Последний рубеж уходящего года

      Бизон больше не церемонился. С глухим, яростным рыком он ухватил края её джинсов и одним мощным рывком сорвал их с её ног. Ткань с шорохом отлетела куда-то в ноги, под передние сиденья, оставив Олесю в одном лишь кружевном белье. В полумраке салона, освещаемом только сполохами далеких салютов, её бёдра казались ослепительно белыми. — Иди сюда, — скомандовал он, перехватывая её за талию. Его руки, привыкшие к тяжести оружия, подняли её легко, словно она ничего не весила. Секунда — и Ума уже сидела верхом на его коленях, обхватив его бёдра своими. Боря прижал её к себе так плотно, что она почувствовала каждый рельеф его мышц. Его ладони легли ей под ягодицы, приподнимая и фиксируя её в этом положении. — Замри, — прохрипел он ей в самые губы. — Не двигайся, пока не разрешу.       Олеся затаила дыхание, чувствуя, как его пальцы впиваются в её кожу, удерживая на весу. Она видела, как тяжело вздымается его грудь. Бизон, не выпуская её, одной рукой лихорадочно потянулся к своему ремню. Щелчок пряжки, резкий звук расстёгиваемой пуговицы и змеиный шелест молнии — в тишине машины эти звуки казались оглушительными. Он чуть подался назад, спуская свои джинсы вместе с боксёрами ровно настолько, чтобы освободить свою плоть, которая уже давно требовала выхода. Когда его член, горячий и твёрдый как раскаленный металл, наконец вырвался на свободу, Олеся невольно вскрикнула, чувствуя, как он упёрся ей прямо в пах. — А теперь проверим твой «прогноз», снайпер, — прорычал Бизон.       Он снова притянул её бедра к себе, и начал медленно, с тягучим нажимом водить головкой по её тонким кружевным трусикам, прямо по той самой нежной черте, которая уже была насквозь пропитана её желанием. Олеся закусила губу, чтобы не закричать. Влага, которую она больше не могла скрывать, смазывала каждое его движение. Ткань белья стала лишь тонкой, почти прозрачной преградой, которая только усиливала трение. Она чувствовала, как он, пульсируя, скользит по ней, оставляя на её коже обжигающий след. — Боря... — выдохнула она, теряя ориентацию в пространстве, когда он намеренно надавил сильнее, заставляя её почувствовать всю его мощь. — Слышишь? — он прикусил мочку её уха, когда радио взорвалось первым ударом курантов. — Ты течёшь прямо на меня, Умка. Ты вся мокрая от одного моего прикосновения. Ну что, всё ещё хочешь шутить про «дедушку»? Он продолжал дразнить её, водя головкой по её клитору через мокрый шёлк, чувствуя, как она содрогается в его руках, пытаясь поймать ритм. — Пожалуйста... — это было почти мольбой. — Сейчас, — отрезал он, и его рука скользнула к краю её трусиков, намереваясь окончательно убрать последнюю преграду под торжественный звон курантов.       Стены внедорожника, казалось, начали плавиться от того напряжения, которое скопилось в задней части салона. Радио сквозь помехи чеканило удары. Бизон действовал с хирургической точностью и звериным напором. Он не стал тратить драгоценные секунды на то, чтобы полностью раздеть её — это лишило бы момент той дикой, первобытной остроты. Его рука, тяжёлая и горячая, нащупала тонкую кромку её кружевных трусиков и решительно отодвинула их в сторону, освобождая путь. Ума почувствовала, как раскалённая головка его члена, влажная от её же соков, коснулась самого входа. Она инстинктивно поддалась вперёд, ища этого контакта, её пальцы до белизны в костяшках впились в его мощные плечи. В этот момент мир за запотевшими стеклами взорвался: тысячи залпов салютов озарили небо над Питером, и последний, двенадцатый удар курантов потонул в грохоте праздника. — С Новым годом, Умка, — прорычал Бизон.       И в ту же секунду, мощным, сокрушительным толчком он вогнал свой член в неё до самого упора. Олеся вскрикнула, запрокинув голову, и её крик захлебнулся в диком восторге и боли пополам с наслаждением. Он вошёл в неё так глубоко, что ей показалось, будто они стали одним целым, спаялись в этом тесном пространстве. Её узкое, насквозь промокшее влагалище приняло его, обволакивая каждый миллиметр его плоти обжигающим жаром. — Боря-а-а!.. — её голос сорвался на хриплый стон, когда она почувствовала, как он заполняет её всю, не оставляя места даже для вдоха.       Бизон замер на мгновение, наслаждаясь тем, как плотно и жадно она его сжимает. Его лицо исказилось в гримасе почти болезненного удовольствия. Он чувствовал, как её внутренняя пульсация бьёт по нему, сводя с ума. — Ну что... — он выдохнул ей в самую шею, обжигая кожу. — Проверка пройдена? Достаточно глубоко... для первого раза в этом году? Он не дал ей ответить. Крепко обхватив её бёдра и приподняв её ещё выше, он начал двигаться — мощно, ритмично, вколачивая себя в неё с такой силой, что внедорожник начал мерно раскачиваться на своих рессорах в такт его толчкам. Ритм Бизона был сокрушительным, как работа тяжёлого поршня. Он вколачивал себя в неё с каждым разом всё яростнее, словно вымещая всё то напряжение, которое копилось между ними долгими месяцами совместной службы. Его ладони почти до синяков впились в её бёдра, фиксируя Олесю на каждом движении вверх и буквально насаживая её обратно на свой стальной стержень. Внедорожник ходил ходуном. Подвеска жалобно скрипела, но в кабине этого не было слышно — только хриплое, надрывное дыхание Бизона, вскрики Умы и влажные, сочные шлепки их сталкивающихся тел. — Ну что, снайпер... — прохрипел Боря, его лицо было мокрым от пота, а взгляд горел торжеством хищника. — Нравится... как медведь... работает?       Олеся не отвечала словами — она просто не могла. Она только выгибалась, подставляясь под каждый его удар, и её внутренние мышцы непроизвольно сжимались вокруг него, выжимая из него глухое рычание. Но в какой-то момент, когда очередная волна удовольствия едва не лишила её сознания, в ней проснулась та самая дерзкая Уманова, которая не привыкла долго быть в обороне. — Хватит... Тарасов... — выдохнула она сквозь стиснутые зубы. Она резко упёрлась ладонями в его широкую грудь и, собрав все силы, качнулась вперед, заставляя его спину прижаться к спинке заднего дивана. Бизон от неожиданности охнул, но рук с её бёдер не убрал. — Инициативу... перехватила? — выдавил он, глядя на неё снизу вверх потемневшими глазами. — Так точно, — Олеся перехватила его запястья, прижимая их к сиденью, и сама задала новый, изнуряющий ритм.       Она начала двигаться на нём сверху, медленно и тягуче, насаживаясь до самого основания и так же медленно поднимаясь, заставляя его чувствовать каждый рельеф её внутренней плоти. Её глаза блестели в темноте, как у дикой кошки. Она видела, как Боря стиснул зубы, как вздулись вены на его шее, и это придавало ей сил. — Смотри на меня, Боря, — приказала она, повторяя его недавний тон. — Смотри, как я тебя беру. Как думаешь, очкарик... так умеет? — К чёрту... очкарика... — прорычал Бизон, не выдержав. Он рванулся ей навстречу, подбрасывая её бёдрами, и их ритм превратился в хаотичную, безумную свалку, где уже не было командира и подчинённой, а были только двое людей, сгорающих в одном костре посреди застывшего города. За окнами всё ещё громыхало, небо расцветало зелёными и красными огнями, но для них двоих время остановилось в этой запотевшей, пропахшей сексом и порохом капсуле.       Бизон недолго позволял ей верховодить. Его терпение лопнуло, когда Олеся, победно улыбаясь, слишком глубоко и медленно скользнула по нему вниз. Он издал низкий, предупреждающий рык и, резко перехватив её за талию, возвращая себе контроль. — Моя очередь, Умка! — прохрипел он. Теперь это была не просто страсть — это была та самая накопленная за вечер злость, азарт и жажда обладания. Боря начал вбиваться в неё с удвоенной силой, каждый толчок был предельно глубоким и резким. Он втрахивал в неё всё: и её провокацию в раздевалке, и свои пустые ревностные мысли об «интеллигенте», и этот морозный воздух пробки. Олеся только и успевала, что хватать ртом воздух. Её доминирование рассыпалось в прах, сменившись первобытным, ошеломляющим наслаждением. Она чувствовала, как внутри всё начинает натягиваться, словно струна перед обрывом. Её мышцы начали судорожно, ритмично сжиматься вокруг его члена, вытягивая из него ответные стоны. — Боря... Боря, я всё!.. — вскрикнула она, её тело забилось в конвульсиях приближающегося финала.       Видя, что она на грани, Бизон мощным движением прижал её к себе целиком, заставляя её сесть на него максимально плотно, до самого предела. Он замер, давая ей возможность полностью излиться на него. Ума содрогалась в его руках, её внутренние спазмы были настолько сильными, что Боря едва удерживался, чтобы не кончить следом. Он чувствовал, как она буквально стекает на него, горячая и податливая, оставляя на их сцепленных телах следы своего пика. Но он не собирался останавливаться. Как только её дыхание немного выровнялось, а дрожь в ногах утихла, Бизон снова перехватил её бёдра. Он приподнял её, задавая новый, быстрый и рваный темп. — Рано расслабляться, — прорычал он, продолжая ритмично вбиваться в её всё ещё пульсирующее после оргазма нутро.       Он ускорялся с каждой секундой, чувствуя, как его собственный предел подступает к горлу. В какой-то момент, когда его таз уже начал сводить судорогой от напряжения, он резко поднял Олесю вверх, почти к самому потолку машины. С влажным, чмокающим звуком его член выскользнул из её обволакивающего жара. Бизон откинул голову назад, его лицо исказилось в экстазе, и он мощными, сильными толчками кончил себе на живот, орошая кожу горячими белыми всплесками. Он тяжело рухнул на спинку сиденья, всё еще удерживая обмякшую Олесю на своих коленях. В машине воцарилась тишина, нарушаемая только их загнанным дыханием и далеким, уже стихающим эхом новогодних залпов.       Тишина в салоне была почти осязаемой, нарушаемой лишь тиканьем часов и их хриплым, срывающимся дыханием. Бизон продолжал держать Олесю на своих коленях, его ладони всё ещё собственнически сжимали её влажные бёдра. В воздухе стоял густой, дурманящий запах секса, который в этой тесноте казался почти материальным. Боря медленно наклонился к её уху, обжигая кожу своим прерывистым выдохом. Его голос, когда он заговорил, был таким низким и вибрирующим, что Ума почувствовала новую волну дрожи, пробежавшую по позвоночнику. — Знаешь, Умка... — прошептал он, и его губы почти касались её мочки. — Весь этот твой «интеллигентный» вечер... все эти свечи и шампанское... не стоят и одной минуты того, как ты сейчас на мне содрогалась. Он чуть сильнее сжал её бедро, заставляя её снова почувствовать его присутствие. — Я теперь каждый раз в штабе, когда буду видеть тебя в камуфляже, буду вспоминать, как ты здесь, в этой пробке, буквально умоляла меня не останавливаться. И как ты пахнешь, когда полностью мне подчиняешься. Он сделал короткую паузу, его взгляд скользнул по её припухшим губам и растрёпанным волосам. — Твоему парню сегодня очень не повезло, — в его голосе промелькнула опасная, собственническая усмешка. — Потому что даже если ты сейчас до него доедешь, ты всё равно будешь чувствовать меня внутри себя. Каждый твой шаг, каждое движение будет напоминать тебе о том, что этот Новый год ты начала, кончая на мои колени, пока я вколачивал в тебя всё, что накопил за этот год. Ты теперь помечена мной, Олеська. И мы оба знаем, что одного раза нам теперь будет чертовски мало. Он прикусил её ухо, напоследок обдав горячим дыханием. — Ну что, «боевая подруга»... готова теперь идти праздновать, или мне стоит запереть двери и повторить «инструктаж», пока пробка не рассосалась окончательно?       Олеся сидела на его коленях, чувствуя, как по телу разливается приятная слабость, но её взгляд, устремленный на Борю, оставался таким же острым и дерзким. Она наблюдала, как он достает пачку влажных салфеток и, всё еще тяжело дыша, начинает приводить их в порядок. Когда его рука, обёрнутая прохладной салфеткой, коснулась её пылающей промежности, стирая следы их общего безумия, Ума невольно вздрогнула и закусила губу. Она положила ладони ему на плечи, наклонилась к самому его лицу и прошептала, глядя прямо в глаза: — Ты так тщательно вытираешь, Боря... Боишься, что твоя пассия унюхает на тебе мой запах? — она сделала паузу, наслаждаясь тем, как расширяются его зрачки. — Можешь тереть сколько угодно, но ты же знаешь: я так глубоко в тебя впилась, что ты завтра на разводе будешь стоять в строю и чувствовать, как у тебя в носу стоит запах моих соков. Она перевела взгляд на его живот, где салфетка убирала остатки его семени, и её голос стал совсем порочным: — И не обольщайся насчёт моего «парня». Я приду к нему, буду пить шампанское и улыбаться, а сама буду чувствовать, как твоя сперма, которую ты не успел вытереть, медленно стекает у меня по бёдрам. Я буду смотреть на него, а вспоминать твой рык и то, как ты чуть не разнёс этот чертов салон, пытаясь достать до самого моего дна. Она провела кончиком языка по своей припухшей нижней губе, слизывая вкус их поцелуев. — Так что это ещё вопрос, Тарасов, кто из нас кем «помечен». Ты теперь каждый раз, когда будешь садиться в эту машину, будешь вспоминать, как я здесь сидела на тебе без штанов. И никакой освежитель воздуха тебе не поможет вытравить из памяти то, как ты кончал, глядя, как я задыхаюсь от удовольствия. Бизон замер с салфеткой в руке, его дыхание снова стало тяжёлым. Он смотрел на эту невозможную женщину и понимал, что она только что нанесла ответный удар, который пробил его броню эффективнее любой пули. — Ты настоящая зараза, Уманова, — прохрипел он, в последний раз мазнув салфеткой по её коже и рывком притягивая её для короткого, злого поцелуя. — Смертельная доза.       Бизон бросил использованные салфетки в пакет, но не спешил выпускать Олесю из объятий. Он смотрел на её растрепанные волосы, на то, как соблазнительно на ней сидит этот праздничный топ, и понимал, что отпустить её сейчас к какому-то «интеллигенту» — это выше его сил. — Знаешь что, Умка? — он прижал её к себе поудобнее, игнорируя то, что штаны всё ещё спущены. — Плюнь ты на своего зануду. Что ты там не видела? Скучных тостов под «Голубой огонёк»? Поехали ко мне. У меня там, конечно, не ресторан, но коньяк отличный, и продолжение программы я тебе гарантирую по высшему разряду. Олеся замерла, вглядываясь в его лицо. Уголок её губ дрогнул в лукавой усмешке. — К тебе? — переспросила она, прищурившись. — А как же твоя «пассия», Боря? Та самая, которая там пельмени варит и шампанское в одиночестве открывает? Ты её куда — на балкон выставишь или в шкаф спрячешь, чтобы мы ей не мешали «фиксировать момент»?       Бизон на мгновение замялся, а потом вдруг коротко, по-медвежьи хохотнул, уткнувшись лбом в её плечо. Его плечи подрагивали от смеха. — Да нет никакой пассии, Лесь, — признался он, поднимая на неё взгляд, в котором теперь вместо злости плясали чёртики. — Нет и не было. Я это... для острастки ляпнул. Хотел посмотреть, как ты дёрнешься. Провоцировал я тебя, понимаешь? Чтобы ты поняла, что не одна такая востребованная. Олеся на секунду онемела, а потом звонко шлёпнула его по широкому плечу. — Ах ты ж гад, Тарасов! Весь вечер мне нервы мотал своей «дамой сердца»! Я тут, понимаешь, тактику выстраиваю, а он в шпионов играет! — Ну, сработало же? — он перехватил её руку и поцеловал ладонь. — Так что, по рукам? Едем ко мне? Ума вздохнула, и в её глазах промелькнула тень сожаления. Она мягко высвободила руку и начала поправлять бельё, собираясь с мыслями. — Борь... при всем моём огромном желании повторить то, что было пять минут назад... у меня-то «очкарик» вполне реальный. И он меня уже, наверное, по всем моргам и больницам ищет. Если я сейчас не явлюсь, он завтра в КТЦ с заявлением о пропаже придёт. Батя нам за такой «новый год» головы оторвёт. Она потянулась за своими джинсами, которые валялись в ногах. — Давай, застёгивайся, командир. Пробка, кажется, потихоньку тронулась. Довези меня до ближайшего метро или до дома, если успеем. Бизон помрачнел, но спорить не стал. Он понимал, что Олеся права — служба службой, а личную жизнь (пусть и такую скучную, по его мнению) никто не отменял. — Ладно, — буркнул он, натягивая штаны. — Но запомни, Уманова: этот твой очкарик сегодня будет обнимать женщину, которая всё ещё пахнет Бизоном. И это будет моим личным новогодним подарком вам обоим.       Машина едва заметно качнулась — пробка впереди дала небольшую слабину, и соседние водители начали нетерпеливо подгазовывать. Но в салоне внедорожника время всё ещё тянулось как густой мёд. Бизон, ворча что-то неопределенное под нос, начал неловко втискиваться обратно в свои джинсы. В тесноте заднего сиденья это было той ещё задачей: он приподнимал мощный таз, застёгивал пуговицу, и его движения были резкими, по-мужски угловатыми. Олеся, вместо того чтобы поспешно одеваться самой, замерла, привалившись спиной к двери. Её джинсы так и остались лежать на полу. Она не сводила взгляда с его паха. В полумраке, при вспышках далеких салютов, она видела его член — всё еще тяжёлый, полувозбуждённый, блестящий от влаги. Она смотрела на него с какой-то жадной, почти осязаемой внимательностью, словно запоминая каждую венку и этот багровый оттенок возбуждённой плоти. Боря, почувствовав этот обжигающий взгляд, замер с занесённой над ширинкой рукой. Он медленно повернул голову к ней. В его глазах снова вспыхнул опасный азарт. — Что, Умка? — прохрипел он, намеренно не спеша прятать «хозяйство». — Масштабы оцениваешь или инвентаризацию проводишь? Смотришь так, будто хочешь добавки прямо сейчас, не отходя от кассы.       Олеся не отвела глаз. Напротив, она лениво облизала губы, и в этом жесте было столько неприкрытой похоти, что у Бизона снова перехватило дыхание. — Смотрю на то, как ты его прячешь, Боря, — выдохнула она, и её голос вибрировал от низкой хрипотцы. — И думаю о том, что через полчаса я буду смотреть на совсем другое зрелище. И мне уже заранее... скучно. У него там всё такое... по уставу. Правильное. А у тебя — как после артобстрела. Грозно и очень... внушительно. Бизон усмехнулся, и его рука легла на член, слегка сжав его напоследок, демонстрируя ей всю его мощь перед тем, как окончательно застегнуть молнию. — Нравится, значит, когда «грозно»? — он подался к ней, сокращая расстояние до минимума. — Ты смотри внимательнее, Леська. Чтобы потом, когда твой «правильный» будет на тебе сверху пыхтеть, ты могла закрыть глаза и чётко восстановить картинку. Чтобы ты чувствовала именно мой вес и мою жёсткость. Он резко дёрнул молнию вверх, и звук этого металла по металлу прозвучал как окончательный приговор. — Всё, — отрезал он, хотя его глаза всё ещё раздевали её. — Скрыто с глаз долой. А теперь натягивай свои джинсы, пока я не передумал и не заставил тебя отрабатывать этот твой взгляд по полной программе. У нас пять минут, чтобы выехать с этого моста, иначе я за себя не ручаюсь.       Пробка наконец дрогнула. Бизон, тяжело дыша и стараясь унять внутренний пожар, перелез обратно на водительское сиденье. Он рванул воротник майки, впуская холодный воздух, и включил передачу. Внедорожник медленно покатился вперед, вклиниваясь в поток машин, которые лениво расползались по заснеженному мосту. — Всё, Умка, выдыхай, — бросил он, не глядя на неё, и покрепче сжал руль. — Праздник продолжается. Сейчас выскочим на набережную, и через десять минут будешь у своего… Договорить он не успел. Олеся, которая только что сидела неподвижно, вдруг бесшумно соскользнула с пассажирского кресла вниз, в пространство для ног. — Ты что творишь? — Бизон покосился вниз, и его сердце пропустило удар.       Олеся ничего не ответила. Она упёрлась коленями в сидение, оказавшись прямо между его ног. Её руки, быстрые и уверенные, легли на его бёдра, а пальцы снова вцепились в ремень, который он только что застегнул. — Леся, отставить! — прорычал он, но голос его предательски дрогнул. — Я за рулём, здесь поток, камеры… — Тише, Боря, — прошептала она, и её горячее дыхание обожгло его через плотную ткань. — Ты же у нас профессионал. Экстремальное вождение — твой профиль. Вот и покажи, как ты держишь дистанцию, когда у тебя… спецзадание на борту. Она с характерным щелчком расстегнула пряжку. В салоне снова воцарился звук расходящейся молнии. Бизон почувствовал, как его член, который ещё не успел толком успокоиться, мгновенно отозвался на её близость, рванувшись навстречу её рукам. — С ума сошла… — выдохнул он, вцепляясь в руль так, что костяшки побелели.       Внедорожник чуть вильнул в полосе, но Боря выровнял его, глядя вперед остекленевшим взглядом. А внизу, в тени торпеды, Олеся уже полностью освободила его. Она медленно, дразняще провела кончиком языка по всей длине, пробуя его на вкус, а затем, широко открыв рот, медленно и глубоко насадилась на него. Бизон издал звук, похожий на стон раненого зверя. Его таз непроизвольно дёрнулся вверх, а нога на педали газа чуть сильнее надавила, заставляя машину рвануть вперёд. — Чёрт… Умка… — прохрипел он, запрокидывая голову и едва не теряя контроль над дорогой. — Ты… ты меня… в кювет загонишь… Олеся продолжала свою работу, ритмично и глубоко заглатывая его, помогая себе руками. Она знала, что он сейчас на пределе, и это осознание доставляло ей почти физическое наслаждение. Она чувствовала, как он пульсирует в её горле, как напрягаются его мощные бёдра под её ладонями. Машина летела по ночному городу, обходя редкие препятствия, а внутри, под прикрытием высокой приборной панели, происходило то, от чего стекла внедорожника снова начали покрываться густым, белым паром.       Бизон чувствовал себя так, будто его засунули в центрифугу: перед глазами мелькали огни Петербурга, фары встречных машин и неоновые вывески, но реальность для него схлопнулась до размеров пространства под рулевой колонкой. Олеся действовала виртуозно, словно проводила тончайшую диверсионную операцию. Она не просто заглатывала его — она использовала всё: мягкость губ, настойчивость языка и ловкость пальцев. Когда её рука скользнула ниже, и она начала ласкать его отяжелевшие яички, одновременно продолжая глубоко принимать его головку, Боря почувствовал, что почва уходит из-под ног. — Умка… блять… — сорвалось с его губ вместе с хриплым, надрывным стоном.       Его пальцы на руле судорожно сжались, и внедорожник опасно прижался к обочине, поднимая вихрь снежной пыли. Бизон буквально вжимался спиной в водительское кресло, его таз непроизвольно подёргивался навстречу её губам. Каждый раз, когда её язык проходил по уздечке, по его телу прошибал ток такой силы, что он на мгновение переставал видеть дорогу. — Ты… ты издеваешься… — прохрипел он, когда она на мгновение отстранилась, чтобы влажно лизнуть его по всей длине, а затем снова заглотила до самого основания, упираясь носом в его пах. Олеся чувствовала его реакцию — слышала этот утробный, почти скулящий стон, чувствовала, как под её ладонями ходят ходуном его мощные мышцы. Это было её триумфальное начало года. Она ласкала его жадно, глубоко, доводя до состояния, когда профессиональный спецназовец превращается в комок оголённых нервов. — Леська, тормози… я сейчас… я прямо тут… — Боря уже не вёл машину, он просто удерживал её в полосе, едва соображая, где право, а где лево. Он чувствовал, как внутри него закипает лава, готовая вырваться наружу. Его стоны становились всё громче, перекрывая звук мотора. Она зашла с тыла, поглаживая его там, где кожа была наиболее чувствительной, и Бизон понял, что через десять секунд его «боекомплект» сдетонирует прямо ей в горло.