Последний рубеж уходящего года

      Машина плавно тронулась с места, шурша шипованной резиной по свежему снегу парковки. В салоне было так тепло, что Олеся невольно расслабилась, откидываясь на кожаное сиденье. Но тишина не продлилась долго — воздух между ними все еще был наэлектризован до предела. Бизон вёл машину уверенно, одной рукой придерживая руль, а вторую положив на подлокотник — совсем рядом с коленом Умы. — Слушай, Умка, — Боря нарушил молчание первым, и в его голосе снова зазвучала та самая вкрадчивая издёвка. — Ты только своему «интеллигенту» не вздумай рассказывать, что ты Новый год в машине с Бизоном встречаешь. А то парень решит, что аккумулятор у тебя сел по сценарию какого-нибудь плохого немецкого кино.       Олеся хмыкнула, поглядывая на его профиль, освещаемый синеватой подсветкой приборной панели. — Ты о себе слишком высокого мнения, Тарасов. Он знает, что ты старый боевой товарищ. Почти дедушка. А дедушек не ревнуют. — Дедушка, значит? — Бизон бросил на неё быстрый, обжигающий взгляд, в котором отчетливо читалось: «Ну, я тебе сейчас покажу дедушку». — Знаешь, некоторые дедушки фору дадут любому твоему книгочею. Особенно по части выносливости. Ты же сама только что в раздевалке... кхм... оценила физическую подготовку личного состава. Или у тебя память как у рыбки? Ума почувствовала, как щеки снова заливает румянец. Она вызывающе поправила топ, который едва прикрывал ключицы. — Оценила. Ставлю «удовлетворительно» за напор, но «неуд» за дисциплину. Чуть что — и сразу в атаку без приказа. Как ты вообще до каптри дослужился с таким... недержанием тактического азарта? — А это не азарт был, Леська, — Бизон намеренно медленно переключил передачу, едва задев её бедро костяшками пальцев. — Это был ответный огонь на провокацию противника. Ты же сама там чуть ли не стриптиз устроила. Вот скажи мне честно: ты когда штаны снимала, о чём думала? О мире во всем мире? — Думала, как бы быстрее переодеться и уехать от одного ворчливого медведя, — парировала она, стараясь игнорировать то, как предательски дрогнул её голос. — А ты, я смотрю, так впечатлился, что до сих пор куртку не расстёгиваешь. Что, Боря, мороз в салоне? Или боишься, что «содержание» наружу вырвется? Бизон глухо рассмеялся, и этот смех отозвался низкой вибрацией где-то у Умы в животе. — Куртка — это моя последняя линия обороны, Умка. Потому что если я её сейчас расстегну, и ты увидишь, как на меня действуют твои духи в этом замкнутом пространстве... Мы до твоего дома точно не доедем. Свернём куда-нибудь в сугроб «проверять аккумулятор». — Ой, напугал! — Олеся дерзко придвинулась чуть ближе к нему, чувствуя исходящий от него жар. — Ты лучше на дорогу смотри. А то врежемся куда-нибудь, и вместо шампанского будем протоколы ГИБДД подписывать. Это будет очень сексуально, Тарасов. — Для тебя, садистки, — всё, что угодно, — проворчал он, но в его глазах снова плясали те самые чёртики. — Ладно, признавайся, твой-то хоть подарок нормальный приготовил? Или опять какую-нибудь «Энциклопедию снайперского дела»? — А это уже не твоё дело, Борис Андреевич, — она картинно отвернулась к окну, скрывая улыбку. — Следи за дорогой. Мы, кажется, в пробку втыкаемся.       Дорога поначалу казалась подозрительно пустой для главной ночи в году. Бизон уверенно гнал внедорожник по заснеженному проспекту, ловко обходя редкие легковушки, нагруженные коробками и ёлками. — Смотри-ка, Умка, — Боря прибавил газу, и мотор отозвался мощным, хищным рыком. — Похоже, все любители майонезных салатов уже по норам сидят. Есть шанс, что я тебя выгружу у подъезда ещё до того, как твой очкарик успеет первую пробку из шампанского в потолок засадить. Олеся внимательно следила за мелькающими огнями гирлянд на столбах. Надежда на то, что вечер закончится «прилично», крепла с каждым пройденным перекрестком, хотя внутри всё ещё сидело странное, почти разочарованное чувство. — Ну да, — отозвалась она, стараясь говорить равнодушно. — Проскочим. Ты главное на поворотах не дрифтуй, дедушка. А то мой «очкарик» не поймет, почему я приехала с запахом жжёной резины и взмыленным Бизоном. — Взмыленным — это вряд ли, — Боря усмехнулся, бросив на неё быстрый взгляд. — Я, знаешь ли, парень хладнокровный. Даже когда передо мной снайперы в кружевах дефилируют. Это называется выдержка. Слышала о таком? — Слышала. Только видела редко, — парировала Ума. — Особенно сегодня в раздевалке. Твоя «выдержка», Боря, кажется, на уровне нуля была. Или мне показалось, что у кого-то руки дрожали, когда он мне рёбра пересчитывал?       Бизон только открыл рот, чтобы выдать очередную пошлость про свои руки и то, на что они способны, как вдруг фары выхватили впереди целое море красных стоп-сигналов. Дорога плавно уходила вверх, на мост, и этот мост стоял намертво. Сотни машин замерли в четыре ряда, окутанные клубами пара из выхлопных труб. — Приплыли, — выдохнул Бизон, резко сбавляя скорость. — Что за чёрт? Ещё десять минут назад тут пусто было. — Это Питер, Боря, — вздохнула Ума, подаваясь вперед и всматриваясь в затор. — Тут пробки возникают из ниоткуда, как засады диверсантов. Смотри, там впереди, кажется, гаишники мигают. Авария на самом въезде на мост. Бизон медленно подкатился к хвосту колонны и остановился. Тишина салона, нарушаемая только тихим шелестом печки, внезапно стала давящей. На часах приборной панели высветилось: 23:25. — Ну что, тактик? — Олеся откинулась на спинку и с вызовом посмотрела на него. — Судя по плотности застройки из машин, проскочить у нас не вышло. До твоего дома отсюда — часа полтора хода, если пешком по льду.       Боря медленно отпустил руль и повернулся к ней. Оранжевый свет уличного фонаря упал на его лицо, делая взгляд еще темнее. — Значит, план «Б», Умка, — его голос стал тихим и каким-то вкрадчивым. — Сидим, греемся. А раз уж мы никуда не торопимся… Может, всё-таки дорасскажешь, что там за проверка нервной системы была, когда ты штаны снимала? У нас теперь вагон времени. Торопиться некуда. Ни мне, ни тебе. Он медленно потянулся к замку своей куртки и с тихим звуком «вж-ж-жик» расстегнул её до середины, словно приглашая её к продолжению того, что началось в штабе.       Бизон заглушил двигатель, оставив только зажигание, чтобы печка продолжала гнать в салон сухой, обжигающий жар. Снаружи завывал ветер, бросая пригоршни снега в лобовое стекло, отрезая их от всего мира пеленой белого шума. Внутри же, в тесном пространстве внедорожника, воздух стал таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Боря медленно развернулся в кресле, насколько позволяли габариты салона, и вальяжно закинул локоть на спинку сиденья Умы. Его пальцы оказались в опасной близости от её затылка. — Ну что, Олеся Михайловна? — его голос вибрировал от низких, грудных нот. — Куранты, судя по всему, мы услышим по радио. Так что твой «интеллигент» может начинать пить за упокой своей личной жизни. Потому что ближайший час ты принадлежишь только мне и этой пробке.       Ума не отодвинулась. Напротив, она лениво расстегнула свою куртку, позволяя праздничному топу снова явиться миру во всей красе. Она видела, как расширились его зрачки, когда он зафиксировал это движение. — Принадлежу? — она приподняла бровь, глядя на него с вызовом. — Громко сказано, Тарасов. Пока что я просто делю с тобой дефицитный кислород. Но ты прав — времени у нас много. Может, расскажешь, как ты собирался «праздновать» со своей мифической пассией? Ты же у нас медведь опытный. Небось, закупил свечей, нацепил парадный китель и планировал взять её штурмом под речь президента? Бизон хмыкнул, его взгляд бесстыдно опустился к её губам, а затем ниже — к вырезу топа, где под тонкой тканью отчетливо угадывались очертания сосков, затвердевших то ли от холода, то ли от того, что происходило между ними. — Штурмом я обычно беру тех, кто сопротивляется, — он поддался чуть вперёд, так что аромат его парфюма смешался с запахом её духов. — С ней всё было бы скучно и по уставу. А вот с тобой, Умка... Я всё гадал, когда ты в той раздевалке перестанешь играть в «боевую подругу» и покажешь, что там у тебя под камуфляжем скрывается. Оказалось — там чёртов динамит. И фитиль ты мне в руки дала сама. — Фитиль я тебе дала, чтобы ты не уснул от скуки, — Олеся облизнула губы, заметив, как за этим движением проследовали его глаза. — Но ты же у нас профессионал. Должен был знать, что с динамитом работают осторожно. А ты сразу — руками хватать, сжимать... У тебя что, Боря, тактильный голод начался? Или ты просто забыл, как живая женщина на ощупь ощущается? — Я не забыл, — его голос стал совсем хриплым. Он протянул руку и медленно, одним лишь указательным пальцем, провел по её ключице, заставляя её вздрогнуть. — Но ты же не просто женщина. Ты — Уманова. Та самая, которая весь год строит из себя железную леди, а потом снимает штаны так, что у меня до сих пор джинсы по швам трещат. Ты же понимала, что я не железный. Ты хотела, чтобы я тебя прижал. Чтобы я почувствовал, как ты... течёшь под моим взглядом. — А если и хотела? — она выдохнула это прямо ему в лицо, сокращая дистанцию до критической. — Что ты сделаешь, Тарасов? У нас тридцать минут до Нового года. Мы заперты в машине. Вокруг сотни людей. А ты сидишь и только языком чешешь. Неужели это всё, на что способен великий Бизон — на пошлые разговоры в пробке? Бизон резко поддался вперёд, перехватывая её за шею и заставляя посмотреть себе в глаза. Его ладонь была горячей, властной. — А ты проверь, — прошептал он. — Если я сейчас перелезу на твое сиденье, никакой шум машин нас не спасёт. Ты же этого хочешь? Чтобы я закончил то, что начал там, у шкафчиков? Чтобы ты кричала не от злости, а от того, как глубоко я в тебя войду прямо здесь, под звуки салютов? — Рискни, — выдохнула она, запуская руку в его волосы и резко дёргая на себя. — Только смотри, Боря... Если не справишься — я тебе это до следующего Нового года припоминать буду.       Бизон не шелохнулся, хотя от её рывка за волосы его зубы едва не клацнули. Он только сильнее сжал её шею, не больно, но властно, фиксируя её лицо в сантиметре от своего. В кабине внедорожника стало нестерпимо душно; окна начали медленно запотевать, скрывая их от красных огней пробки и любопытных глаз водителей соседних машин. — «Справишься»? — переспросил он, и в его глазах вспыхнуло нечто такое, от чего у Умы по спине пробежали уже не мурашки, а настоящий электрический разряд. — Ты меня на слабо берёшь, Умка? В машине, где места меньше, чем в десантном люке? Да я тебя здесь так разложу, что ты забудешь, как тебя по батюшке величать. Будешь только моё имя хрипеть, пока у нас стекла не лопнут от пара. — Слова, Боря, одни слова, — Олеся прикусила губу, глядя на него с нескрываемым вызовом, и её рука, всё ещё запутавшаяся в его волосах, чуть расслабилась, переходя к почти ласковому, но требовательному поглаживанию затылка. — Ты так красиво расписываешь свою «тактику», а сам даже куртку до конца не снял. Что, боишься, что если я увижу, как ты там... «подготовлен» к празднику, то сама тебя на заднее сиденье уволоку? Бизон глухо, утробно рассмеялся. Этот звук был похож на рокот мотора. — Уволочёшь? Ты? — он медленно опустил руку с её шеи, и его пальцы начали неторопливый, мучительный путь вниз, очерчивая контур её уха, а затем спускаясь к бретельке топа. — Попробуй. Только учти: если я сейчас перехвачу инициативу, ты отсюда до утра не выйдешь. Будешь встречать первое января, размазывая тушь по моим плечам и пытаясь ухватиться за руль, чтобы не улететь в космос. — А ты самонадеянный, Тарасов, — прошептала она, и её дыхание участилось, когда его палец намеренно зацепил край её белья, чуть оттягивая его. — Думаешь, я такая слабенькая? Я, между прочим, нормативы по физо не хуже тебя сдаю. И выносливости у меня побольше будет. Твой «интеллигент», кстати, никогда не жаловался. При упоминании «интеллигента» лицо Бизона на мгновение окаменело, а взгляд стал по-настоящему опасным. — Твой «интеллигент», — выплюнул он это слово, — даже не представляет, какая кошка сейчас сидит рядом со мной. Он небось тебя по головке гладит и стихи читает. А я знаю, как ты выгибаешься, когда тебе по-настоящему хорошо. Я видел это в твоих глазах каждый раз, когда мы из огня выходили. И сегодня я намерен увидеть это не в бою, а под собой. Он подался ещё ближе, так что их губы почти соприкоснулись, но он не целовал её — он издевательски выжидал, заставляя её саму тянуться к нему. — Ну же, Олеська... — прохрипел он. — Скажи мне. Ты ведь уже представляешь, как я срываю с тебя этот нелепый топ? Как мои руки, которые ты так боишься, будут сжимать твои бёдра? Чувствуешь, как в машине стало тесно? Это не от габаритов, это от того, как сильно ты меня хочешь. — Ты невыносим, — выдохнула Ума, и её пальцы впились в его плечи, сминая ткань толстовки. — Ты просто... невозможный пошляк, Тарасов. — Я просто честный, — его свободная рука легла ей на бедро, уверенно сжимая плотную ткань джинсов. — И я вижу, что ты сейчас готова взорваться. До двенадцати — пятнадцать минут. Ну что, продолжим нашу «лекцию по тактике» или ты наконец заткнёшься и дашь мне тебя поцеловать так, как я хотел ещё в раздевалке?       Воздух в кабине стал настолько густым и горячим, что казалось, достаточно одной искры, чтобы внедорожник взлетел на воздух вместе со всем мостом. Ума чувствовала, как по спине между лопатками скатывается капля пота, а пульс в ушах заглушает шум работающей печки. Она смерила Бизона наглым, вызывающим взглядом, хотя её зрачки были расширены так, что почти стёрли радужку. — «Продолжим лекцию»? — она приподняла бровь, и её голос сорвался на манящую хрипотцу. — Боря, ты слишком много болтаешь для человека, который называет себя медведем. Слишком много тактики, слишком мало практики. Знаешь, мой «интеллигент» хотя бы не читает мне морали перед тем, как... — она сделала нарочитую паузу, скользнув взглядом по его джинсам, где всё было слишком очевидно. — А ты всё сидишь и ждёшь письменного приказа от Бати? Или боишься, что не потянешь снайпера на ближней дистанции?       Бизон на мгновение замер. Желваки на его лице заходили ходуном, а пальцы, сжимавшие её колено, впились в ткань с такой силой, что послышался тихий треск швов. Он издал низкий, утробный рык — звук, который в лесу заставил бы любого хищника попятиться. — «Не потяну»? — переспросил он, и его голос опустился до едва различимого, опасного шёпота. — Ты сейчас зашла на очень тонкий лёд, Уманова. Он рывком сократил последние миллиметры, так что его лоб упёрся в её лоб, и она почувствовала запах коньяка, табака и чистого, концентрированного тестостерона. — То есть, ты хочешь сказать, — он обжёг её губы своим дыханием, — что после всего, что я делал с тобой в раздевалке... после того, как я тебя здесь в угол вжал... ты всё ещё сидишь сухая и холодная, как устав караульной службы? Хочешь сказать, что не потекла, когда я сжимал твою грудь? Олеся вызывающе молчала, лишь её рваный выдох выдавал её с головой. — Проверим? — рыкнул он, и в этом вопросе не было ни капли сомнения. — Хочешь, чтобы я сейчас залез рукой тебе в штаны и лично убедился, насколько ты «не впечатлена»? Хочешь, чтобы я почувствовал, как ты там пульсируешь, пока твой очкарик названивает тебе на мобильный? — Попробуй, — выдохнула она, не отводя глаз. — Если у тебя хватит смелости признать, что ты проиграл эту дуэль. Потому что если ты туда полезешь, Тарасов... ты уже не сможешь остановиться. Ты же у нас парень увлекающийся. Бизон коротко, хищно усмехнулся. — Я не просто увлекающийся, Умка. Я иду до конца. И сейчас мне плевать на пробки, на гаишников за окном и на твои дурацкие шутки. Его рука, до этого сжимавшая её бедро, медленно, с тяжёлым, намеренным давлением поползла вверх. Он не сводил с неё глаз, наблюдая за каждой микрореакцией её лица. — Ну же, — прошептал он, когда его ладонь накрыла застежку её джинсов. — Скажи мне ещё раз, какой я «старый дедушка». Скажи это, пока я расстёгиваю твою молнию. Я хочу услышать, как изменится твой голос, когда я коснусь тебя там, где ты уже вся горишь. — Давай, Боря... — её пальцы впились в его плечи, сминая куртку. — Меньше слов. Проверяй, если такой смелый. Или ты только в теории мастер по «зачистке территории»?       Бизон больше не тратил время на разговоры. С тихим, почти звериным рыком он рванул застежку её джинсов вниз. Звук разлетающейся молнии в тесном пространстве внедорожника прозвучал как выстрел в тишине. Его пальцы, привыкшие к холодному металлу оружия, теперь были раскалёнными, когда они уверенно нырнули под ткань, сминая тонкий шёлк кружевного белья. Когда его ладонь накрыла её лобок, Ума невольно выгнулась в кресле, прерывисто всхлипнув и вцепившись ногтями в его плечи. Жар его руки был настолько ошеломляющим после морозной улицы, что у неё на мгновение потемнело в глазах. — Ну что, снайпер? — прохрипел Бизон ей прямо в губы, чувствуя, как она дрожит под его ладонью. Его пальцы настойчиво прижались к нежной плоти, прощупывая её через кружево. — Всё еще будешь рассказывать про «интеллигента» и свою выдержку? Я чувствую, как ты здесь пылаешь.       Олеся закинула голову на подголовник, её дыхание стало коротким и рваным. Она чувствовала, как нарастающая внутри волна лишает её последних сил сопротивляться. — Давай... проверяй... — выдохнула она, вызывающе глядя на него сквозь пелену возбуждения. — Чего ты медлишь, Тарасов? Бизон поддался ещё ближе, нависая над ней так, что она оказалась буквально втиснута в пассажирское кресло. Его взгляд был тёмным, почти чёрным от первобытного желания. — Приподнимись, — приказал он, и в этом голосе не было места для шуток — только власть командира, который берёт то, что принадлежит ему по праву. — Приподнимись сейчас же. Я хочу проверить, насколько глубоко ты меня ждёшь. Хочу убедиться, что ты вся пропиталась этим желанием, пока мы здесь сидели.       Ума, не сводя с него затуманенного взгляда, упёрлась пятками в пол и чуть подалась бёдрами вверх, отрываясь от сиденья. Это движение было и покорным, и невероятно наглым одновременно. Бизон, не теряя ни секунды, скользнул пальцами глубже, отодвигая край белья. Когда он коснулся её самой сокровенной глубины, он почувствовал, что она не просто готова — она буквально захлёбывается в собственном возбуждении. Влага обжигала его пальцы, а горячие складки плоти нетерпеливо пульсировали, встречая его вторжение. — О да... — выдохнул он, и его голос сорвался от триумфа и жажды. — Ты только посмотри на себя, Умка. Ты течёшь так, будто я тебя целый час ласкал. Ты вся моя в этой машине. И никакая пробка, никакие куранты тебя от меня сейчас не спасут.       Он ввёл пальцы глубже, исследуя её влажное, податливое влагалище, и Ума громко, не таясь, застонала, перекрывая гул машин за окном. В этот момент радио на приборной панели зашипело, и сквозь помехи прорвался торжественный голос, объявляющий: «До Нового года осталось пять минут...» Олеся закинула голову, вжимаясь затылком в подголовник, и её тело мелко задрожало, когда пальцы Бизона начали свой ритмичный, безжалостный танец внутри неё. Она чувствовала, как его ладонь, жёсткая и мозолистая, накрывает её всю, а он сам, кажется, стал ещё больше, заполняя собой все пространство. Несмотря на то, что внутри неё разгорался настоящий пожар, Олеся не была бы собой, если бы не попыталась нанести последний «удар» по его самообладанию. Она приоткрыла затуманенные глаза и, поймав его тяжёлый, полный животной страсти взгляд, дерзко улыбнулась сквозь стон. — Боря... — выдохнула она, и ее рука, до этого сжимавшая его плечо, медленно и намеренно поползла вниз. — Ты так стараешься меня «проверить»... А сам-то?       Она не побоялась коснуться его там, где плотная ткань его джинсов была натянута до предела. Её пальцы уверенно обвели контур его твёрдого, пульсирующего достоинства, которое теперь казалось стальным стержнем. — А джинсы не лопнут, Тарасов? — прохрипела она, глядя, как на его лбу выступает испарина, а желваки сводит судорогой. — Смотри, какая «боеготовность»... Кажется, твой «командирский состав» сейчас просто разорвёт эту ткань к чёртовой матери. Что, Боря? Неужели снайперская разведка так сильно ударила по штабам?       Бизон издал звук, средний между рычанием и стоном. Он резко ввёл пальцы до упора, заставляя её вскрикнуть и выгнуться, и его лицо оказалось в миллиметре от её губ. — Мои джинсы — это меньшее, о чём тебе стоит беспокоиться, Умка, — прорычал он, и его дыхание обжигало её, как пламя горелки. — Если они лопнут, я просто возьму тебя прямо здесь, на этом чёртовом сиденье, не снимая их. Ты так хотела довести меня до предела? Поздравляю, ты на финишной прямой. Он на мгновение замер, чувствуя, как она сжимает его пальцы своей горячей, влажной глубиной, а её рука продолжает дразнить его. — Слышишь? — он кивнул на радио, где сквозь помехи уже начал пробиваться голос президента. — Пять минут, Олеся. Пять минут до того, как я перестану быть «дедушкой» и «напарником» и покажу тебе, как медведи берут свою добычу. Ты же этого ждала? Чтобы я потерял контроль? — Я ждала, когда ты перестанешь болтать, Боря... — она резко потянула его за воротник, впиваясь в его губы в диком, неистовом поцелуе, пробуя на вкус его ярость и страсть.       Бизон оторвался от её губ так резко, что Олеся на мгновение опешила, глотая ртом раскалённый воздух. В его глазах полыхало такое неистовое пламя, что стало ясно: игры в тактику закончились. Он рывком распахнул водительскую дверь. В салон ворвался колючий ледяной вихрь, мгновенно превратив густой пар на стёклах в иней, но Боря этого даже не заметил. Он выскочил на снег, и Ума увидела через стекло, как он, тяжело дыша, делает два широких шага к задней двери. Его куртка была распахнута, а походка стала тяжёлой, хищной. Олеся понимала: если она сейчас выйдет на улицу в своём наряде и с расстёгнутыми штанами, под прицел сотен фар в пробке — это будет финал её карьеры и начало скандала. Но адреналин и желание жгли изнутри сильнее любого стыда.       Она грациозно, по-кошачьи перемахнула через консоль, задевая локтем рычаг передач. Заднее сиденье внедорожника встретило её прохладной кожей и полумраком. В ту же секунду дверь распахнулась, и внутрь буквально ввалился Бизон, мгновенно отрезая их от внешнего мира и блокируя замки. — Ну что, допрыгалась, Умка? — прохрипел он, нависая над ней в тесном пространстве. Здесь было чуть больше места, но из-за габаритов Тарасова казалось, что стены сжимаются. Он рывком стянул с себя толстовку, оставаясь в одной майке, под которой бугрились мышцы. Его взгляд упал на её расстёгнутые джинсы, которые сползли ещё ниже во время её маневра через сиденье. — Передумать не хочешь? — Боря схватил её за лодыжку, подтягивая к себе так, что её бёдра оказались на самом краю кожаного дивана. — Сейчас куранты ударят, и пути назад не будет. Твой очкарик останется в прошлом году. Ты готова к тому, что я сейчас с тобой сделаю?       Олеся в ответ лишь нагло развела ноги, позволяя штанам окончательно соскользнуть к коленям. В полумраке её кожа казалась фарфоровой, а кружево белья — чернильным пятном. — Ты слишком много спрашиваешь, Тарасов, — выдохнула она, запуская пальцы в его волосы и притягивая его лицо к своему вырезу. — Или ты ждёшь, когда салют закончится? У тебя меньше трёх минут, чтобы доказать, что ты не просто «дедушка» с хорошей фантазией. Бизон издал звук, похожий на рокот обвала в горах, и его ладони, широкие и горячие, намертво вцепились в её талию.