Эльфинур Султан. Восхождение

Омега возвращается на место где до этого спал. Он залезает внутрь, ведь погода начинает портиться: ветер рвет знамена, увесистые капли дождя прибивают пыль. Флорин устал. Он откидывается спиной назад, опираясь о мешок, набитый зерном. Казалось бы, он должен радоваться, ведь после смерти Мурада окажется свободным и он сам, и Ясмин. Но почему же мысли его мрачны? Все, чего он хотел, скоро может сбыться, а он кривится вместо того, чтобы улыбаться. Неужели просто не может поверить своему счастью? Или же… успел проникнуться к Мураду симпатией? Об этом даже подумать страшно: разве он больной на голову, чтобы оправдывать, уважать и любить тирана? Флорин слышит голоса, кто-то разговаривает возле повозки. И вскоре один из говоривших заглядывает к нему.. Сердце екает: Осман. Шехзаде забирается поближе, сняв промокший плащ и положив в сторону. — Я принес тебе фрукты, — достает два яблока, подав их омеге. Флорин берет и поджимает губы. — Не бойся, сказал же, тут ты в безопасности. Мурад долго не протянет, этот поход станет для него последним. Флорин молчит, рассматривая шехзаде, его златые кудри, обрамляющие лицо. Тот пришел к нему, как к давнему другу, голос у него доброжелательный, на губах улыбка. Но… каковы его истинные намерения? Омега отводит взгляд его терзают тревожные мысли. Изнутри клокочет так, словно в груди заперта птица, которая норовит вырваться, крыльями бьет без конца. Он переводит дыхание, стараясь вернуть самообладание. — Я знаю, что дело не мое, советовать я права не имею, но я все же скажу, — прокашлявшись, произносит Флорин, посмотрев в глаза Осману. В его ясные очи, один цвет которых вызывал трепет, а теперь… былого восхищения нет. Все померкло. — Так говори же, — альфа тоже рассматривает его, проходясь взглядом по лицу. — Я считаю… что вместо того, чтобы вести войну с друг другом, вам, троим шехзаде, стоит объединиться. Опыт ваших недалеких предков, отца вашего и дяди, должен быть примером того, к чему ведет борьба шехзаде между собой. Империя и так в шатком положении. Если вы раздерете страну на части… анатолийскому шаху будет проще вас поглотить. Но если вы станете опорой друг другу… — То, о чем ты говоришь, невозможно, — качает головой альфа. — Отчего же? Скажете, дело в Мураде? Я так не думаю. Как раз Мурад был согласен на союз, он довольно… лояльно относился к вам и к Эмиру, учитывая его характер. Единственный, кто тысячу раз покушался на брата, так это вы, — заявляет, посмотрев на яблоки, а потом снова на шехзаде. — Простите мне мою дерзость. Но неужели вы думаете, что Мурад хотел вас ранее убить? Он пытался? Ахмеда не он убил, не он приказ отдал. Зачем ему устранять того, кто и так был болен? Ваша месть слепа… И она вас погубит. Не поздно еще остановиться, вы можете спастись. Нужно примириться с Мурадом, объяснить ему, что ситуация с подозрением в измене — ошибка. Что это все — интриги Шахида. Тогда мы оба с вами выживем. Прошу… ваша смерть бессмысленна, а вот жизнь могла бы быть ценной для империи. Вы очень умны, вы талантливый поэт, вы могли бы подарить миру немало прекрасных творений. — Флорин, — альфа берет его за руку, вздрогнув от холода пальцев. — В тебе говорит страх. — Во мне говорит благоразумие, мой господин. — Никакого мира между нами не будет, не может быть. Мурад заслуживает смерти, а перед кончиной заслуживает мучиться. Если он явится сюда… не падай перед ним на колени, не надо, держись возле меня. И скажи ему прямо о своих чувствах ко мне. Он слаб, и будет еще слабее. — Если вы думаете, что его ранит мое поведение, то ошибаетесь, он не привязан ко мне настолько. Я всего-лишь омега, один из десятка в его гареме, нет во мне ценности. — Ты знаешь, что это не так, ты особенный для него. — Я для него диковинная игрушка. Держит он меня подле себя как развлечение, ценит не больше, чем вещь. — О, поверь, я знаю его лучше тебя, я вижу, как он к тебе относится, — убеждает шехзаде, подсев поближе. — Он немногих подпускает близко, а тебя подпустил. Только ты способен разрушить его изнутри. — Так вот… зачем я вам? Вот, к чему все это было? — поджимает губы с некой обидой, которая растворяется в общей усталости. — Нет, ты дорог мне, и это правда, — альфа поворачивает его лицо, в глаза смотрит… но это не то. Глаза его выдают. Ничего нет в них, пусто, не пылают они страстью, не блестят. Мурад по другому на него смотрел — так, что ноги подкашивались и сразу в паху теплело. Смотрел с обожанием. Как на самого желанного, красивого, единственного… Слова Османа прекрасны, говорить и сочинять стихи он хорошо умеет, но глаза отражают его истинные чувства и намерения. Любящий человек смотрит не так. Это ни с чем не спутать. «Он хочет использовать меня, чтобы сделать Мураду больно, унизить его и оскорбить. Он прикрывается чувствами, а на деле любви ко мне у него нет», — это не стало для него открытием. В глубине души Флорин оставался рациональным. Он понимал, что такой блистательный, прекрасный юноша, в гареме которого собраны райские гурии, не мог обратить на Него внимание. Как на омегу точно. Но от чего-то, поверхностно он верил его словам. Хотелось верить, что у него может быть выбор, с кем быть, кого любить. На деле же никакой взаимности нет, и быть не могло. Как и выбора. — Незачем было обольщать меня, вы же шехзаде, достаточно было приказать, и я обязан был подчиниться, — хмыкает Флорин, уставившись в одну точку. — Ты не из тех, кто покоряется приказам, — напоминает ему, как омега помешал ему прирезать Мурада там, в шатре. — И ты правда ценен для меня, интересен мне, посмотри же, — Осман наклоняется ближе к нему, повернув лицо к себе. — Мы можем быть парой. — Я никогда не желал быть одним из наложников в гареме, существовать, дожидаясь своей очереди и выпрашивая внимание альфы. — Я не собираюсь держать гарем… — Ни к чему это, — Флорин хочет отвернуться, но шехзаде поворачивает его голову, положив на щеку ладонь. Поцеловать хочет? Флорин замирает, не зная, как реагировать. Впадает в ступор, а Осман, желая вернуть обратно его чувства, разжечь это пламя вновь, наклоняется. Касается губами его губ. Рукой проходится по телу, опустив ее вниз. — Я не хочу этого, — омега отодвигается, не почувствовав ничего, нет у него желания целовать Османа, касаться его. Желания близости тоже нет. — Вы для меня светлый человек, я не хочу портить ваш образ подобными вещами. Это порочно, грязно и неправильно для меня. Альфу оскорбляет его отказ. Ни один омега не смел отказывать ему, отталкивать. Наоборот, его постоянно пытались соблазнить. Но что же теперь? Этот омежка, который, без сомнений, отдавался Мураду, ему смеет перечить? С Мурадом можно, а с ним даже поцелуй — грех? Осман задет этим, он отстраняется, сев ровно. Еще раз смотрит на омегу, который неосознанно вытирает губы рукавом, будто ему гадко. — Дело во мне, господин, — продолжает Флорин. — Я не могу принять то, что я омега, и свою роль, обязанности обслуживать альф тоже не могу принять. — Мурад брал тебя силой? — Физически нет, — омеге стыдно в этом признаваться. — Но выбора у меня не было, я хотел жить сам и сохранить жизнь Ясмину, — оправдывается он. — Вам меня не понять. — Я понимаю, — Осман тяжело выдыхает, задумавшись о чем-то невеселом. Запускает руку в волосы, опустив голову, смотря на тряпье у себя под ногами, коим устлана повозка изнутри. — Я тоже… не принимаю свою суть. То, кем я родился. Свои обязанности. Мы с тобой похожи сильнее, чем ты думаешь. Ох… я бы все отдал, чтобы жить так, как хочется. Вдали отсюда, на воле, с тем, с кем желает сердце. С любимым. — Как раз вы можете сбежать, — Флорин смотрит на яблоки. — Не поздно еще начать заново. — Я не смогу уйти, не расправившись с Мурадом. Если я не отомщу, совесть будет грызть меня до конца моих дней. — Значит, месть за прошлое для вас важнее, чем собственное счастливое будущее? Осман молчит, лишь спустя несколько минут кивнув в ответ. На этом их диалог прекращается. Альфа, кинув на него взгляд, выбирается из повозки. А Флорин снова грубо трет губы. Разговор с шехзаде оставляет неприятный осадок на душе. С одной стороны, он понимает Османа, который жаждет избавить мир от зла. С другой, омега признает, что месть не должна быть слепой, если она становится смыслом жизни, главной целью, то это отнюдь не хорошо. Тот, кто живет прошлым, не имеет будущего. Флорину жаль шехзаде. Тот погряз, запутался, его раздирают обязанности, долг перед страной, желание отмщения и жажда к освобождению от оков. Не все так однозначно. Осман ранимый и эмоциональный, на самом деле довольно незрелый, как личность. Творческие люди более чувствительны к обидам, они вообще чувствуют ярче других. Переживают боль острее, печаль глубже. Может быть, с возрастом это притупится, но Осман явно останется уязвимым. Лагерь вскоре сворачивают и войско выдвигается в путь. Флорин не успевает поговорить с Османом снова, но видит его издалека, то в компании брата, то с его приближенным охранником, с которым они, видимо, дружны. О дальнейших планах шехзаде омега тоже не знает. Он все больше думает о том, что даже мысль о связи с Османом была ошибкой. Не нужно было в это ввязываться, и пусть, он по сути не сделал ничего предосудительного — на письма не отвечал, личных встреч не искал. Но все равно его слабость подвела его ближе к пропасти. Мурад это так просто не оставит. Оскорбленный тем, что омега его сбежал с заклятым врагом, он поквитается и с Османом, и с ним. Флорин уверен, что если шехзаде выживет после ранения стрелой, то обязательно отомстит. Мурад обид не забывает. Тем более… таких. Эта ситуация приведет к еще большему конфликту между братьями. Они не примирятся. Теперь точно. Они не успокоятся, пока не перебьют друг друга, и Флорин чувствует в этом свою долю вины. Ведь если бы он не поддался влюбленности, то не попал бы в подобную ситуацию и не усугубил бы конфликт между шехзаде. Но как все исправить? Ощущение неизбежной трагедии преследует его, и от этого не спастись. Что же ему, по течению плыть? Или спасать себя, пока не поздно? Погода словно вторит его хмурым мыслям. Небо затягивает тучами, начинается проливной, сильный дождь. И льет он дня два. Холод пробирает до костей, никакая одежда не спасает. Условия для ведения военной кампании плохие. Нужно закругляться, возвращаться, а дальше по весне армия пойдет в большой поход. Флорин сидит во все той же повозке рядом с мешками, опираясь на них и прижав колени к груди. Ну, сбежит он, так куда? В степях бродят группы анатолийцев, а попасть к ним в руки ох как не хочется. Он хоть красотой не отличается, но все же, является омегой, и для оголодавших воинов он будет желанной добычей. Тут безопаснее, но каждый новый день, приведенный в лагере Эмира, будто приближает его к скорой смерти. Флорин не может не думать о Мураде. Да, ему выгоднее, чтобы альфа никогда не пришел в себя. Но… легче от мысли о его кончине не становится. Лучше уж умереть самому от его руки — тогда эти муки и терзания прекратятся. Он трет озябшие ладони, дышит на них. Воины разбили лагерь, ведь дождь не прекращается, дороги размыты, а путь становится все тяжелей. Только на третий день небо ненадолго проясняется. Омега вылезает из осточертевшей повозки, сразу при выхоте наткнувшись на Али агу. Встреча эта становится неожиданной, несмотря на то, что он видел его мельком. — Ты? — Пошли, пройдемся, — воин кивает ему в сторону края лагеря, где растут несколько деревьев. Али ага выглядит спокойным, взгляд его хмур и сосредоточен. По нему не ясно, о чем он думает. Флорин рад видеть его живым, здоровым, похоже, альфа полностью восстановился после ранения. И продолжает нести службу. Притворяться верным человеком Эмира. Флорин идет с ним, не обращая внимания на косые взгляды янычар. Под ногами вязнет грязь, температура воздуха ощутимо опустилась. омега ежится, но продолжает путь. Выходят они за лагерь, чуть дальше, располагаясь на поваленном дереве, поросшем толстым слоем мха. — Будешь? — Али открывает медную флягу, протянув ее омеге. Флорин морщится от одного запаха, но не отказывается. Отпивает горьковатую, крепкую жидкость, чувствуя, как в горле потеплело. Он отдает обратно, вытерев губы. Али тоже пьет. — Я думал, ты не увлекаешься алкоголем, — прокашлявшись, выдавливает омега. — А я думал, ты не служишь Эмиру, — вдруг произносит альфа, хмуро, с неким осуждением посмотрев на него. — А я и не служу, — негромко произносит Флорин, сузив глаза. — Тогда что ты тут делаешь? — В лагере Мурада меня бы убили. Пока шехзаде болен, Шахид бы с меня шкуру живьем содрал, а я жить хочу. — Так ты ведь связался с Османом, — не доверяет Али. — Не связывался. Он меня не любит. — А ты? Флорин молчит, отводя взгляд. Потом отбирает у Али флягу, нагло пригубив. — Не знаю. Юн я, чтобы смыслить в любовных делах, запутался совсем. — Осман человек подлый, ты ему не верь, — придвинувшись, шепчет Али, будто боится, что их подслушает степной ветер и птицы в небе. — Использовать он тебя хочет. — Знаю, зачем-то ведь я ему нужен, — хмыкает, начиная пьянеть, язык заплетается, но при этом омега становится смелее. Он спрашивает то, что давно хотел спросить: — Кому ты служишь на самом деле? Кто этот человек? — Турхан Султан, — Флорин читает это по губам и кивает, а сам сглатывает, так же шепотом спрашивая: «Почему он?» — Долгая история… Я раньше был при дворце, когда шехзаде малы были. Служил помощником главного конюха в султанских конюшнях. Я лично учил шехзаде Мурада и шехзаде Эмира верховой езде… — Как мало я о тебе знаю, — грустно усмехается Флорин. — И еще меньше знаю о Мураде… Почему он стал таким, что пережил? Что-то ведь терзает его, я слышал, когда он бредил, без конца шептал, выкрикивал, боролся. Все сожалел, что кого-то не спас. Похоронить желал. Боюсь, что… я никогда и не узнаю, что за камень лежит на его сердце, — он опьянел, поэтому говорит все, что думает, без прикрас. — Это он об Икримале, — кивает Али ага, почесав бороду и нахмурившись так, что густые брови надвинулись ниже к ресницам. — Был на службе в гареме один омега. Он ему заменил и папу, и воспитателей, учителей. Все время рядом был. Да только случилось так… Кхах, как сказать? А, его хотели выдать замуж, но возникла тому помеха. Орхан, покойный шехзаде, возжелал его и воспользовался им, а потом за непослушание убил. Мурад мал был, но отомстил, а дальше ты знаешь. Убил он брата. Заколол, пока тот спал. — Так… поэтому? — сглатывает. — Бедный омега, о, Аллах, пусть упокоит его душу… — Мурад пролил кровь династии. Это несравнимо с жизнью простого слуги, который равнялся к рабам, — продолжает Али, смотря вдаль, на темнеющий горизонт. Оттуда слышится вой шакалов, перемешанный с воем холодного ветра. — О, ты бы знал, как его наказали… Султан издал тогда приказ о его казни, как сейчас помню. Приказал замуровать его с трупом Икримала в маленькой комнатке. Да так, чтобы без воды, без еды, чтобы умер мучительной смертью во тьме. Спасла его жадность Турхана к власти, ребенка вытащили едва живого. Он после этого не разговаривал совсем. Полгода молчал. Флорин прижимает руку ко рту, сдерживая невнятный звук, он слишком ярко это представил, до того, что ему сделалось дурно. Сдержав позыв к тошноте, омега переводит взгляд на Али. Смотрит на него большими глазами. — Я думал, этот вид казней давно позади… И использовался он лишь на слугах, а не… — Флорин, — называет его по настоящему имени, выводя из транса. — Не предавай его и ты. Ты нужен ему. Я вижу. Не желаешь быть с ним — понять могу, у него скверный характер. Но не вставай против него. Прошу. — Я не хочу, чтобы он умирал, — слишком жалобно произносит омега, опустив голову на руки и прижав согнутые ноги ближе к груди. — Не знаю, что делать… Назад вернуться мне нельзя, там меня ждет смерть. Но и тут оставаться не безопасно. — Ничего пока не делай. Веди себя смирно, — кивает Али, он стягивает верхнюю накидку-плащ и накидывает на плечи омеге, не зная, что дрожит тот не от холода, а от его рассказов. — Отправляйся назад в лагерь. Я тоже не знаю, что будет дальше, но в одном уверен, когда Мурад очнется, он придет за тобой. — Не придет… — Увидишь сам. И это будет доказательством того, что ты для него не просто игрушка на ночь. Я все сказал, — Али поднимается, закрывает и прячет флягу. Омега же не спешит вставать, он кутается в плащ и не может успокоиться, все думает и думает о словах янычара.

***

Снится ему темнота. Каждый его сон — маленькое, темное, сжатое пространство, где ни пошевелиться, ни сказать ничего нельзя. Каждую ночь Мурад умирает заново, каждое утро — рождается. И цикл этот повторяется раз за разом. Только на сей раз сон его еще глубже и мрачнее. Такой глубокий, что, кажется, ему не переродится вновь. Но… сквозь толщу пустоты он чувствует теплые, живые касания Флорина. И лишь это его удерживает. Тепло это как спасительная ниточка, тонкая, но крепкая, она держит его в этом мире, не давая душе отойти туда, откуда она много лет назад явилась, поселившись в теле никому не нужного младенца. Сон его проясняется. Тьма рассеивается, тесная доселе комната оказывается просторными, наполненными светом восходящего солнца покоями. Вверху — сводчатый потолок с полусферой, с вставленными витражами, это потолок его покоев в Измире. Альфа садится на кровати, а рядом… спит Флорин. Он не такой, как в реальности, лицо его не такое худое, волосы короткие и завитые, но это он. Тонкое покрывало сползает, обнажая большой живот. Мурад, не веря, опускает руку, почувствовав шевеление дитя внутри. Пинается. Его омега родит ему шехзаде… Флорин открывает глаза, тянется к нему, целует. Он смотрит на него так, как никогда не смотрел в реальности. И, возможно, не посмотрит. С безграничной, переливающейся через край любовью. Как на главный смысл своей жизни. — Мой свет… — шепчет альфа, взяв его лицо в ладони. — Я всегда буду на твоей стороне, буду защищать тебя, наших детей, если нужно будет, жизни за тебя отдам, — слышится в ответ нежный голос. Мурад тонет в его наполненных сиянием зеленых глазах. — Ты любовь всей моей жизни, мой господин, мой султан, величайший из правителей. Ты мой мир. Мурад слушает и верит. Он вверяется полностью в руки омеги. Душу ему отдает, сердце дарует. Он целует его и получает трепетный ответ, нежность длится и длится, проникая глубоко и пропитывая тьму внутри, делая ее на тон светлее. Все наладится… Он нашел уже свою гавань. Судьба даровала ему пару, достойного омегу, который будет идти с ним вперед до самого конца. И Мурад сбережет его. Укроет от бед, защитит даже от самого себя: от кровожадного монстра, живущего внутри. Так и будет. Он опускает руку на живот Флорина, но вдруг не находит там ничего, смотрит вниз — живот плоский, а ткань ночнушки пропитана кровью. Вздрогнув, Мурад открывает глаза. Он, тяжело дыша, не сразу понимает, что находится не в своих покоях. А в шатре, в военном лагере где-то на границах двух империй. В горле пересохло. Он шарит рукой рядом, словно ищет то тепло, которое еще миг назад его согревало. Ему впервые за всю жизнь приснился четкий, с почти позитивным окрасом сон. Сон-мечта, который наполнил него не испытанными ранее ощущениями. Мурад даже не сразу замечает боль в плече. Он поднимает дрожащую руку, потом с усилием подводится. — Флор? Осматривает шатер, блуждая взглядом по предметам, но омеги тут нет, хотя он был с ним постоянно, каждую секунду, он это чувствовал. Но сейчас его не видно. По спине проходится холод, снаружи, кажется, льет дождь. Это ночь или день? Которые сутки? — Флор, ты? Но к нему заходит бета-слуга, который охает и сразу низко кланяется. — В-вы очнулись, шехзаде! — Позови… — в горле пересыхает еще сильней, от чего голос пропадает. — Лекарей? Командующего? Шахида агу?.. — Эльфинура. — Простите… — бледнеет, задрожав. — Он… не сможет… как сказать, его в лагере нет… — Как это — нет? Мурад, шикнув, садится, он сильно слаб, но услышанное заставляет его подняться. Он, пошатываясь, подходит ближе, а слуга аж врастает ногами в землю, втянув голову в плечи. — Повтори, что ты сказал. — Два дня назад хатун ушел вместе с… братьями вашими… с Османом… Шехзаде хмурится, от этого голову пронзает болью. Такого он не ожидал. — Кто разрешил? — шипит, кривясь от приступа боли и щуря глаза. Дышит тяжелее. — Шахида сюда! Бледный как смерть ага испаряется, а через миг на месте его возникает высокий и крепкий воин с обезображенным шрамами загорелым лицом. Шахид, увидев господина при памяти, хочет что-то спросить, лекарей позвать, но шехзаде его опережает: — Где он? — Мурад подходит нетвердой походкой, но тут же хватает подданного за ворот одежды. Притягивает к себе, прорычав злостно и отчетливо: — Что. Ты. С ним сделал? — Господин… — Шахид сопротивления не оказывает, как только Мурад его отталкивает, слуга опускается на колени. И протягивает ему свернутое письмо, которое ждало своего времени. Мурад бумагу берет, но не читает. Смотрит на его головной убор, а у самого желваки перенапряжены, так сильно он сжал челюсти. — Он предал вас. Я говорил вам, омеги — зло, они подлые, неверные твари, не умеют они любить, не достойны они внимания и уважения. Этот омега истинный представитель своего вида. Он предатель! — Флорин не мог, — Мурад слегка наклоняет голову в сторону, его взгляд сфокусирован в одной точке где-то впереди. В руке зажато письмо. — Он бы не покинул меня. Он на моей стороне. На моей. Я знаю. — Этот презренный раб сбежал… со своим любовником. Он совершил большой грех, господин, он делил ложе с другим, и письмо тому подтверждение. У меня есть свидетель, если позволите, его приведут, — ровным тоном произносит Шахид, склонив голову и спрятав победную ухмылку. — Ты хоть сам понимаешь, в чем его обвиняешь? — медленно цедит сквозь зубы Мурад, переводя пустеющий взгляд вниз. Вскипает. — Ты как смеешь клеветать? Флор бы никогда не связался с другим. Это невозможно. Он моя пара. — Господин, я не вру. Мой долг защитить вас, позвольте позвать свидетеля, он все расскажет. Мурад пошатывается, отступив на шаг. Нет, он не верит, последние дни доказали ему то, что Флор верен. Тот был рядом, обнимал нежно, даже от смерти защитил. Если бы хотел убить — давно убил бы, у него было немало шансов. Альфа кивает, ждет, остолбенев, а по венам уже течет вязкая злость, которая вскоре превратится в ярость. Что они сделали с Фло, пока он болел?! Как они могли его не уберечь?! Как посмели нарушить приказ?.. Альфа не понимает. Его разум не совсем ясен, перед глазами плывет, он частично в этом мире, частично в мире грез. Но когда приводят побитого, замученного пытками Амина агу, он узнает в нем одного из «своих» людей. — Этот предатель вместе с Абаром — слуги ваших братьев, — говорит Шахид грубым басом и толкает избитого агу на колени. Тот что-то кряхтит, ловит беззубым ртом воздух. Коршун обещал Амину свободу в обмен на ложь. И янычар готов сказать что угодно, лишь бы его отпустили, прекратили измываться… — И он точно знает, что ваш наложник подослан к вам врагами как шпион. — И? — Мурад сквозь туман смотрит на все это, держась на ослабевших ногах. — Г-господин… — севшим голосом выдавливает Амин, утыкаясь носом в ковер у ног шехзаде. — Помилуйте… Я все скажу, как есть, кхах… скажу, мне нечего скрывать, Аллахом клянусь… Омега этот, он служит Эмиру, он верен ему… приказы исполнял. И… он с шехзаде Османом, они… любят друг друга, они вели переписку, виделись… теперь… они ушли вместе, пожениться хотят, быть… — Что за бред? — злится Мурад, потянувшись рукой, Шахид, увидев жест, подает ему саблю. — Ты как смеешь?! — Э...это правда… Я своими глазами видел, Аллах свидетель… — Господин, пока вы спали, Эльфинур с Османом пытались вас убить. Но я вовремя вмешался, я собирался задержать их, чтобы потом передать под ваш суд. Но шехзаде Эмир помешал, он увел их в свой лагерь, — пересказывает Шахид. — Они были в сговоре, они хотели избавиться от вас и сбежать. Этот омега изменил вам с вашим же братом. Мурад звереет, услышав это. Его глаза наливаются кровью, разум заглушается вспышкой гнева. Рука слаба, но рукоять сабли сжимает крепко. Он поднимает ее и она почти не дрожит. — Я говорю правду, помилуйте, смилуйтесь… — кряхтит Амин. — Поднимись. — Господин… Тот омега был с Османом… я видел их… они занимались… любовью… — и как только янычар разгибается, подняв голову от земли, как эта самая голова вмиг оказывается отделенной от тела. Мурад, вскрикнув, рубит со всех имеющихся сил, и ярости его достаточно для того, чтобы расправиться с предателем. — Замолчи! — кричит альфа, а Амин больше никогда не заговорит, его голова откатилась куда-то в сторону ног Шахида. Мурад переводит бешеный взгляд на своего верного подчиненного и опускает руку. По сабле стекает кровь и впитывается в ковер. Альфа тяжело, шумно дышит. — Молчи и ты, если хочешь жить. — Я готов отдать жизнь за правду, — Шахид склоняется. — Можете убить меня, но истина такова. Вы пригрели рядом змею, которую давно нужно было придушить, пока она не пустила яд… Хотите, я приволоку его вам? Я все сделаю… — Оставь меня одного, — Мурад отшатывается, опираясь на трость, ковыляет к постели. — И убери это. Быстро! Слуги уносят тело Амина, который так и не получил помилование. Шахид же, посмотрев на осунувшегося шехзаде, покидает шатер. Мурад остается в тишине. Он разгибает пальцы, распрямляя скомканную бумагу. Нет подписей, нет печатей, но почерк Османа он узнает из тысячи. Эти витиеватые буквы сразу бросаются в глаза. Мурад пробегается мимолетно по строкам, выделив оттуда имя омеги. Флорин… «О луна моего сердца, отчего небо избрало нам разные пути? Я вижу твой свет каждую ночь, но не смею коснуться его рукой. Ветер проходит мимо твоего окна — счастливец, Ему дозволено играть твоими волосами, Мне же достается лишь тоска, что тяжелее кольчуги воина. Если бы я был росой на лепестке розы, Я встретил бы утро на твоих ладонях; Если бы я был звездой, То пал бы с небес, чтобы осветить твой след, О, Эльфинур, мой Флорин… Но я всего лишь странник, ведомый судьбой, А ты — сад, окруженный высокими стенами. И потому я прошу лишь об одном: Пусть однажды ночь станет столь милостива, Что позволит мне склониться к твоему лицу И оставить на твоих устах поцелуй, Который я храню в сердце дольше, чем жизнь хранит дыхание». Мурад, обессилев, опускает тяжелую руку. Пальцы сжимаются, портят бумагу, рвут строки, а он готов весь мир искромсать. Попадись ему сейчас брат, он бы его лично задушил. Своими руками. Реальность оказывается жестокой. Тот, кому он доверился, в итоге предал, сначала завлек лживыми речами, нежными поцелуями, яд по его венам пустил. А потом взял и исчез, словно его никогда и не было. Мурад ошибался, когда думал, что покорил его. Флорин притворялся. Омега всегда был чужим. Все это время оставался независимым, подыгрывая ему ради выживания. Теперь все кончилось. Правда заставляет его задыхаться. Любовь делает людей слепыми, глухими и глупыми. Но что будет, когда пелена спадет? Когда отравленная реальностью невидимая стрела пронзит душу? Мурад встает. Взяв саблю, накинув плащ, выходит из шатра. Смотрит невидящим взглядом на склонившихся подданных. — Ты, ты и ты. За мной. Приведите коней, мы выдвигаемся в путь.