Эльфинур Султан. Восхождение

Верхние покои дворца больше не принадлежат их хозяевам. В зале, где когда-то принимали послов, теперь стоит яркий запах жареного мяса и вина. Ковры затоптаны грязными сапогами, шелковые подушки валяются на полу. За низким столом сидят захватчики. Главный среди них — Мерджан, который сам себя называл ханом, а по сути был обычным командиром полка, слишком наглым по своей натуре. Он, не побоявшись последствий, повел солдат брать город штурмом. И взял. Его поступок не был согласован с правителем Анатолийской империи: тот не решился бы на такой открытый шаг, потому что это могло бы привести к открытой войне, к которой страна пока что не полностью готова. Мерджан, захотев славы, действовал на свое усмотрение. Он довольно плотно сложен, с широкой грудью и короткой шеей, лицо лоснится от жира и вина. Его кольчуга расстегнута, пояс ослаблен. Он держит в одной руке кубок, в другой — нож, которым отрывает куски мяса прямо с запеченного бараньего бедра. — Вот так берут города, — гогочет он, прожевывая. — Великому Халифу Анатолии стоит у меня поучиться! Его приближенные смеются. Один из них поднимает кубок: — За глупого шехзаде! Снова смех. — Мурад? — фыркает Мерджан. — Без армии он как без рук. Кто он такой? Его город у нас. Его дворец — наш. Его люди подчиняются теперь мне. Хочу жалую, хочу казню. Он отпивает вино, проливая часть на бороду. — Мне донесли, — продолжает командир, — что его войско разбито. Те, что шли на помощь, рассеяны. А сам принц… — он машет рукой. — Где он? В Стамбуле? На границе? Пусть сидит там и считает убытки. — Поговаривают, он жесток, — осторожно замечает один из офицеров. Мерджан хмыкает. — Жесток? Может быть, это не просто слухи, но без солдат он никто. Даже тигр без клыков и когтей — всего лишь большая кошка. Смех снова разливается по залу. — А султан? — спрашивает другой. — Не пошлет ли он сюда армию? Мерджан вытирает руки о шелковую скатерть. — Баязид? — он произносит имя с пренебрежением. — Старик не в силах вести новый поход, он прячется под юбкой у омег от собственных шехзаде, трясясь за никчемную жизнь. Он наклоняется ближе к столу. — Ответа не будет. Мы укрепимся здесь, подтянем подкрепления. К весне этот город станет нашим окончательно. Халиф провозгласит меня главнокомандующим армией после такого блестящего завоевания! Я войду в историю. Он снова гогочет, а солдаты вторят ему, поддерживая смехом и выкрикивая оскорбления в адрес султана Румелии. Как тут двери распахиваются. Мерджан, сидя за столом с кубком в руке, лениво поднимает взгляд. — Кто это? Солдаты швыряют Флорина вперед. Он падает на колени, затем его толкают так, что он оказывается у самых ног командира. — Поймали в кладовой. На слугу не похож, гляньте, какие на нем серьги и бусы. Мерджан ставит кубок на стол, разглядывая его, как диковинное животное. Взгляд альфы скользит по темным, неприкрытым волосам, по лицу. Кафтан у омеги расшит по богатому, украшения выдают его статус. Неужели это один из наложников шехзаде? Но… такой «серый»? Что Мурад в нем нашел? Мерджан думал, в гареме шехзаде собраны самые прекрасные певчие пташки. И он жаждал поймать хотя бы одну, чтобы вдоволь наиграться. Ожидания с реальностью не совпали: на полу перед ним самый обыкновенный юноша славянской внешности, который больше похож на неприметного бету. Если бы не отчетливый запах феромонов, Мерджан бы решил, что это бета и есть. Флорин поднимает голову. Губа разбита, из уголка рта течет кровь. Волосы растрепаны. Лицо у него бледное, но взгляд жгучий и острый: если бы мог, он бы убил одним этим взглядом всех присутствующих пьяниц. Он смотрит на Мерджана прямо. Не как пленник, а как господин: с достоинством, несломленной гордыней. Погибать, так с высоко поднятой головой — считает Флорин. И даже если это его последний час — он не склонится. В зале становится тише. Мерджан прищуривается. — Назови имя. Флорин молчит. — Говори. — Эльфинур хатун, любимец наследника престола, — заявляет омега, понимая, что лгать бесполезно. Он смотрит в глаза и продолжает. — Он удерживает меня во дворце силой, меня, свободного мусульманина, игнорируя запреты и не боясь гнева Аллаха. Он злой и беспощадный, о, я рад, что вы пришли. Я молился, чтобы этот дворец обрушился и выгорел дотла, — он говорит уверенно. — И чем же ты приглянулся принцу? — спрашивает насмешливо Мерджан, игнорируя его пояснения. — Танцуешь? Поешь? Или ты его завлек играми в постели? Зал снова наполняется смехом, а Флорин чувствует холодные мурашки по коже от сальных взглядов на себе, альфы и беты пьяны, и им все равно, кто перед ними: они с удовольствием унизят шехзаде, попользовавшись его омегой. Флорин мысленно рассчитывает, скольким он успеет перерезать глотки прежде, чем его остановят. Но тут двери распахиваются и в зал вбегает воин, запыхавшийся, с копотью на лице. Он падает ниц прямо у стола. — Командир! — голос срывается. — К городу приближается большое войско! Янычары! Несут личные знамена Мурада! В комнате воцаряется секундная тишина. Мерджан пьяно пошатывается, поворачивает голову на звук. — Что?.. — Их много, господин! Идут строем, уже у западной дороги! Кубок выскальзывает из руки Мерджана и падает на мрамор, вино растекается темным пятном. Лицо его бледнеет. Слишком рано он начал праздновать победу… А ведь ему говорили, что он поспешил, но гордыня затмила ему взор. Командир вскакивает, тут же набираясь уверенности: — Эй, вы, защищайте территорию! Давайте, собирайте солдат, мы покажем им нашу истинную мощь, — но голос его дрогнул, Мерджан словно вдруг осознал, что с ним будет, если Мурад все же одержит победу… Его бегающий взгляд останавливается на Флорине. А омега не может скрыть мимолетной ухмылки. О, да, кровавый принц пришел вернуть свое.

***

Мурад мчит вперед, подгоняя лошадь, загоняя ее до изнеможения. За ним следуют сипахи, поднимая копытами коней пыль. Их клич разносится по степям, перекатываясь эхом. Весть настигла Мурада неожиданно, когда тот был в Топкапы: Измир захвачен. Ночью напали — к рассвету захватили дворец. Воинов, оставленных следить за порядком в городе, оказалось недостаточно для длительной обороны. Они не смогли сдержать навалу анатолийцев. Сказать, что это разозлило его — ничего не сказать. Вспышка сильнейшей ярости буквально ослепила его. Он тут же помчался к отцу и не попросил, а потребовал выдать ему воинов, в жестком, приказном тоне. Мол, пока Баязид прячется за стенами Топкапы, его империю поглотят враги: город за городом. Какой он султан, если позволяет анатолийцам захватывать важные морские крепости? У Баязида нет иного выхода, кроме как послать туда часть хорошо подготовленных сипахов — конного войска — и янычар-пехотинцев. Но командование ими султан отдает одному из верных пашей-военачальников. Однако тот плетется теперь где-то позади Мурада, боясь к нему приближаться, чтобы не попасть под горячую руку. Баязид не мог доверить хоть и малое, но войско сыну… Но он не знал, что посланный им командующих все равно будет слушаться во всем шехзаде из-за боязни за собственную жизнь. Мурад мчится так, что лошадь его не выдерживает нагрузки. Он не желает останавливаться ночью, не хочет ни спать, ни есть. Он злится и на себя, и на людей, кому вверил Измир. На них, потому что не защитили. На себя, потому что перекинул своих воинов ближе к границам, выше на полночь, туда, где в последнее время была самая активная зона. Там вражеские янычары разбили большой лагерь, и нужно было следить за их передвижениями, не позволить им ступить на земли Румелии. Но, оказывается, это был отвлекающий маневр. И тактика ведь стара как мир — сначала сделать вид, что готовится нападение в совсем другой стороне. Дождаться, пока противник переведет большую часть войска туда, а потом напасть на ослабленный город, захватив его без особого сопротивления и потерь. И как шехзаде мог не учесть этого? Мурад корит себя, представляя, что они сделали с Измиром… и с его жителями, в том числе с обитателями дворца. Измир — его сердце. Камень, на котором он выстраивал свое имя. Граница, которую он укреплял, гавань, которую развивал, стены, которые усиливал. Он лично обходил бастионы, спорил с инженерами, ругался из-за некачественных построений, казнил и миловал… Мурад восстанавливал Измир после раскола Порты, он вливал туда все деньги, что у него имелись. И тут… его дом снова посмели разрушить. По пути к Измиру он собирает янычарские отряды, стоявшие в гарнизонах вдоль границ. Каждый день к его колонне присоединяются новые солдаты. Черные барабаны бьют ритм марша. Знамена с его личным знаком развеваются над строем. Он скачет впереди. Ветер рвет плащ, лошадь под ним пенится, но он не снижает темпа. И спешит альфа так лишь по одной причине: Флорин, скорее всего, сейчас в плену. Либо мертв. Второе он откидывает, ведь чувствует, что Флор не мог просто так погибнуть. Омега выкрутится, сбежит, придумает что-то, об это не стоит волноваться, но… Его приводит в ярость одна мысль о том, что Флорин может оказаться игрушкой в чужих руках. Это его омега, и делиться он не намерен. Флор с самой первой встречи зацепил его, и не только кинжалом и смелым взглядом. Альфа неосознанно искал его в других, подбирал омег по его образу и подобию, не молчаливых, не пугливых, черновласых и высоких ростом. Он хотел утолить жажду, но не мог напиться: те наложники не равны и капле воды. А вот Флорин… он как игристое, молодое вино: сколько не пей, все равно будешь хотеть еще, быстро при этом пьянея. Мурад был склонен к нездоровым привязанностям. Если уж увлекался чем-то — будь то идеей или человеком — то погружался с головой. Не было в нем меры. И не будет. ...На ночных привалах он раскладывает карты. Камни и ножны служат отметками. Он слушает разведчиков. Где укрепились? Сколько людей в гарнизоне? Кто из купцов остался в городе? На все ему нужны четкие ответы, чтобы спланировать дальнейшие действия. Он разделяет войско на три части: одна перекрывает западную дорогу, вторая — подход к гавани, третья — подступы с холмов. Шехзаде не позволит врагу призвать подкрепление, ровно как не позволит спастись бегством. Он планирует использовать артиллерию не для разрушения города, а для пролома одного конкретного участка — там, где меньше жилых кварталов. Янычары заходят плотным строем, оттесняя противника к центру, им запрещено поджигать дома. — Грабеж — казнь, — холодно говорит он воинам. — Любой, кто тронет мирных, будет повешен. Он выбирает лучших из янычар для отдельного отряда — тех, кто пойдет прямо ко дворцу. Личная гвардия. Из задача — обезглавить командование. Как правило, без верхушки начнется хаос, солдаты не будут действовать слажено, а значит, их можно будет быстрее победить. Увидев, во что превратился Измир, Мурад едва себя сдерживает. Многие улицы погорели, рынок у побережья пострадал больше всего. Прямо на дорогах валяются трупы, их десятки, сотни. Не только защитники города, но и простые люди, взрослые и дети. Жертв не так много, как могло бы быть, но кровавый след от них тянется до самых холмов, до недостроенного дворца. Туда и направляется Мурад, мчась напролом, не замечая обороны противника, пытающегося отбиться стрелами. И то ли Бог на его стороне, то ли Дьявол — но ни одна из стрел не касается его, словно он окружен непробиваемой материей. Ярое желание мести заслоняет взор темных глаз. Он врывается во дворец с боем, пользуясь сразу двумя саблями, сражая противников одного за другим. Рядом с ним — верный Шахид, прикрывает его спину. За ними — десятки сильных, опытных воинов, которые готовы жизнь отдать за Падишаха и процветание Румелийской империи. Они действуют быстро и слажено. Убивают, ранят противников, не щадя. Мурад стремится вовнутрь, не побоявшись засады, он словно чувствует, куда надо идти. Сворачивает к большому залу, гулко бежит по коридору, а за ним несколько его воинов. И тут… напротив анатолийцы. С десяток. А позади них Мерджан, крепко держащий Флорина. — Расступитесь, — кричит командир, сильнее схватив омегу, прижав короткий клинок к его горлу. Флорин почти ничего не чувствует, вся жизнь проносится перед глазами, он видит туман над Дунаем и журавлей, слышит голос отца Михая и звон монастырских колоколов. Но тут… он чует знакомый запах. И это приводит его в себя. Флорин дергается, увидев недалеко от себя Мурада. Замершего, в доспехах и брызгах чужой крови. О, его глаза настолько темны, словно в них скрылась бездна, истинная тьма ада. — Стоять! Не подходите, — Мерджан быстро отрезвел, а теперь, пред лицом опасности, использует омегу как щит. — Шехзаде Мурад перед тобой, пес поганый! Преклонить колени, сдаться! — кричит Шахид. — А что, жизнь любимца великому шехзаде не мила? — кряхтит Мерджан, прижав Флорина. — Не касайся его! — Мурад в шаге от потери самообладания, он видит, как Его омегу держат, приставив к шее оружие. Глаза альфы расширены, рука сжимается на сабле. — Я сохраню ему жизнь в обмен на свою, — продолжает командир. — Если ты поклянешься, дашь мне и моим людям выйти невредимыми, я не буду его убивать. Но если нет… — Мерджан ведет лезвием вниз, направляя его на живот. — Я вспорю ему брюхо вот отсюда и до глотки. Ну! Давай же! — А ну отпустил его быстро, — Мурад делает шаг вперед, но он даже не смотрит на противника, он смотрит в глаза Флорину. Омега, едва дыша, замирает, у него есть краткий миг, чтобы опустить свободную руку в потайной карман и нащупать нож. — Быстро, я сказал! — Раз меня все равно ждет смерть, то и его я заберу на тот свет! Но Флорин резко изворачивается, сумев всадить ножик в руку, в которой Мерджан держит оружие. Омега отскакивает, в несколько шагов сокращая расстояние к шехзаде. Мурад сразу притягивает его к себе. Притягивает и целует. В губы. При всех. Омега чувствует привкус крови, он чует его крепкий, очень сильный феромон и у него едва не подкашиваются ноги. Пришел… И пока Мурад прижимает его, смакуя его живое, быстрое дыхание на губах, воины кидаются вперед, начиная сражение с захватчиками дворца. — Ты не разочаровал меня, мой Флор, — говорит альфа, проведя рукой по его щеке. — Эй, Омар ага, отведи его в безопасное место! — Слушаюсь, господин! Флорина хватают за руку и ведут пустыми уже коридорами к покоям шехзаде. Его сердце слишком быстро стучит от испуга и волнения. Он опять был в шаге от смерти, и опять спасся в последнюю секунду. — Побудь тут, не выходи, хатун, — янычар вталкивает его в покои шехзаде, закрыв за ним дверь. Омега, неспокойно дыша, прижимает кулак к груди. Мурад тут, а это значит, что пришла подмога, вероятно, из столицы. Он, прильнув к окну, отодвигает занавеси, выглядывает на улицу — слышны победные кличи, звуки рога. Неужто это все? Неужели кончился бой — или это тактика запугивания для навевания паники на врага? Флорин никак не может успокоиться, он старается дышать глубже, но все равно весь дрожит. Ему то жарко, то холодно, мурашки покалывают спину. Он словно продолжает чуять феромон Мурада, чувствовать его сильные руки на себе… Почему-то голова начинает кружиться, он еле доходит до кровати, ему вдруг делается дурно. Омега опускается на пол, стараясь сфокусировать взгляд. Все произошло так внезапно, что он не может осознать этого. Мурад вернулся. Шехзаде неизменно зачистит город от захватчиков, но… почему же вместо радости Флорин чувствует почти паническое волнение? Стоило лишь раз вдохнуть его запах, раз коснуться его губ, и все, тело не слушается. Ноги дрожат, не держат. Низ живота ноет и болит, словно паршивый Мерджан все-таки успел засадить кинжал ему в брюхо… Жарко. Волны жара накатывают одна за другой, он судорожно вдыхает, словно ему не хватает кислорода, но на самом деле не хватает ему феромона Мурада, именно его он пытается неосознанно вынюхать. Этот жар он чувствовал несколько последних дней, но игнорировал, не до этого было, а теперь его накрывает так, что невозможно противиться. — Только не… это… я не хочу, пожалуйста, я не хочу, — повторяет себе под нос жалобным тоном, Флорин молит сам не знает кого. Он все-таки омега, и теперь сомнений нет, потому что у него наступила его первая течка. В семнадцать лет. — Я лучше умру, чем дам ему коснуться… — омега, кое-как встав, шатаясь, идет к двери, думая запереть ее на засов. Голова кружится еще сильней, ноги от слабости подгибаются, жарко, невыносимо, хочется… ласки. Хочется в Его объятья, еще хотя бы раз. Омега борется сам с собой, со своим проклятым телом, он, пытаясь прийти в себя, выливает на себя воду из кувшина, умывается, но это не помогает. Разум словно затуманен, реальность ощущается как сон, и жар с каждым мигом усиливается. По внутренней части бедер течет что-то жидкое, и осознает, что это смазка. Нет, нет, нет, он не хочет быть омегой! Не желает как животное бездумно отдаваться кому попало! Почему он родился омегой? За что ему эта кара?.. Нужно бежать, но он отдаленно осознает, что покидать покои куда опаснее, однако оставаться тоже нельзя… Мысли путаются, он как будто в горячке, в бреду, добирается до постели, падает, прижав к себе подушку и протяжно взвыв. Пока он тут корчится, обнюхивая с подушек Его запах, где-то в подземельях Ясмин ожидает на помощь… а что ждет раненного Али? Надо встать, пойти, сказать… Но туман поглощает его целиком. Он не знает, сколько времени проходит, омега мечется на постели, раздевается, потеет, тихо стонет от боли. Его разумные доводы становятся нечеткими, исчезают. Остается голое желание. Природный инстинкт размножения заставляет его жаждать быть заполненным там, внизу, жаждать альфьего семени для оплодотворения. Это настоящее мучение… Когда это прекратится?! И почему все мысли сводятся… к Мураду? Он тихо шепчет его имя, улавливает его запах, уже четче. Словно наяву. Флорин, встрепенувшись, смотрит на дверь, а она открыта, хотя он помнит, как задвинул засов. Или приснилось?.. В проеме стоит тот, кого он так хотел увидеть. В темных доспехах, в крови, в одной руке у него сабля, в другой какая-то ноша, с которой капает на пол почти черная кровь. Мурад заходит неспешно, не отводя немигающего, темного взгляда от постели. Он почуял запах течного Флорина еще за несколько комнат отсюда. И шел, принюхиваясь, сглатывая слюну, и все больше пьянея. Победа над анатолийцами не так его пьянит, как главный трофей: его сладко пахнущий, строптивый лисенок с хитрыми, полными похоти глазами. Альфа видит его таким, растрепанным, покрасневшим, томным. Омега слезает с кровати и идет нетвердо, дрожа и ступая босыми ногами по коврам. Альфа не может отвести от него взгляд. Флорин полураздет, его грудь неспокойно вздымается, а соски ярко выделяются, оттягивая почему-то мокрую ткань. — Мой Флор, — произносит альфа, криво усмехнувшись. Сабля со звоном падает вниз, туда же падает его ноша. Двери закрываются за спиной шехзаде. — Я принес тебе подарок… но видимо ты тоже решил меня отблагодарить. Измир снова мой. И ты… Мой. Мой навек. Альфа подходит быстро, хватая его, прижимая, целует, взяв его светлое лицо в руки. Пачкает щеки чужой крови, но обоих это не волнует. Флорин тянется в ответ и впервые целует его сам с тем же нетерпением, страстным рвением. Омега тонет в его феромоне, он будто обрел рай в его руках, которые минутами ранее отбирали жизни, а теперь гладят его и нежно прижимают. — Ах, нет… — Флор, — Мурад говорит его имя хрипло, смотрит жгучим, темнеющим еще больше взглядом. Оба дышат тяжело, вдыхая смесь феромонов. Альфа, осмотрев его еще раз, снова впивается в губы. Он уже не помнит ни о чем, не нужен ему ни Измир, ни трон, ничто не важно, когда перед ним Флорин. Мурад подхватывает его и несет на постель, уложив, нависает над ним. Ведет рукой по ноге, к краю туники, поддевает ее пальцами, задирая вверх. Обнажает его плоский живот, рассматривает впадинку пупка, талию, грудь, твердые, упруго торчащие соски… Флорин пытается опустить ткань, но альфа не дает, стягивает с него тунику и берется за шаровары. Омега не осознает, что происходит, в нем смешивается желание со стыдом, запрет и ненависть с неуправляемой страстью. Перед ним ведь третий шехзаде, убийца Шаду, кровавый тиран, а Флорин позволяет ему себя трогать и раздевать, он сам не свой, не понимает, хочет больше касаний и поцелуев… А Мурад ликует. Да, наконец, его крепость сдалась без боя, и как же сладко ее брать не штурмом, а видеть ответное желание. Альфа жадно гладит его, избавляя от одежды, он целует быстро, везде, попутно умудряясь стянуть с себя тяжелые защитные одежды. Он сам не замечает, как это делает в одиночку, но вскоре он остается в одной рубахе и штанах. А член аж болит от возбуждения. Мурад пожирает омегу взглядом. Флорин обнажен, с распущенными черными волосами, лежит и дышит тяжко, шепча его имя, протягивая руки. Альфа прижимается к нему, тут же целуя в губы. О, это именно то, чего он хотел. Альфа победно ликует, упиваясь податливостью течного омеги, смотря в его затуманенные зеленые глаза. Омега не знает, сон это или явь. Такого ведь не может быть, значит, ему чудится в бреду течки? Но касания слишком яркие, дыхание горячее, шепот осязаем, Флорин чувствует его руку у себя между ног, но не отталкивает. Отвечает на поцелуй, принимая в себя его пальцы, сжимаясь на них и не думая ни о чем. В голове пусто — сейчас он просто Омега, который собирается отдаться своему первому Альфе. Так, как заведено природой. Мурад хочет быть осторожнее, но не может долго тянуть. Он не желает видеть кровь и слезы, поэтому между ласками и поцелуями растягивает его дырочку сначала пальцами. Смазки очень много, а из-за течки омега расслаблен и поддается ему. Мурада ничто и никогда так не опьяняло. Он ощущает триумф — это главная его победа. Главная награда. Теперь он не выпустит его из своей постели до конца жизни… Мурад устраивается между его ног удобнее. Впившись пальцами в бедро, трется о него и направляет член. Он входит медленно, сжав зубы, а Флорин рвано выдыхает, распахнув глаза. Альфа проталкивает член сразу до упора, застонав вслух, прикрыв глаза от удовольствия — туго и горячо, и так сжимает, что он сразу же готов излиться. Но нет, не так быстро: Мурад не хочет теперь останавливаться. Нетерпеливо толкаясь бедрами, альфа двигается, а Флорин, толком не привыкнув к сильно распираюшему члену, прижимается ближе. Омега не ощущает, больно ему или нет. Он даже не осознает, что с ним происходит. Он отдается недостойному шехзаде, лежа под ним на его ложе, раздвигая стройные ножки и позволяя брать себя. Мурад наклоняется, целуя его в шею, а омега обнимает его, хватаясь за ткань одежды, тянет ее вверх, раздевая его, а после проводит руками по спине. Кожа липкая от пота, альфа недавно сражался, а теперь занимается с ним любовью. Все сливается воедино, тела, горячие поцелуи, толчки, омега поджимает пальцы на ногах, в один момент он ощущает, что ему приятно, что ему безумно хорошо, и это удовольствие выливается в напряжение. А когда напряжение достигает пика — мир темнеет. Его начинает трясти, а из члена выплескивается белесая жидкость… Мурад, почувствовав пульсацию, двигается быстрее, в несколько грубых толчков заливая в него семя. Альфа замедляется, его член теперь в белых разводах. Он выходит из омеги, и из дырочки на покрывало вытекает сперма и смазка… Мурад отстраняется, чтобы посмотреть на то, что он сделал с Флорином. Омега лежит, разгоряченный, с разведенными ногами, с потерянным видом. Из него вытекают соки, а живот испачкан семенем. — Ты родишь мне наследника, — произносит Мурад и снова наклоняется над ним. И не успевает омега прийти в себя, как альфа вновь целует его и вновь вставляет член…

***

Шахид входит во дворец вместе с отрядом. Двери уже выбиты, каменный пол скользкий от крови. В узких коридорах идет бой, янычары работают быстро: щит, удар, шаг вперед. Шахиду приказано зачистить территорию, кого-то убить, стальных пленить, чтобы потом казнить на главной площади на потеху народу, потерявшему дома в пожарах или родных. Сабля в его руке двигается спокойно. Он не размахивает ею — режет коротко, точно. Один удар по горлу, второй — под ребро. Когда один из врагов бросается на него, Шахид просто уходит в сторону и рубит по шее, даже не глядя, как тот падает. Он привык. Сражения — его стихия. В такие моменты Шахид чувствует себя по настоящему живым. Дворец он знает хорошо — где коридоры уже, где можно обойти зал, где лестницы ведут к галереям. Он ведет людей быстро, не давая врагам собраться. Где-то впереди еще слышен бой. В одном из залов лежат перевернутые низкие столы, валяются медные блюда. Кто-то из захватчиков пытается бежать через боковой проход — Шахид догоняет его за два шага и бьет саблей по спине. Тело падает на ковер. Он идет дальше. В этот раз все иначе, он не может насладиться сражением сполна, ведь мысли его заняты другим. Ясмин… И альфа неосознанно продвигается ближе к тем комнатам, где поселил своего прелестного поломанного супруга. Шахид морщится каждый раз, когда вспоминает, что с ним сделал. Он не помнит, как ощущается сожаление, но, возможно, это оно и есть. Вдали от Измира он не мог найти покоя, все думал, обдумывал, а правильно ли, а стоило? Альфа мог наказать его другим способом, не настолько болезненным. Если Ясмин и выживет, то, возможно, не сможет ходить, и вместо покорности будет излучать черную ненависть. Шахид сам путается в своих же выводах. То он считает, что может лишить омегу жизни в любой момент и поменять на другого, то сжимается весь при мысли, что Ясмин исчезнет. Ясно одно, он хочет всецело им управлять, владеть. И если Ясмин погибнет без его разрешения… Шахид будет зол. Альфа идет по коридору и ловит себя на том, что слишком напряжен. Нужные ему покои — дальше, за вторым поворотом. Он морщится. Сам же сломал ему ноги, сам запретил его выпускать, запретил даже лекаря к нему послать — и кто в итоге виноват?.. Досадно будет найти его мертвым в тех комнатах, еще хуже — тронутым вражескими воинами. Шахид не любит, когда трогают его вещи. Он не любит, когда что-либо идет не по его желанию. Он ускоряет шаг. — Проверить восточное крыло, — бросает он двум янычарам позади себя. — Никого не оставлять. Они кивают и уходят, а Шахид сворачивает за угол, заметив копоть на стенах. Чует запах гари, едва-едва заметный. Он останавливается. Тут был пожар. Шахид сжимает саблю окровавленной рукой сильнее, задержав дыхание. Несколько комнат выгорели почти полностью. Потолочные балки почернели и провисли, ковры превратились в серую золу. Каменный пол усыпан обломками мебели, обугленными досками, оплавившимися бронзовыми чашами. Он переворачивает ногой обгоревшую лавку, поднимает кусок балки. Отбрасывает в сторону обломки сундука. Все это выходит резче, чем обычно — движения выдают его состояние. Он убеждал себя, что Ясмин для него ничего не значит. Просто омега, которого он взял. Просто очередное развлечение. Его собственность. Но теперь он рыщет в обломках, переворачивая все на пути. Ясмин не мог уйти отсюда сам, но что, если мог выползти? Альфа выглядывает в коридор и прямо рядом с дверью он находит то, что искал. На полу лежат обгоревшие останки тела. Ясмин?.. Недалеко уполз… Ткань одежды почти исчезла, кожа почернела, черты лица стерты огнем. Тело сильно повреждено, и невозможно понять, кто это был. Шахид опускается на одно колено. Он смотрит долго, почти не моргая, перестав что-либо чувствовать, словно превратившись в камень. Втягивает ноздрями запах, но вместо жасмина чует отвратный смрад разлагающейся плоти. Он отворачивается. Но перед тем как уйти, альфа вдруг понимает — сердце бьется слишком тяжело, как после долгого бега. Неужели Ясмин был для него не просто очередным?