Эльфинур Султан. Восхождение

Флорину не спится. Он ворочается в повозке, потом выходит на улицу, вдохнуть холодного воздуха. Он не знает, уехали ли шехзаде. Надеется, что да, потому что встретиться с Османом еще раз ему не хочется. Поскорее бы все это кончилось… Омега видит, что многие спят, кроме дозорных, костры дотлевают. Он садится поодаль у одного из деревьев, прислонившись спиной к холодному стволу и посмотрев в небо. А оно яркое-яркое — сверкает тысячами огней. Он ищет знакомые созвездия, прослеживая взглядом, соединяя их невидимыми нитями у себя в голове. Называет шепотом их имена. Как тут… — Не замерз? — тихий охрипший голос. Рядом опускается молодой альфа. — Вы не должны тут находиться, — омега вовсе не пугается, словно ожидал этого. Он смотрит на Османа кратко и сразу хочет встать. Но тот задерживает его, накрыв плечо ладонью. Альфа переодет в простую одежду, которую носит прислуга, на голове убор, как у повара. В темноте его можно спутать с Бараком агой, рослым бетой. — Ты боишься меня? — Осман говорит тихо, опустив руку вниз и вдруг коснувшись пальцами его ладони. Омега инстинктивно одергивает. — Не вас, — Флорин смотрит в сторону, потом снова на шехзаде. — Что вы тут делаете? — Ты понравился мне, — произносит Осман, а Флорин аж замирает, не веря тому, что слышит. — И я знаю, что рискую, знаю, что нельзя. Омега снова хочет встать, и его снова останавливают. — Мне показалось, мы с тобой из одного теста. У меня чувство, будто я встретил родственную душу, — продолжает говорить альфа. — Встретил и не смог забыть. Скажи… ты ведь не служишь Мураду? Эмир твой господин, — шепотом. — Я сам по себе, — отвечает. — Я родился там, где был вольным, как ветер, и волю эту ничто не сломит. Ветер никому не служит, ничей он. Я тоже. Осман кратко улыбается, перестает его держать. Он откидывается спиной на ствол дерева. Альфа, кажется, начинает понимать, почему Мурад выбрал себе именно этого омегу. Раз дело не во внешности, значит, его есть за что ценить. Тогда привязанность Мурада действительно глубока, глубже, чем к простому красивому наложнику, подобному вещи. Если одна вещь портится, ее можно заменить другой, невелика потеря. Тут же… ситуация иная. — Хотел бы и я быть вольным, — произносит Осман, тоже посмотрев в небо. — Быть там, где просторы, где от тебя ничего не требуют, не принуждают быть тем, кем ты не хочешь. Я в душе поэт, не воин. — Вы пишете стихи? — Флорин забывает, что хотел сбежать, он остается, с интересом всматриваясь в профиль альфы. — Это великий дар, уметь складывать слова так, чтобы они дотрагивались до людских сердец. — Я пишу, как чувствую. — Я бы желал прочесть, — омега выдыхает с трепетом. Он на самом деле не сильно интересовался поэзией и музыкой, его больше манили к себе науки. — Однажды я подарю тебе мой сборник. Воздух становится холоднее, пахнет влажной землей и дымом далеких костров. Взошедшая луна отражается в водах речки, протекающей меж холмов, делая ее воды словно вытканными из серебра. Над миром медленно раскрывается небо — огромное, бездонное и полное звезд, которые существуют по своим неизведанным законам. Они сидят, молчат некоторое время. Между ними лежит старый плоский камень, будто граница, которую никто не решается переступить. — Может показаться, что звезды неподвижны, — произносит Флорин, глядя вверх. — Но странники уверяют, что каждую ночь они стоят уже немного иначе. — Не только странники, но и мечтатели. Остальные смотрят только на дорогу под ногами. На мирскими проблемами некогда голову вверх поднять, полюбоваться прекрасным, — поддерживает тему Осман. Омега улыбается. Он тоже чувствует, будто встретил того, кто понимает его с полуслова. И Флорин продолжает рассуждать, произнося мысли вслух. — Я всегда смотрел вверх, даже в самые темные периоды жизни, когда казалось, что выхода нет. Это добавляло сил, расслабляло — созерцание чего-то настолько необъятного, чарующего, как звездное небо. — Ты читаешь мои мысли, — усмехается альфа, повернув к нему голову. Омега рядом и правда удивительный. Они могли бы стать братьями или хорошими друзьями, если бы не обстоятельства. Ветер срывает с дерева пожелтевший лист и уносит в темноту. Флорин провожает его взглядом. И продолжает говорить. Он говорит, говорит, потом слушает. О звездах, о жизни, о судьбе, о чувстве, что он не дома, что дом его — далеко, в другом месте. И Осман тоже делится размышлениями, рассказывая, что точно так же хочет найти пристанище, в тихом уголке где-нибудь на краю мира. Хочет отказаться и от титулов, и от золота, обменяв все, что имеет, на шанс жить иначе. Не в страхе и ненависти — а в любви. В гармонии, счастье, в покое. Альфа не выбирал, кем родиться, но если бы мог выбрать, точно бы не возжелал бороться за трон. Флорин слушает его и проникается. Слушает рассказ про детство Османа, про его крепкую связь с умершими братьями, что он всегда чувствовал себя «не таким», что не хотел быть лидером и убийцей, вести армию за собой. Омега удивляется тому, насколько чутким оказался Осман, и в то же время ранимым. Шехзаде нельзя таким быть, иначе долго он не протянет. — Если Эмир станет султаном, он пообещал, что даст мне право отойти от дел, — полушепотом делится альфа. — Я выберу тихую провинцию и уеду, либо буду помогать ему издалека. Но если султаном станет Мурад… — Вы думаете, он убьет вас? — Я уверен, что убьет. Он не пожалел моего больного брата Ахмета, хотя тот не был ему соперником. Я как и любой человек просто хочу жить, — шепчет Осман очень проникновенно, и Флорину становится его жалко. Аж сердце щемит. — Я не выбирал родиться шехзаде. — Как и я не выбирал родиться омегой, — едва различимо шепчет он, напрягаясь, потому что кто-то из караульных начал идти в их сторону. — Ох… совсем я забылся. Мне нужно вернуться, пока те, кто за мной следит, не заметили. Мурада нельзя гневить, он как дикий лев, даже если приручить, он все равно может откусить тебе руку, — Флорин поспешно поднимается. — Я бы женился на тебе, если бы мог, — произносит в полголоса Осман, громче, чем все, что он говорил до этого. И вдруг становится волнительно и страшно, что его слова могли услышать. — Чушь, — омега быстро его покидает. Он хочет проскользнуть мимо янычара, который продолжает идти к дереву, ускоряется. Нужно уходить, и он почти проскальзывает, но воин внезапно хватает его за плечо. Сильно хватает. И у Флорина стынет кровь в жилах. В лунном свете он ясно видит иссеченное глубокими шрамами лицо чудовища. Шахид… Неужели его поймали?! — Отпусти, больно, — шипит омега, кратко повернувшись назад, в темноте у ствола уже никого нет. — О чем ты полночи разговаривал с Бараком агой? — недовольным голосом допрашивает Шахид, а Флорин с облегчением выдыхает. Не узнал… — Так мне уже с бетами поговорить нельзя? — Не огрызайся. — Ты не имеешь права так меня хватать, — шипит омега, а альфа ослабляет хватку. — Ты такой же слуга господина, как и я, не выше, не ниже. — Ты меня с собой сравниваешь, хатун? — Шахид наклоняется к его лицу, обдав вонючим, крепким феромоном. — Ты для него очередная дырка с ножками, я — его верный приближенный, советник и друг. Ты носик не задирай. — Так может ты меня и в постели замени, а? Тогда точно будешь главнее, — Флорин говорит это, вырвав руку из захвата. Идет в сторону повозок. — Хатун! — рычит вслед Шахид, который ненавидит, когда омеги ведут себя с ним пренебрежительно. Он бы показал выскочке его место, да только это любимый наложник господина, а не простой раб. Мурад поручил ему лично следить за безопасностью омеги. Если хоть волос упадет с его головы — отвечать Шахид будет. Зато когда интерес господина угаснет, можно будет отыграться на наглом омеге, как душе угодно. Шахид бы «скормил» его оголодавшим янычарам, отдав на пользование. После таких групповых забав мало какой омега выживет. Есть сотни изощренных способов, как наказать выскочку. Шахиду просто нужно подождать. Ждать он умеет. Флорин же добирается до крытой повозки, залезая вовнутрь и ложась, его трясет, с перепуга он даже Шахиду нагрубил. Вместо оправданий выбрал метод нападения, и это его спасло. А ведь был он в шаге от гибели — сам же по дурости смертный приговор себе подписал… Если бы Мурад узнал, что он сблизился с тем, кто смерти ему желает — Флорин бы долго не пожил. За подозрение в измене наложников карали жестоко: зашивали вместе с живыми дикими кошками в мешок и везли к морю или проливу. Испуганные животные царапали омегу, причиняя нестерпимые муки. А после к мешку привязывали камень и бросали на дно. Были и более гуманные способы, как удушение шелковым шнуром, но Флорин уверен, что для него бы избрали самый болезненный из возможных вариантов. Мурад бы не простил ему измены. Шехзаде бы простил ему даже покушение на жизнь, но секс с другим альфой — нет. А кто стал бы разбираться, что было, поцелуи, касания или что-то большее? Виновен и все. Поэтому стоит прекратить все это. Перемучится, перетерпит — потом целее будет. Не чувства должны управлять человеком, а человек чувствами. Импульсивность — признак незрелой личности. Хотя, чего Флорин может от себя требовать, если ему семнадцать лет? По возрасту ему положено быть и дурным, и наивным, но он почему-то считает, что должен быть бесстрастным и стойким ко всему, словно он — мудрый старец. Да только научиться самоконтролю — тоже нелегкий путь. И будет длиться он не один год. И как бы ни хотел Флорин быть подобным камню стоиком, пока что ему не удается управлять импульсами. ...Наутро оба шехзаде покидают лагерь, перебираясь туда, где оставили свое войско. И Флорин с облегчением выдыхает. Он трудится, помогая с новоприбывшим обозом, считает, распределяет. Но никакая работа не отвлекает его от мыслей о вчерашнем разговоре. Ночью люди по особенному искренни, вот и он открыл свою душу. Не по себе ему теперь. Он вспоминает, невольно улыбаясь, не обращая внимания на то, что за ним пристально следит Мурад. Флорин в принципе весь день его не замечает, хотя тот постоянно мелькает рядом. Под вечер омега забирается в повозку, чтобы сменить испачканную рубаху на чистую. Он роется в сундуке с вещами, как тут замечает в нем свернутую бумажку. Оглянувшись воровато, Флорин ее раскрывает. А там… выведенный аккуратным почерком стих. «Не сетуй, о сердце, что ночь разлучает две звезды: Одной велено сиять над морем, другой — над пустыней. Луна знает их тайну, но молчит под серебряным покрывалом, И ветер уносит несказанные слова дальше минаретов. Река тоскует по морю, но горы не склоняют своих вершин; Так и любовь порой рождается лишь затем, Чтобы жить не в объятиях, а в памяти небес». Омега замирает, прислоняя бумажку к губам, вдыхает запах чернил и легкий феромон того, кто это написал. Каждая строка въедается в сердце. Омега перечитывает снова и снова. Подписей нет, но он и так понимает, от кого и кому. И до того тоскливы эти завуалированные строки — что омега едва не плачет. Он долго не решается, что же делать с запиской. Но в итоге перечитывает и сжигает, бросив ее незаметно в костер во время готовки. Слова он выучил наизусть. На небе появляются первые звезды, воздух овевает прохладой, а омега смотрит ввысь. — Эй, хатун, — кто-то, не дозвавшись, трогает его за плечо, от чего Флорин вздрагивает. — Господин желает тебя видеть. Иди, мы тут справимся без тебя. Отнеси ему ужин. Омега берет поднос, вцепляясь пальцами в металлические края. Он относит это Мураду, а тот стоит посреди шатра, все с тем же немым вопросом рассматривая его потерянное лицо. — Пойди сюда, Флор. Омега слушает, подходит, он смотрит на Мурада, но словно сквозь него. — Ты заболел? — альфа притягивает его за талию близко и касается губами лба. Холодный. — Ты где витаешь, о чем твои мысли? — Господина не должно интересовать, что думает его раб, — отчужденно произносит омега, он не настроен на близость. Никак. — Раньше ты рабом себя не считал, — припоминает ему шехзаде, поглаживая по лицу, а затем повернув за подбородок к себе. Заставляет посмотреть в глаза. — Что с тобой произошло? Ты на меня и не смотришь. Не зли меня, в глаза смотри. Этой ночью ты останешься подле меня, хочешь ты этого или нет, — альфу раздражает то, что омега словно не с ним, не тут. Он чует нутром, что тот отдаляется от него. Между ними вновь растет преграда. — А я и не хочу, — сглотнув, выдавливает Флорин, не может он себя заставить после того, что было. — Простите меня, я устал за день, могу ли я пойти прилечь? Не спал совсем… — Спать ты будешь тут. — Господин. — Флор, — Мурада лишь сильнее заводит его жалобный взгляд, полный непрошеных слез, его дрожь, слабый запах сандалового дерева. Кажется... в его аромате присутствует нечто чужое. Следы феромона альфы. Но запах мог увязаться даже от случайного касания, а в лагере полным полно альф… Но секундной мысли о том, что этот омега может посмотреть на другого, хватает, чтобы вскипеть изнутри. И о чем он думал, когда брал избранника с собой в поход?! — Ты только мой, слышишь? — ревниво процеживает сквозь зубы. Мурад силой прижимает его и впивается в шею. Целует, оставив краснеющий след. — Не смей даже смотреть, даже думать… Ты предназначен мне судьбой. — Я не признаю такую судьбу, я… — вырывается у него против воли. — Примешь. И меня примешь, и детей от меня. Мурад подхватывает его на руки, роняя после этого на низкое ложе. Феромон его заполняет пространство. Альфа дышит сбито, сразу начиная лапать его, целовать, дергать за ткань, пытаясь развязать пояс. Флорин невольно пытается вырваться — он не хочет, но в то же время от горячих поцелуев и жадных рук, тело начинает пылать. Омега ненавидит себя за это. Он понимает, что секса не избежать, ему нужно просто дать Мураду то, чего тот жаждет — а потом забыть. Но в памяти снова всплывают строки из послания, полученного от Османа. — Я не смогу. — Да что с тобой? — Мурад отстраняется, чтобы посмотреть ему в лицо. Его наложник давно уж ему не противился. Но альфа сильно возбужден, и никакие мольбы его не остановят, он целует его в губы, с языком, проникает в рот, властно и ненасытно. И омеге приходится ответить. Флорину все жарче, внизу он намокает и чувствует, как выделяется природная смазка большой порцией. Нет… Ну почему именно так, именно с ним? Омега едва не хнычет от двойственности, тело хочет одного, душа — требует другого… — Нет, пустите, я пойду! — Не зли меня, Эльфинур, ты уже мой омега. Отказывать не смеешь. — А то что? Убьете, как брата Каиля? — он не пугается ничуть, ни его свирепого вида, ни едкого феромона, выедающего легкие изнутри. Он словно знает, что единственное, что с ним сделает Мурад, это придавит своим весом и поспешно овладеет, вжимая в ложе. И от мысли этой ему вовсе не противно… хотя должно быть. Должно. — Ты забываешь, кто перед тобой, — альфа шумно дышит. В его руке оказывается кинжал, вынутый из ножен. Мурад его кончиком проводит по щеке омеги, едва касаясь, и останавливается под подбородком. Флорин невольно задирает голову, пытаясь уйти от острия. — И даже так ты предпочтешь смерть? — Мой господин, — Флорин сглатывает, сбито задышав, когда лезвие опускается ниже. Альфа ведет им по груди, то тонкой рубахе. И вниз. И в районе живота вдруг поддевает ткань и резко разрезает — почти до самого верха, оголяя грудь. И видит, как на белой коже выступает алая кровь — случайно задел, поцарапал. Мурад тут же отбрасывает кинжал со звоном, припадает губами. Ведет по царапине языком, слизывает и пьянеет. — Ты изводишь меня, — говорит Мурад снова хрипло, задевая языком затвердевший сосок. Флорин противиться не может. Ни ему, ни себе. Он сдается необузданному вожделению. И даже когда альфа раздевает его, он не говорит больше “нет”. Он хочет. Флорин вдыхает его запах и ощущает, как горит. Ему жарко безумно, ему не хватает воздуха, особенно когда Мурад спускается поцелуями к его паху. Что он творит? Флорин отдается ощущениям, просто откидываясь назад, на подушки и выгнувшись. Затыкает себя рукой. Альфа целует его живот, пах, впиваясь пальцами в мягкие бедра. Целует их внутреннюю сторону, он словно под дурманом, хочет его касаться везде, целовать между ног. Мурад никогда не творил подобного с другими омегами, это его должны ублажать, а не он. Но под действием сильного желания, кружащего голову, он делает, что хочет здесь и сейчас. Лизнув член омеги, альфа приподнимает его за таз и припадает губами прямо туда, к истекающему смазкой анусу. Его горячий язык проходится широко, снова и снова. Мурад прикрывает глаза, он впивается пальцами в бедра до синяков, силой держит, не позволяя сдвинуть ноги. Омега изгибается, широко распахнув глаза от шока и новых ощущений — он ярко чувствует, как шехзаде, наследник великой империи, проникает языком туда, куда должен входить только членом. Мураду нравится раскрывать его таким способом. Так он еще лучше чувствует его дрожь и пульсацию, а вкус и запах туманят голову, заставляя желать этого омегу до безумия сильно. Альфа сам не осознает, что именно он делает под натиском похоти. Он вылизывает омегу, входит в него языком. И когда Флорин начинает содрогаться, он наконец отпускает его, устраиваясь между ног. Приставляет член и рывком входит, сразу на всю длину. До упора. Флорин вскрикивает, через секунду из его члена на живот и грудь брызжет омежья сперма. Он дрожит от оргазма, а Мурад не двигается, наслаждаясь тем, как сжимается дырочка, натянутая на его крупный член. Когда пульсация становится реже, альфа начинает движения, сразу резко, ненасытно. Мурад целует его и ловит невольные стоны, он наконец добивается, чего хотел: омега хоть на миг, но принадлежит ему от и до. Лицо его искажает удовольствие, глаза полны влаги. На губах капля крови — Флорин сам себя укусил. Мурад зализывает его раны, продолжая грубо прижимать его и входить раз за разом до упора. Альфа лапает его, трогает, его руки, кажется везде. Флорин ни о чем не может думать, его хватает лишь на стоны и навязчивое желание, чтобы это наслаждение никогда не кончалось. Он принимает в себя член, слыша похабные звуки шлепков, чвоков от обилия смазки. Ему очень хорошо. Очень. И Мурад упивается не меньше, пьяный от привкуса его крови, от вида слез и того, как омега закатывает глаза, раскрывая покусанные губы. Никто из них даже не пытается сдержаться, учитывая, что они в военном лагере и их могут слышать. Заканчивают они одновременно. Мурад вталкивает член поглубже и изливается внутрь, желая закрепить там свое семя. Он хочет зачать дитя. Именно с ним. И Флорин чувствует это в полной мере, ведь после первого захода альфа его не отпускает. — Ээй… я же устал, — омега, немного придя в себя, хочет уйти, он переворачивается на живот, пытаясь дотянуться до одежды. Но Мурад наваливается сзади, прижавшись пахом к ягодицам, потираясь о голую задницу вновь твердым членом. — А мы не закончили. — Господ… и-ин, — заикается, его голос меняет интонацию, переходя в стон, потому что альфа вновь входит в переполненную спермой дырочку. Мурад прижимается, жарко дыша ему в висок. — Теперь я хочу тебя еще сильнее, — сказав это, шехзаде продолжает его иметь… И длится это дольше обычного. Мурад словно озверел, но что его так спровоцировало? Лежа с ним рядом после секса, Флорин все понять не может: почему шехзаде вдруг накинулся? Неужто… почуял соперника? Понял, что омега ускользает из его рук и решил удержать его таким способом? На грани сна и яви Флорин понимает одно: ему не вырваться просто так из его лап. Пока сердце жестокого господина бьется, он вынужден будет принадлежать ему. И по настоящему освободится он тогда, когда Мурад перестанет дышать. Но хочет ли Флорин его смерти на самом деле? «Нет», — шепчет сквозь сон, погружаясь в сладкое забвение.

***

Три недели спустя

Позади остаются десятки разоренных деревень, подожженных городов. Анатолийцы, стянув силы, дважды пытались напасть, и обе битвы проиграли. При этом потери среди людей Мурада минимальные. Флорин убеждается, что альфа этот и правда хорош в военном деле, это и впрямь его стихия. Империя многое потеряет, если шехзаде покинет этот мир. Было бы прекрасно, если бы братья примирились, и общими усилиями вели борьбу за возвращение земель, занимались управлением сообща, а не мечтали избавиться друг от друга. Но увы… это невозможно. Султаном станет один — другие или обратятся в бегство, или будут гнить в земле. И Флорину все чаще в голову приходит мысль, что Мурад был бы неплохим правителем. Ему бы толковых советников, которые сдерживали бы его безумие в рамках, и тогда империя бы расцвела, разрослась вширь. Он бы вошел в исторические летописи на века, как завоеватель. Есть в Мураде то, чего нет в его братьях: он идет к цели напролом, игнорируя преграды. Но сможет ли альфа в будущем сдержать кровожадность, или с приумножением побед он станет еще самоувереннее, вознесет себя над остальными, возомнив себя Богом? Вседозволенность портит людей. Большая власть способна лишить человечности. Не приумножатся ли его плохие качества? Или наоборот, с возрастом Мурад станет мудрее и спокойнее? Все зависит от обстоятельств и от людей, которые будут его окружать. За недели, проведенные в пути, Флорин научился разделяться надвое, переключаться между обязанностью и желаниями души. Он приспособился отключать разум, когда находится в шатре Мурада. Он почти себя не винит за то, что делит с ним ложе. А ощущение несмываемой грязи прячет под слоями из оправданий — мол, выбора нет, хочешь жить — терпи. А письма от Османа приходят и приходят. Красивые стихи все меньше трогают сердце, яркая вспышка влюбленности угасает под грузом увесистого «нельзя». Да, Флорин все еще хочет его увидеть, поговорить с ним вживую. Но он понимает головой, что это ни к чему не приведет. А мечты о крепкой семье с ним, с любимым, все чаще сводятся к реалистичному сценарию, где Флорин не единственный — а один из супругов-наложников. Где Осман со временем, как натура тонкая и эмоциональная, охладевает к нему, зажигается новой страстью. Где Флорин борется с другими омегами за его внимание, плачет, страдает. Нет. Такой судьбы он себе уж точно не желает. Да, с Мурадом его ждет приблизительно то же самое, но отличие в том, что омеге будет все равно, когда его место займет другой красавец. Страдать Флорин уж точно не будет, бороться — и подавно. Он наоборот будет наслаждаться тем, что его наконец оставили в покое. Любить шехзаде — означает, обрекать себя на боль. Если и создать семью, так с тем, для кого он будет единственным. Где не будет второго, третьего супруга, не будет рабов-наложников. — Эльфинур хатун… — тихо зовет его слуга-омежка. — Да, Эсме? — он отвлекается от дум. — Приходил Абар ага… Он… передал, — тот быстро тычет в руки Флорина свернутую бумажку. Понятно, от кого. Абар ага — янычар, перешедший на сторону Эмира, а, значит, служащий и Осману, именно он передает тайные послания от шехзаде. — Спасибо. Не говори никому… — Что вы, я вас не предам, — кивает омежка, а Флорин снимает с ушей серьги и вкладывает в руки слуги. — Они из чистого золота, это тебе за верность. — Благодарю, — у слуги засияли глаза, тот с радостью принял подарок, спрятав серьги, чтобы никто не видел. — В будущем ты получишь намного больше, Эсме. Оставайся таким же, и я тебя не обделю. Слуга кланяется слегка, а после уходит, оставляя Флорина одного стоять у повозки. Омега воровато осматривается, никто ли из воинов не смотрит в его сторону. Мурад уехал еще утром — и прибудет нескоро. Он взял с собой лишь пару сотен лучших воинов, их цель — новая крепость. Поэтому Флорин позволяет себе расслабиться. Отвернувшись, он разворачивает маленький свиток, перевязанный шелковой ленточкой. «О луна моего сердца, отчего небо избрало нам разные пути? Я вижу твой свет каждую ночь, но не смею коснуться его рукой. Ветер проходит мимо твоего окна — счастливец, Ему дозволено играть твоими волосами, Мне же достается лишь тоска, что тяжелее кольчуги воина. Если бы я был росой на лепестке розы, Я встретил бы утро на твоих ладонях; Если бы я был звездой, То пал бы с небес, чтобы осветить твой след, О, Эльфинур, мой Флорин… Но я всего лишь странник, ведомый судьбой, А ты — сад, окруженный высокими стенами. И потому я прошу лишь об одном: Пусть однажды ночь станет столь милостива, Что позволит мне склониться к твоему лицу И оставить на твоих устах поцелуй, Который я храню в сердце дольше, чем жизнь хранит дыхание». Он касается бегло губ, бегая взглядом по строкам. Каждое послание он зачитывает наизусть, чтобы потом уничтожить. О, как же красивы слова Османа, и как же приятно их от него получать! Флорин улыбается, а сердце трепетно стучит. Он так увлекается, что не замечает подошедшего сзади альфу. — Что это у тебя, хатун? — голос Шахида аги как гром средь ясного неба. Флорин подскакивает, но не успевает он спрятать послание. Альфа вырывает бумагу из его рук. — Это… Я нашел это, валялось тут! А ты… выбрось, там бред какой-то, — бледнеет омега. — И поэтому ты улыбался, как дурачок? — Шахид хмурится, развернув свиток, бегло проходится взглядом, цепляясь за имя омеги. Любовное послание! Вот тут-то и пришел конец наглому выскочке, — думает альфа, удовлетворенно усмехнувшись. — Отвечай. От кого оно? — грозно. — Ты знаешь, что ждет блудников, посмевших обманывать великого шехзаде?! — Говорю же, валялось! — скалится в ответ Флорин. — Подбросили! У меня по-твоему, мало недоброжелателей, которые хотят меня подставить? Например, ты. Ты же сам это и написал, признайся, это тебе я поперек горла! — пытается выкрутиться, но Шахид жестко хватает его за предплечье, впившись пальцами в кожу. — Ты кого хочешь обмануть, хатун? Отвечай! — Я отвечать перед шехзаде буду, — задрав нос, шипит омега. — Он рассудит. — Тогда по приезду я это ему покажу, — альфа отпускает его, толкнув. — Ты не отвертишься, хатун, не думай, что тебя помилуют. Эй, стража! Следить за ним в оба. Пусть до возвращения господина из повозки не выходит! Сбежит — с каждого шкуру спущу, лично! Поняли?! — Да, ага! — отвечают несколько янычар. Флорин бросает на Шахида злостный взгляд, ему приходится залезть в повозку, его трясет, как от внезапно накатившего мороза. Омега ругается под нос, швырнув подушку. Ну как же так! Как он мог так оплошать?! И почему Шахид оказался в лагере, когда как каждый раз он неизменно сопровождал шехзаде?.. Омега сдерживает эмоции, стараясь взять себя в руки, выровнять дыхание. Рано делать выводы. Он выкрутится, придумает оправдание. Письмо не подписано, оно без печати, а по почерку Мурад не определит, кто же автор столь изящных строк. Флорин скажет, что любовное послание подбросили. Мол, это омеги из гарема подговорили слуг, чтобы насолить сопернику, избавившись от него. И хорошо, что Флорин сам не писал ответных писем. Было бы намного сложнее оправдаться, если бы Шахид поймал его за написанием послания для Османа. Тогда это был бы бесповоротный крах. А так… Но что, если альфа не поверит? Как его убеждать? Использовать омежьи чары и в постель затащить, а там доказать свою невиновность? Секс — лучший способ примириться с Мурадом, это Флорин давно понял. Тогда остается дождаться возвращения шехзаде, а дальше он будет действовать по ситуации. И ожидание — самое мучительное из всего. Ведь каждая минута длится, как сутки… Омега ждет и ждет, прислушивается к голосам снаружи, к шуму, крикам кружащих коршунов. Тревога нарастает, но он словно не за себя боится — беде быть, но не с ним. И вскоре неясное предчувствие оправдывается. Слышатся крики, лязг. Это не бой, нет, вернулись воины. Кажется, они рано, ведь они должны были вернуться на следующее утро. Значит, что-то пошло не так. Флорин выглядывает, отодвинув в сторону оббивку из плотной ткани в сторону, но отсюда ничего не видно. Он замечает, что к повозке бежит его слуга. И тот взволнован сильно, его темные глаза круглы от испуга, а лицо бледное. — Там, там! Беда! — Что же случилось? Говори, почему они вернулись рано? — Шехзаде ранен, о Аллах! — Который?.. — Наш! Наш господин, шехзаде Мурад, его ранили, засада была! Стрелой его пронзили! Стрелой! — Да как же стрелой, если он был в доспехах?! — Флорин вскакивает, в моменте ему вовсе не радостно. — Он жив? — Жив, говорят! В шатер его унесли… — Эсме сбито дышит, осматриваясь перепугано назад. — Но стрела, говорят, отравлена была… Омега сжимается весь, внутри все скручивает неприятно, в груди — холод. Нет ни предвкушения освобождения, ни улыбки. Он, замерев, смотрит на алеющий закат. А небо багровеет — словно небосвод залит кровью. Кровью жертв жестокого шехзаде. Кажется, миг — и горизонт раскроется, обнажив проход прямиком в преисподнюю. Туда, где для души Мурада давно уготовано место. — Аллах милосердный, смилуйся, огради нас, грешных… — молится тихо Эсме, а Флорин не отводит взгляд от кровавого заката.