Эльфинур Султан. Восхождение

Отряд Мурада движется вдоль опушки леса. Они планируют добраться до города к вечеру, а там их уже поджидают подкупленные люди, которые откроют им главные ворота. Изобретать не пришлось: в этом мире всегда будут людишки, готовые за монеты продать и страну, и семью. Сам шехзаде едет впереди вместе с несколькими телохранителями. На сей раз Шахида он оставил в лагере на случай нападения врагов, чтобы тот смог организовать защиту и позаботился о главном, о безопасности Флорина. Первую стрелу никто даже не замечает. Она вылетает из густого кустарника и с глухим ударом впивается Мураду в левое плечо. Конь резко шарахается в сторону. Одновременно из леса срывается целый дождь стрел. — Засада! Всадники закрывают Мурада щитами. Несколько человек бросаются к деревьям, но нападавшие уже отходят. Они появляются на мгновение и снова исчезают среди стволов, словно заранее знали, где пройдет отряд — и целью было именно покушение. Шехзаде удерживается в седле всего несколько секунд. Затем рука слабеет, поводья выскальзывают из пальцев, и он едва не падает на землю. Его вовремя подхватывают. — Не трогайте стрелу! — кричит один из старших сипахов. Четверо воинов помогают ему слезть и укладывают на плащ, натянутый между копьями. Отряд быстро сворачивает обратно к лагерю. Позади еще слышны крики, это десяток сипахов кинулись ловить нападавших. Но те будто под землю ушли — никого нет… Когда носилки вносят в лагерь, вокруг уже собираются воины. Лицо Мурада становится необычно бледным, дыхание тяжелое, на лбу выступает холодный пот. Его сразу вносят в шатер. Лекарь велит принести крепкое вино, горячую воду и уксус. Двое помощников удерживают раненого. Стрелу извлекают одним быстрым движением. Мурад приходит в себя лишь для того, чтобы стиснуть зубы и снова потерять сознание. Главный лекарь, седой человек с длинной бородой, внимательно рассматривает древко. Подносит наконечник к свету лампы, затем осторожно касается его куском ткани и морщится. — Стрела отравлена. Рану сразу промывают вином и уксусом. Лекарь велит раскалить железный нож, которым позже прижигает кровоточащее место. От горящего угля шатер наполняется дымом. После этого лекарь растирает в ступке высушенный чеснок, полынь и листья подорожника, смешивает их с медом и накладывает густую повязку. Затем дает приготовить питье из уксуса, воды и настоя трав — иных средств у него нет. — Если яд слабый, Аллах даст ему силы пережить эту ночь. Если сильный… ничто его не спасет. Мурад приходит в сознание вечером. Едва открыв глаза, он подзывает к себе Шахида. — Кто?.. — Я нашел предателя. Он сдал наши планы анатолийцам, а те устроили засаду. Не откидываю версии, что это покушение устроил ваш брат. Я лично допрашиваю изменника. Он скоро начнет говорить, он все расскажет. — Ха-ах, — стонет глухо, альфа плохо контролирует тело, его мутит, перед глазами плывет. — Позже… разберусь, — хрипло, сквозь зубы. — Флорин… где? — Господин, — Шахид хмурится. — Вы должны кое-что знать о нем. — Веди его. — Но сначала я… — Потом, — настаивает Мурад, откинувшись на подушки. Он почти не чувствует левую руку, и это его беспокоит. Но он не осознает, что может умереть. Его часто ранили — и боль для него ничто. Шахид же, сжав челюсти, склоняет голову. Воину приходится приказать позвать омегу. О письме он расскажет потом, когда господин придет в себя. Флорин заходит в шатер, поморщившись от резкого уксусного запаха. Он впервые видит Мурада таким… ослабленным, уязвимым. Омега подходит, садясь у изголовья. Он стирает ладонью капли пота с его лба — а тот уже горячий. Флорин рассматривает повязку, пропитанную мазью, и все думает: а поможет ли это? Состав яда редко был известен наверняка. Обычно использовали растительные токсины: аконит, чемерицу, белену, иногда смешанные с ядом змей. Настоящих противоядий нет. Лекари в таких случаях старались как можно быстрее извлечь стрелу, промыть рану, прижечь ее и накладывали травяные повязки, надеясь остановить распространение «яда» по телу. А дальше вся надежда на везение. Флорин берет платок и прикладывает ко лбу альфы, он напряжен сильно, ведь коршун Шахид дырявит его взглядом, следя за каждым движением рук. — Флор, — хрипло выдавливает Мурад. — Ляг рядом. — Господин мой, он не достоин, вы не знаете, что случилось, — вмешивается его верный пес. — Выйди, Шахид. Все выйдите… оставьте нас, — приказывает шехзаде, а его слуги не смеют ослушаться. Флорин ложится сбоку от него, прижавшись щекой к здоровому плечу. Он сам не знает, что чувствует, но внутри его трясет, дыхание поверхностное, частое. Омега тревожится, ну что же будет? Его гибель ведь будет значить для него свободу? Или он перейдет в следующие руки как трофей? Если Мурад умрет, Шахид это так не оставит, он отыграется на Флорине, превратив его жизнь в ад… Пока шехзаде жив, никто его не тронет. Но что будет, если?.. — Не умирай пока, рано ведь… рано, — произносит омега сквозь душащий ком. — Как это случилось? — Осман, это его рук… дело, — выдавливает альфа, но сил ему хватает, чтобы приобнять омегу, прижав ближе. — Он мстит за братьев. — Но вы же не имеете отношения к гибели Ахмета? — Это был приказ Турхана. Я расплачиваюсь за его грехи. — О… Аллах, — Флорин сглатывает, сжавшись. — Я не умру, не бойся. Это не в первый… и не в последний раз. Мураду и впрямь кажется, что омега этот переживает за него. Именно за него, а не за свою безопасность после его кончины. Альфа на миг верит, что он хоть кому-то в этом бренном мире нужен. Нужен по-настоящему — и дорог. И этот кто-то — его пара, Флор, дивный омега, родом с Валахии, с деревушки на берегу Дуная… И так ему становится спокойно, как давно не было. Мурад упивается этой ложью, и она придает ему сил. Альфа погружается в сон, а вот Флорин заснуть не может, терзают его мысли о том, что делать дальше. Нужно бы оружие хоть какое-то найти… если напасть неожиданно, то даже такому великану, как Шахид, можно перерезать глотку. Омега осматривается — и находит кинжал, принадлежащий Мураду. Он присваивает его себе, спрятав за поясом. Надо бы еще найти… В который раз Флорин сожалеет, что не научился хорошо управляться с саблей. Да, он что-то умеет — но против опытных воинов долго не выстоит. Позже лекарь меняет повязку, нанося на рану новую травяную мазью. Мурад же продолжает спать — на деле пребывает в полудреме. Ночью Флорин остается с ним один. Пробует заснуть, все время держа руку там, где припрятал оружие. Но как только прикрывает глаза — слышит тихий-тихий шум. В шатре кто-то есть. И этот кто-то крадется, передвигаясь так, что стража снаружи не услышит. Флорин не двигается, приоткрыв глаза. В свете одинокой свечи он различает образ невысокого, но крепкого беты. Это ведь Абар ага! Тот, что послания Османа ему передавал! Не успевает он моргнуть, как ага обнажает продолговатый кинжал — лезвие блеснуло, отразив свет дотлевающего пламени. Абар кидается на Мурада. Добить хочет. Но Флорин, не думая, вскакивает, бросаясь напротив. Сам тоже выхватывает из-за пояса кинжал — и его силы хватает на то, чтобы свалить бету с ног. — Не смей! — кричит Флорин, получая кулаком по голове. Аж в глазах темнеет. — Уймись! Хатун! Убийца и его пырнуть пытается, вот только омега чудом уворачивается. Они борются, барахтаясь на земле. Флорин размахивает оружием, не понимая, в какой момент лезвие входит по рукоять в брюхо беты. Тот напоролся сам. Случайно. Омега вытаскивает и уже намеренно пытается нанести удар, не замечая, что в шатер на их крики сбежалась охрана. Второй раз Флорин попадает по горлу. Неглубоко — но кровь брызжет на него, на ковры. Их разнимают янычары, обезвреживая нападавшего. Флорин же встает, пошатнувшись, крепко сжимая в руке кинжал Мурада. Он осматривается — вокруг полно воинов. — Он хотел убить шехзаде! — вдруг хрипит Абар. — Я защищал господина… кха… он хотел ему горло! Кха… — кашляет кровью, падая на колени. — Наоборот было, он напал! — кричит в ответ Флорин, но кому же поверят, ему или янычару, которого давно все знают, как преданного воина? Шахид верит Абару. — Этот омега… предатель… он служит врагам! — выдавливает бета, пытаясь руками зажать раны. — Я верен шехзаде, я его возлюбленный! — Молчи, хатун, ты доигрался, на сей раз никто тебя не спасет, — злой Шахид надвигается на него, а Флорин мысленно целится окровавленным кинжалом ему в горло. Он вспоминает, что это чудовище сделало с Ясмином, и это придает храбрости. Шахид не успевает даже коснуться его, как звучит голос Мурада: — Не трогай. Все поворачиваются назад, а шехзаде сидит на ложе, изнеможенный, но злой. Пробует встать, но сил нет. Тогда Мурад, превозмогая боль и слабость, прилагая усилия, таки встает. Пошатываясь, подходит к ним. К Флорину. — Я все слышал сквозь сон, — выдавливает шехзаде. — Абар напал. Флорин спас мне жизнь. Где вы… где каждый из вас был, когда в Мой шатер так просто пробрался убийца?! Я тебя спрашиваю, Шахид! Отвечай, чем ты был занят?! Почему жизнь мою вынужден защищать омега? Тогда вы все мне на что? — Простите нас, шехзаде! — несколько воинов падают на колени, Шахид тоже склоняется низко. — Простите нас, мы виноваты! Больше не повторится! — А больше и не надо, — рычит Мурад, был бы здоров — разорвал бы каждого. Шатаясь, хрипя, альфа поворачивается к Абару. Но увы, тот уже лежит на ковре, в предсмертных конвульсиях. Кровь покидает его тело, а вместе с ней душа. Флорин в ужасе, он едва дышит, тараща глаза на тело беты. Он убил. Он снова убил. И если первый удар был случайностью, то второй он сделал намеренно. Флорин своими руками свершил казнь предателя. Он давит подступающую истерику, поворачиваясь на Мурада, смотрит перепуганными, наполненными слезами глазами. А альфа… восхищается им. Мурад смотрит и отмечает, что чужая кровь на одежде очень ему к лицу. Ничего прекраснее он в жизни не видел. — Мой Флор, — протягивает руку, чтобы стереть брызги с его щеки. — Ты не ранен? — Не знаю, я… не… — Флорина трясет, он не может поверить, что убил человека. — Позовите лекаря. Пусть осмотрят его. А этого… унесите и выбросьте шакалам на съедение. Могилы он не достоин, — хрипло выдавливает Мурад, чудом держась на ногах. Шехзаде помогают лечь обратно. Прибегает лекарь, он осматривает Флорина, находя несколько мелких порезов, которые обрабатывает мазью. Серьезных ран, благо, нет. Это чудо, что он остался цел, при этом лишив жизни хорошо подготовленного воина. Удача на сей раз на его стороне. Только вот Флорин не может успокоиться, сидит, как в тумане, раскачиваясь туда-сюда, обняв согнутые в коленях ноги руками. Он смотрит в одну точку. — Ты привыкнешь, — слышит голос Мурада. — В первые разы трудно. — Я не хочу убивать, — жалобным тоном выдавливает омега, он не сдерживает всхлипа. — Иди ко мне, — зовет альфа, и Флорин слушает. Ложится рядом, уткнувшись в горячую грудь. Марает ее слезами. Тонкие плечи раз за разом содрогаются от рыданий. Ему невыносимо. Но запах альфы с каждым вдохом успокаивает. Флорин жмется, как слепой котенок к кошке в поисках тепла. И он находит то, что искал. Мурад обнимает его, целует в макушку. Альфа осознает: омега этот на его стороне. Флорин защищал его, не побоявшись, а ведь мог отдать в лапы смерти. Но не отдал. Мурад убеждается в правильности своего выбора. Его чувства крепнут еще сильней, они охватывают его полностью, впервые за годы он начинает доверять. Временное облегчение проходит. Его настигает жар. Альфа проваливается в полубред, он видит странные сны, видения о прошлом. Невольно возвращается во времена, куда не хотел бы возвращаться. Было ли в жизни его хоть что-то хорошее, кроме побед в бою? Или жизнь его — непрерывная борьба за выживание?.. А ведь давно это началось… ...Когда родился шехзаде Мурад, папа его был рад поначалу. Турхан добивался этого долго, пусть и забеременел он обманным путем, подлив султану зелье. Повелитель, едва взглянув в лицо новорожденному сыну, так и переменился. Где ж было видано, чтобы у младенца были такие черные очи? Он будто демона в нем увидел, силу нечистую. Баязид не мог отделаться от ощущения, что раз зачат ребенок был под влиянием чар, то и родиться мог шайтан в людском теле. В те времена Баязид к Турхану полностью охладел — любил он уже молодого Махфируза, доброго, кроткого, не властолюбивого омегу, полную противоположностью Турхана. Последний от этого страдал безмерно. Толку от того, что у Турхана трое детей, если султан все равно на него не смотрит?.. Мурад появился в темные времена, в месяцы, когда личность его папы ломалась и обретала новые черты, когда любовь к султану вытесняла любовь к золоту и власти. И, быть может, потому папа сына невзлюбил. К двум старшим отношение было иное, так как рождены они были в спокойные годы. А с появлением Мурада жизнь Турхана будто скатилась в бездну. Страдания, слезы, проклятья… Позже папа его был занят, сначала борьбой за Баязида, потом борьбой за статус в гареме. Турхан попутно заботился о воспитании своей главной надежды — Орхана. Не до Мурада ему было. Мурада в его жизни не существовало. Первые лет пять альфа не помнит, но кажутся они ему холодными и одинокими. Да, были няньки, были кормильцы, слуги, изредка мелькал отец. Но главного человека в жизни каждого ребенка — омеги-папы — не было и близко. Не знал он ни любви, ни заботы. Никто не утешал его, слезы не утирал. Никто не учил нежности, человечности, доброте. Был он сам по себе. До тех пор, пока во дворце не появились новые слуги, а среди них — молодой омега родом с Измира по имени Икрималь. Икрималю сразу полюбился любознательный малыш. Омега этот был сам из многодетной семьи, родители послали его служить при дворце: а потому с детьми он управлялся хорошо, ведь был у него такой опыт. Икрималь нашел подход к Мураду. И благо, омегу назначили прислуживать шехзаде — и с тех пор стали они неразлучны. — Будь у меня ребенок, — говорил омега. — Я бы хотел, чтобы им был ты. — Но разве ты не мой папа?.. — О, нет, папа твой — Турхан Султан, я же слуга, но это не мешает мне любить тебя, как своего сына. Мал тогда был Мурад, но он запомнил эти слова. Он много чего помнил и помнит до сих пор. — ...А Измир — далеко? — О, не совсем, добраться можно, и по воде, и по суше, — рассказывал Икрималь. — Город этот древний, имел он название Смирна. Сотни раз его разрушали, и ровно столько же он восставал из пепла. Он прекрасен, берега его омывает море, шум его слышен даже на самом высоком холме. Белокаменные дома, мощенные улочки, десятки народов, языков, культур, религий, все это переплелось в одном месте. Я очень скучаю по дому, но бросить тебя и службу не могу… Однажды я вернусь туда, буду жить там, где мои братья и родные. — Тогда я тоже хочу там жить! Возьмешь меня с собой? — Когда ты вырастешь и станешь достойным шехзаде, ты сможешь поехать туда, как наместник санджака. Управлять будешь. А я буду навещать тебя в твоем дворце. — Тогда я построю для тебя дворец на самом высоком холме, папа, — ребенок прислонялся, и в ответ неизменно получал теплые объятья. — Я не папа тебе, мой господин… — смеялся Икрималь, и смех его колокольчиками прокатывался по длинным коридорам Топкапы. Многому научил его Икрималь. Говорил и о ценностях, о любви, о семье, о вере. Был он ему близок как родитель или старший брат. Так Мурад рос, и с каждым годом все реже смотрел в сторону Турхана с надеждой, что тот обратит на него внимание. Ему было достаточно Икрималя и нескольких слуг. Да, обида на родителей в нем никуда не девалась, она лишь крепла. Другие братья его обижали — все у них получалось лучше. И в науках успешны, и с саблей управлялись лучше. На их фоне Мурад был слабым, никто не воспринимал его всерьез, никто не думал, что из него может вырасти хороший наследник. В особенности донимал его Орхан. Дружны они не были, старший любил в шутку задирать младшего, Мурад же в ответ злился. Он слишком всерьез воспринимал детские игры. И слишком близко к сердцу — проигрыши и сравнения не в его пользу. С ранних лет пытался он быть лучше, чем братья. Хотел обратить внимание родителей, чтобы отец наконец похвалил, а папа заметил. Но на фоне талантов Орхана любые его усилия были бесполезны. Потому что Орхан все равно оказывался лучше. Так о формировалась в нем озлобленность. Единственной отдушиной был Икрималь. Только он хвалил его за успехи, поддерживал, лишь он один пророчил ему великое будущее, часто говоря о том, что Мурад станет сильным воином и займет трон. Икрималь в него верил. И верил даже тогда, когда сам ребенок терял всякую надежду. Так шли годы, дети Баязида росли. Орхану было уже семнадцать, пора ему было отбывать в санджак и заводить собственный гарем. Одиннадцатилетний Мурад тоже хотел поскорее вырасти. Одно его печалило — Икрималь, который много лет верно служил династии, наконец получил «вольную»: позволено ему было выйти замуж и уехать в дом мужа. — ...Но обязательно ехать? — Джихан ага хороший человек. Не забыл он меня спустя годы, и я его не забыл. Он был первой моей любовью, — рассказывал мечтательно Икрималь, и большие глаза его сияли. Сам он тоже распустился, как цветок по весне, от новости о том, что его выдадут замуж за любимого. — И буду я жить в Измире, детей наконец рожу. Если альфочка будет, в честь тебя назову. — Но Измир, это так далеко, я не смогу приезжать часто, чтобы тебя навестить, — он даже ревновал его внимание к несуществующим еще детям, думая, что родных кровинок Икрималь будет любить и лелеять больше. — Не долог час, и ты в санджак поедешь, а там попроси отца, чтобы отправили тебя поближе к Измиру. И будем видеться хоть каждый день. Мурад поначалу недоволен был, что родной человек покидает стены дворца. Но потом подумал, взвесил все и решил, что так будет лучше. Юность Икрималя прошла в услужении, но ведь и он заслуживает семейного счастья. И раз уж подвернулся случай, пусть выходит за любимого. Только шехзаде решился отпустить, как возникла другая проблема. Орхан давно уже засматривался на хорошенького, симпатичного омегу. Нравилась ему и внешность Икрималя, и стойкий характер. Хотел шехзаде попросить у папы, чтобы тот отдал ему того в гарем. Но не успел: оказалось, Икрималь скоро будет обручен и уедет в родной город. Не привык Орхан, что что-то идет не по его воле: он был разбалован вседозволенностью и не желал отпускать омегу. Подошел он тогда к Икрималю, заявив о желании взять его в гарем. Но… омега вдруг от такой чести отказался, чем оскорбил шехзаде. Орхан не любил просить, не любил ждать, он брал то, что ему нужно. Так он поступил и с Икрималем. Затянув его в покои, возжелал взять его силой. Омега отбивался, ругался, кричал, но силы были неравны. Тогда услышал его крики Мурад и побежал к двери. Слуги заходить не смели, Орхан запретил ему мешать. Мурад же пытался снова и снова выбить дверь, а уши резали душераздирающие крики Икрималя, который сопротивлялся насильнику и просил прекратить, взывая к Аллаху. Кричал и кричал, пока внезапно голос его не оборвался. Орхан, которому не нравилось, что омега поднял столько шума, ударил его несколько раз по голове. Да так, что Икрималь потерял сознание. Закончив насиловать, Орхан поднялся и оставил омегу всего в крови, в порванной одежде на полу. Тогда и ворвался наконец Мурад. Шехзаде кинулся к Икрималю, но было поздно. На лице его навеки застыла гримаса боли, губы распахнуты в немом крике, в глазах — слезы. Изо рта, из носа две тонкие струйки крови. Икрималь больше не дышал. Для Мурада это стало сильнейшим ударом. Он не мог вытерпеть горя. Сорвался, убежав к султану, молил его наказать Орхана, но Баязид отмахнулся: жизнь простого слуги ничего не стоит, мол, раз шехзаде его убил, значит, тот заслужил смерти. Тогда Мурад кинулся к Турхану, но и тот повторил слова повелителя. Среди ночи, когда весь дворец заснул, Мурад взял кинжал и пошел к Орхану. Тот спал с блаженной улыбкой на губах. Тогда шехзаде взял и заколол его. Он наносил удар за ударом, он продырявил его тело столько раз, что сосчитать было трудно. Даже слуги едва его оттащили — он не помнил себя от боли, от несправедливости. Мурад не осознавал, что убил брата. Он понял это лишь тогда, когда услышал дикий, истошный крик Турхана. Турхан воочию увидел изувеченный труп любимого сына. Как и пророчил ведьмак, Орхан умер, и умер он от руки своего же брата… Мурад наконец дождался внимания со стороны папы. Только не объятий — а кулаков, криков, проклятий. Весь дворец был потрясен. Орхан был всеобщим любимцем, на него смотрели с надеждой, не знали они, что слепым обожанием воспитали в нем человека, который думал, что ему все можно — и за это поплатился жизнью. Больше всего шокирован и ранен был султан Баязид. В порыве гнева хотел он приказать казнить братоубийцу. Он написал указ, печать поставил, оставалось передать муфтию. Мурада же бросили в темницу. Да не просто темницу, а комнату без окон. — Ты демон, демон, не человек, — хрипел отец, стоя в пороге. — Разве жизнь раба стоила жизни твоего родного брата? Ты пролил кровь династии, и за это сгниешь тут, заживо сгниешь! Без воды, без пищи! А нет, дам я тебе пищу, тело твоего излюбленного слуги. Хочешь выжить — съешь его. Слова отца звучали безумно. Свихнувшись от утраты, тот не видел, насколько жестоко поступает. Он приказал перенести тело Икрималя в темницу к Мураду. А дальше… отдал приказ замуровать дверь. Полностью. Не оставить ни окошечка, ни щели. Слуги выполнили, оставив Мурада замурованным в кромешной тьме, в маленьком пространстве один на один с трупом Икрималя. Он сначала держался, потом плакал, молил. Он звал папу, слуг, просил простить, дать хоть глоток воды. Альфа царапал руками камни, пытаясь вынуть хоть один, он разодрал пальцы в кровь. Вскоре душную темницу начал заполнять запах разлагающегося тела. О, этот смрад навеки въелся ему в память. Он тонул в безумии все больше. Во тьме ему виделись образы, эта тьма проникла в него, впиталась. Она навсегда отпечаталась в его глазах. Мурад хотел жить. Сильно хотел, настолько, что в один момент поймал себя на том, что держал руку Икрималя, впившись в нее зубами. Он тут же выплюнул — и закричал из последних сил. Нет, нет, выхода нет… Мурад поверил, что больше никогда не увидит солнца, что его последние дни будут тут, рядом с телом, поедаемым червями. Эти мысли заставили его сломаться. И тогда, когда он уже обессилено лежал, обняв Икрималя, послышался стук. В замурованном проходе образовалась брешь… Турхан вовремя опомнился, осознав, что если потеряет и второго шехзаде — путь к власти будет отрезан. Несмотря на злость и ненависть, которые переполняли его сердце, омега все равно пошел к султану и убедил его помиловать сына. Мол, наказание и так слишком жестоко для ребенка, это послужит уроком ему на всю жизнь. И Баязид, чей разум немного прояснился, дал на это волю. Мурада помиловали. И зря. Потому что замуровывали они плачущего ребенка, а вынули оттуда чудище со злыми, нечеловечески черными глазами. Альфа был отправлен в санджак сразу после этого. Его отдали на попечительство пашей и беев, где он рос, продолжая нести в себе темноту той комнаты, из которой душевно так и не вышел. Столько лет прошло, а он все так же живет в темнице, где нет ни выхода, ни входа. Попытки стать нормальным обращаются провалом, потому что в душе он все еще там, рядом с истлевшими костьми самого дорогого человека. Мурад стал сильным. Он вынужден был стать. Альфа очерствел к людскому горю, «жизнь раба ничего не стоит» — усвоил он. Больше он не верил никому, даже в Шахиде видел предателя. С виду — жесткий, твердый, самоуверенный шехзаде, а внутри — покореженный и неприкаянный. Почти каждый, кто встречался ему на пути, в итоге предавал. Довериться кому-либо — значит, обречь себя на гибель. Но теперь… Сквозь сон-виденье Мурад обнимает своего омегу. Вдыхает его запах и находит в нем покой. Жар, мучающий его и вызывающий галлюцинации, заставляет ворочаться и без конца повторять: — Прости, прости, прости, я не спас тебя… Не успел… Нужно сказать Джихану аге, что тебя убили… Что не будет у вас свадьбы… детей… Флорин в который раз стирает с его лба пот. Он промокает платок в воде и снова прикладывает ко лбу, тяжко вздыхая. Он не знает, что пережил этот человек, но, видимо, и у него есть то, о чем он сожалеет. И у него есть сердце, пускай, оно и черствее, чем у многих. Флорин жалеет его, сам не понимая почему. — Мой господин, — выдыхает омега, а Мурад вдруг распахивает глаза, резко вдохнув воздух, как будто до этого ему было нечем дышать. — Нужно похоронить его останки, — и ложится обратно, прикрыв глаза. — Что же вас терзает? — кривится Флорин, словно прочувствовав его боль, как собственную. — На холме… построить мечеть… так, чтобы виден был весь Измир… шум моря... Омега качает головой, он не понимает, о ком идет речь, что видит шехзаде, пока бредит. Его тело борется с отравой, но поборет ли — будет ясно под утро. Эта ночь выдается безумно длинной. Флорин не спит, держа кинжал при себе, опасаясь любого шороха. Он меняет повязки альфе, наносит новую порцию мази. Но не молится. Зачем? Если Бог есть, то он глух к людским молитвам. Сколько Флорин не просил — ни разу высшие силы не спасли его из беды. Что будет, того не миновать. Он еще раз всматривается в измученное лицо Мурада. И смотрит до тех пор, пока не слышит у входа в шатер шаги.