне шехзаде разрешил, — напоминает омега, топнув ногой. — Слышите меня? — Не велено никого пускать. Шахид ага приказал, — наконец произносит один из них, опустив взгляд. — Да что мне Шахид? С каких это пор его приказы важнее приказов наследника Падишаха? Не уйду я, пока не увижу друга. Стражи пересматриваются, окидывая взглядом омегу из гарема Мурада. Тот не уходит, лица не прячет за покрывалом. Его взгляд уверенный и жгучий. — Только быстро, хатун… Флорин кивает, посмотрев на дверь. Сердце его не на месте. Всю ночь он ворочался, тревожился, будто чувствовал, что друг его в беде. Утром, проснувшись, узнал весть, что шехзаде с приближенными отправился в столицу, ведь умер один из его братьев. А еще… что ночью в этой части дворца что-то происходило. Слышались истошные крики омеги. Узнав об этом, Флорин встрепенулся. Он сразу побежал к покоям, где держат Ясмина… И вот, дверь отпирают. — Ясмин? Ясмин… спишь ли? О… Аллах, — заметив друга на полу у дивана, Флорин вмиг подлетает. Тот лежит головой вниз. Его волосы спутаны, одежда порвана, ноги синие и распухли. — Ясмин! — омега, испугавшись, переворачивает его, судорожно ищет пульс на запястье. Лицо омеги страшно побитое — его не узнать: губы разбиты, на щеках, вокруг глаз синяки, на лбу шишка. Он не двигается, не реагируя ни на что, и Флорин в панике не может нащупать его сердцебиение. Тогда он подрывается и находит среди сундучков с украшениями и гребнями зеркальца. Схватив одно, приставляет к губам омеги. И, о, чудо, оно запотело! Дышит! Живой! — Милый мой, что же он с тобой сделал?! — сокрушается он, преисполнившись ненавистью к Шахиду. Флорин пытается поднять его, чтобы переложить на кровать, но Ясмин слабо стонет и шепчет “нет”. — Что болит? Скажи мне, где болит?.. О, потерпи немного, я приведу лекаря! Держись, я рядом с тобой, я не покину, — Флорин сжимает его руку, замечая, что два ногтя сломаны до мяса. А под другими засохшая кровь. Не его кровь. Оборонялся… — Эль… — шепчет одними губами Ясмин, едва прикрыв глаза, но снова теряет сознание. — Я скоро вернусь! Вскочив на ноги, Флорин кидается к двери. Нужно привести сюда помощь. Он бросает взгляд на лежащего неподвижно Ясмина и задыхается от страха за его жизнь. Толкнув дверь, он вскрикивает: — Ему нужен лекарь! Позовите лекаря! — Мы не в праве… — Он может умереть, если не позвать! — Нам приказано… — Тогда я сам его приведу! Жалкие трусы, — кинув на них страшный взгляд, Флорин убегает прочь. По пути он наталкивается на евнуха-управляющего, он сразу хватает его за рукав и невпопад, быстро рассказывает, что Ясмину нужна помощь. — Эльфинур хатун, тише ты, если кто узнает, что ты тут, быть беде, — шикает на него Джан ага. — Но ты должен привести лекаря, немедленно! — А ты кто такой, чтобы приказы раздавать? Возвращайся в гарем и сиди тихо. — Я любимец шехзаде! — Хатун! Две жалких встречи не делают тебя фаворитом. Тебе напомнить, что господин не возлежал с тобой? — А тебе откуда знать, ты свечку держал?! Я сказал, ему нужна помощь, он ранен, ему больно, хотя бы дай ему травы, что утолят боль, — Флорин не унимается, он хватает евнуха за рукав. — Коль не послушаешь, по приезде шехзаде я пожалуюсь ему на тебя. Он убьет тебя жестоко, поверь, я возведу на тебя такую клевету, что оправдаться вовек не сможешь. А коль сделаешь, как прошу, в золоте купаться будешь. — А в вымогательстве ты хорош, хатун, далеко пойдешь, если тебя не погубит твой длинный язык, — цокает Джан ага, покачав головой. — Приведу я лекаря, приведу. Мне самому жаль бедняжку, но что я мог поделать? Шахид приказал… — Веди уже. Я жду. — Терпение, хатун! О, Аллах, откуда ты взялся такой на мою голову! — сокрушается евнух, возводя взгляд в потолок. И таки убегает маленькими шагами, шаркая по полу. Омега смотрит вслед низкорослому темнокожему евнуху и кратко выдыхает. Он сжимает и разжимает руки в кулаки, тут же возвращаясь к Ясмину. Он боится даже коснуться его, сидит рядом аккуратно, почти не дыша, прислушивается, жив ли он. Флорин себя не простит, если дорогой ему друг умрет. Шаду он не сберег — и до сих пор себя грызет, хоть и не был виновен в его гибели. Лекарь приходит чуть погодя. Он приносит с собой запахи трав и уксуса. Сгорбившись, он осматривает Ясмина и цокает языком, причитая себе под нос. — Ох, бедняжка, не угодил он господам… — Он будет жить? — не унимается Флорин, заглядывая в выцветшие, светлые глаза старика. — Не торопи меня, хатун. Лучше поди сюда, помоги переложить его на постель. Омега тут же подскакивает. Он очень осторожно берет Ясмина за плечи, и вместе с лекарем укладывает его на низкий диван у стены. Флорин подкладывает ему под голову подушки, гладит беспорядочно по светлым кудрям. За что же? Ну за что? Ясмин самый добрый в этом мире человек, что он мог такого сказать, что Шахид избил его до полусмерти?.. Хотя, этим иродам не нужен повод, они распоряжаются людскими жизнями так, словно мнят себя Богами. Флорин сжимает челюсти, неимоверно злясь на этого пса — и на его хозяина тоже. Ведь Шахид — отражение Мурада. Его тень. Пока врачеватель осматривает омегу, Флорин не отводит взгляда. Ясмин бледный, губы пересохли. Волосы рассыпаны по подушке, пальцы судорожно сжимают край покрывала. Ни крика, ни сил на слезы уже нет — только редкие, прерывистые вдохи. Лекарь — пожилой человек с сухими руками — работает молча. Он осторожно ощупывает голени, и даже легкое прикосновение вызывает у Ясмина глухой стон. Ниже колен, ближе к щиколотке кости смещены; под кожей неровность видна сразу. Он качает головой, но без удивления. Такие переломы — следствие не падения, а намеренного удара. Лекарь узнает почерк Шахида. Тот любил ломать провинившимся руки или ноги. Флорин стоит рядом у изголовья. Он держится прямо, но пальцы вцепились в ткань пояса так, что белеют. Он не вмешивается — все равно он сейчас ничем не поможет. Но внутри все сжимается от боли и ненависти. — Придется вправлять, — тихо говорит лекарь. — Иначе он не сможет ходить. Он приказывает нагреть воду и принести доски — ровные, узкие, из твердого дерева. Призванный слуга приносит их вместе с полосами ткани. Лекарь готовит отвар — густой, темный. В нем маковые головки, немного опия, толченая кора и вино. Это все, что подарит временное забвение, уняв жуткую боль. Старик приводит Ясмина в сознание, дав ему понюхать что-то резко воняющее, потом подносит чашу к его губам. — Пей. Медленно. Омега автоматически глотает, морщится. Вкус горький, тяжелый. Через несколько минут его взгляд мутнеет, тело обмякает, но сознание не уходит полностью — лишь притупляется. Флорин со слугой помогают лекарю придержать ногу. Старец берет ее ниже колена, медленно тянет, выравнивая кость. Слышится хруст. Даже сквозь дурман Ясмин вскрикивает — коротко, надломленно. Флорин отворачивается на мгновение, потом снова смотрит. Он никогда этого не забудет. Вовек не простит. Кость ставят на место вручную — другого способа нет. После выравнивания лекарь накладывает повязку, обматывает голень мягкой тканью, затем прикладывает деревянные шины с двух сторон и туго фиксирует их бинтами. То же самое — со второй ногой. Работа кропотливая, медленная. Любая ошибка — и омега останется калекой. Когда все закончено, лекарь смазывает кожу вокруг повязок мазью из масла и измельченных трав — чтобы уменьшить воспаление. Он велит держать ноги неподвижно, приподнятыми. Несколько недель нужно провести без движения. Если кости срастутся правильно, омега сможет ходить. Если нет — будет хромать всю жизнь, чувствуя при этом постоянные боли. Флорин подходит ближе только после того, как лекарь отходит. Он смотрит на лицо Ясмина: пот на висках, ресницы дрожат во сне. В груди поднимается тихая, тяжелая злоба. Он ничего не говорит. Но имя Шахида звучит у него в голове. Он вернет ему все сполна. Не пожалеет. Когда люди уходят, в комнате становится тише. Слуга напоследок тушит одну из ламп, оставляя только слабый огонь у стены. Тени ложатся мягче, воздух густой от трав и опия. Флорин остается. Он подвигает низкий табурет ближе к ложу и садится. Некоторое время просто смотрит на друга, проверяя, дышит ли ровно. Его лицо опухло от ран, но напряжение в нем чуть ослабло — дурман притупил боль. — Ты слышишь меня? Ясмин открывает глаза не сразу. Взгляд мутный, но омега его узнает. — Слышу… — голос едва различим. Флорин наливает воды и осторожно приподнимает его голову. Тот пьет немного, потом отворачивается. За стеной слышны далекие шаги стражи. Пламя потрескивает, издавая тихие щелчки. За окном воет ветер. — Что случилось, скажи? Ты бежать пытался? — Я не мог больше ждать… подставлять тебя... — Зачем же ты так поспешил? Я бы помог тебе, нужно было немного подождать. Шехзаде Эмир обещал мне помощь, он бы укрыл тебя в месте, где никто бы тебя не нашел. Но теперь… придется ждать, пока твои кости срастутся, потому что ходить тебе нельзя, ты не сможешь. Шахид, он… он поплатится, — сквозь зубы выдавливает Флорин, а его друг молчит. Погодя Ясмин все же размыкает губы, поморщившись от боли — душевной. — Он убил человека из-за меня… Мустафу… Флорин слышал, что Мустафу агу казнили изощренным, несвойственным для этих краев способом. Не через отрубание головы, не через удушение шелковым шнуром или с помощью отравленного щербета. Ему разрезали брюхо и заставили медленно умирать, истекая кровью. Значит, ага помогал Ясмину… — Я не хотел втягивать и тебя, — продолжает омега слабее. — Тут опасно… ты должен уйти… не рискуй ради меня, о себе думай, молю, Эльфинур… Флорин кривится. — Ты всегда думаешь о благе других, даже сейчас, когда сам лежишь избитый и со сломанными ногами. О, ты просишь невозможного. Когда я шел сюда, я понимал все риски, я их принял. Неважно, что со мной будет, нельзя же вечно бежать от беды. Если суждено мне стать омегой монстра, я стану. Но тебя вызволю. — Прошу… уйди… — Не смогу я, — качает головой Флорин, он чувствует слишком глубокую привязанность. Он прошел сложный путь — и поздно сворачивать обратно. Если они и уйдут отсюда, то вместе. Он готов разделить с ним и горе точно так же, как раньше делил радость. Друзей не бросают в беде, и он не бросит. Флорин смотрит на перевязанные ноги. Деревянные шины кажутся слишком грубыми для его тонких щиколоток. — Сын Юсуфа эфенди должен был жить иначе. Ясмин едва открывает заплывшие глаза. — Мой отец не смог меня защитить. Ты тоже не обязан. — Речь не об обязанности. Он не договаривает. В его голосе появляется тихая и упрямая решимость. — Не делай глупостей, — шепчет белокурый омега. — Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то еще умирал... — Ты главное позаботься о себе, ты должен выжить, — говорит Флорин. — Думай о себе хотя бы сейчас. Остальное я решу. Снаружи слышен резкий звук шагов. Флорин встает, лицо снова становится спокойным, почти безразличным. Он знает, что за этими стенами у него нет права на гнев. Но внутри что-то уже сдвинулось. И назад оно не вернется. Попадись ему Мурад на глаза — он бы разодрал его в клочья, и ему было бы все равно, кто перед ним: шехзаде или простой нищий. Омега бы не сдержал свой гнев. Не сумел бы. — Попробуй заснуть, а я пока пойду и попрошу, чтобы тебе приготовили легкую похлебку, — говорит Флорин, повернувшись назад. — И не двигай ногами. Чуть позже тебе снова дадут лекарство…

***

Стамбул

Они находят друг друга в боковой галерее Топкапы, где редко ходят слуги. Внизу темнеет сад, фонтаны выключены, вода в чашах неподвижна. После похорон дворец словно выдохся — остались только усталость и немая тревога. Осман стоит у каменной решетки, опершись ладонями о холодный мрамор. Когда входит Эмир, он не оборачивается. — Он мертв, — говорит Осман глухо. — И все делают вид, что верят в болезнь. Эмир останавливается в нескольких шагах. — Ахмет и правда болел. — Это так, — отвечает Осман, — но шел на поправку. Я сам видел, ему было лучше! Он поворачивается. В глазах не только злость, но и растерянность человека, у которого выбили почву из-под ног. — Мы росли вместе. Он был слабее нас, да. Но он не заслужил задохнуться во сне, как преступник. Его казнили ни за что, не было на нем вины, не было и нет. Это Мурад, — продолжает Осман тише. — Кто еще? Он уже однажды пролил кровь брата. Имя Орхана не произносится, но висит между ними. — Ты обвиняешь его без доказательств, — спокойно говорит Эмир. — А ты его защищаешь? — Не говори глупостей. Осман делает шаг ближе. — Глупость — это ждать, пока он уберет нас по одному. Думаешь, он остановится на Ахмете? — Я думаю, что мы не должны сеять раздор в империи, ослабляя ее и давая врагам шанс на захват власти. Мурад не настолько туп, он и сам это понимает. Пока что он нужен нам. Как щит. Анатолийцы боятся его, молва о его жестокости пересказывается у них из уст в уста. Пока Мурад стоит на границах, они не посмеют в открытую напасть, — полагает шехзаде, не зная, что ошибается. — Они побоятся его мести. — Я ненавижу его, — говорит Осман. — В нем нет меры. Он смотрит на нас, как на препятствия. Эмир отвечает не сразу. Он вспоминает, как Мурад стоял сегодня в зале, слишком высокомерно задрав голову. Вспоминает взгляд отца, задержавшийся на нем. Да, Мурад опасен, потому что уверен в своей безнаказанности. Султан прощал ему столько проступков, сколько не должен прощать ни один разумный правитель… — Ненависть делает тебя уязвимым, брат, — наконец произносит Эмир. — Сильные эмоции затмевают рассудок. А он должен оставаться холодным, иначе ты можешь попасть в свою же ловушку. Осман снова отворачивается к саду, сжав зубы. Сумерки сгущаются, ветви кипарисов чернеют на фоне бледного неба. Он смотрит вниз, но видит не почву — а лицо Ахмета под белым саваном. Спокойное. Неправдоподобно спокойное. — Мурад не достоин, — произносит Осман, давясь невыносимой болью, застрявшей комом в глотке. — Он даже сыном Падишаха не достоин быть, он не чтит ни законы, ни Аллаха, он… — альфа кривится, наконец позволяя подавленным эмоциям выйти наружу. Эмир, увидев в его глазах блеснувшие слезы, тут же обнимает брата. Хлопает его по спине. — Я разделяю твою горечь. Поверь, правда выплывет наружу, мы обязательно узнаем, кто виновен в смерти Ахмета. В этот раз суд будет справедливым. — Я не верю больше в справедливость отца… Я сам свершу месть, — сдерживает рыдания Осман, скривившись и прижавшись к брату. — Он поплатится… за все нужно платить… В этот миг в сердце старшего шехзаде рождается цель. И чтобы ее достигнуть, он сделает все возможное. Он отомстит за Ахмета. Он не позволит монстру добраться до трона. Осман, трясясь, сосредотачивает взгляд на темном небе. У него уже есть план.

***

Ночь в Измире стоит тихая, обманчиво мирная. С моря тянет соленой прохладой, узкие улицы дремлют под бледным светом луны, и только редкие фонари у городских ворот мерцают тусклым огнем. Стража, утомленная неделями спокойствия, переговаривается вполголоса, не подозревая, что эта тишина — затишье перед бурей. Одна из неприметных лодок причалила к гавани. Люди на ней одеты как торговцы — в лодке тюки с тканями, ящики с маслом, связки веревок. Но под грубой шерстью скрываются клинки. Несколько серебряных монет, переданных в тени, делают свое дело: один из городских привратников отводит взгляд, другой «случайно» удаляется с поста. Когда колокол на прибрежной мечети пробивает полночь, темные фигуры уже пробираются вдоль стены к внутреннему механизму ворот. Веревка скользит по камню. Сверкает клинок. Короткий хрип — и сторож падает вниз, не успев крикнуть. Засовы снимают быстро, слаженно, и тяжелые створки ворот медленно распахиваются, впуская в город темную лавину. Снаружи, притаившись, ждут сотни солдат, затаив дыхание. По условному знаку они кидаются вперед. Первый крик разрывает ночь. — Враги! Враги у ворот! Колокол ударяет тревожно, отчаянно. По улицам несутся полусонные люди, омеги хватают детей, лавочники в панике закрывают ставни. Но уже поздно — чужие знамена мелькают в свете вспыхнувших пожаров. Защитников оказалось слишком мало. Гарнизон, ослабленный переброской войск к границе, держится из последних сил. Они сражаются яростно. Каждый переулок становится баррикадой, каждая лестница — ловушкой. Лучники на крышах выпускают стрелы, пока их не сбивают. Всадники, ворвавшиеся через ворота, растаптывают сопротивление на широких улицах, а пехота методично продвигается вперед. Запах дыма и крови смешивается с соленым воздухом. Пламя охватывает лавки у базара, огонь жадно пожирает деревянные балки. Люди кричат, молят о пощаде, пытаясь бежать к цитадели — к дворцу шехзаде, возвышающемуся над городом на холме. Там, на каменной террасе, стража уже выстроилась в боевой порядок. Факелы освещают напряженные лица. Командир гарнизона, седой янычар с глубоким шрамом через щеку, отдает короткие приказы: — Закрыть внутренние ворота! Готовить котлы с маслом! Лучников — на стены! Внизу захватчики собираются в плотные ряды. Их цель ясна: не просто грабеж. Им нужен сам дворец — сердце власти шехзаде. Захватив его, они захватят сам Измир. К холму поднимаются по трем дорогам сразу. Щиты смыкаются, барабаны грохочут, заглушая стоны раненых и плач детей. С вершины уже летят стрелы, сбивая первых нападающих, но их слишком много. Они лезут вперед, наступая по телам павших. Город пылает. Дым поднимается к небу густыми столбами, закрывая звезды. Измир, который еще недавно был под защитой Мурада, теперь задыхается в хаосе. И над всем этим — дворец на возвышенности, освещенный огнями факелов. К нему, шаг за шагом, поднимается вражеская армия.